Жанр: Философия
Археология знания
...ют для себя
теории, и чего эта теория не сможет добиться, пока в своей первозданной
чистоте не раскроется то поле фактов дискурса, на котором
они возникают.
Но я и не собираюсь делать ничего другого: разумеется, я использую
все данные, чтобы установить первоначальные общности (такие
как психология, медицина или политическая экономия), но не стану
располагать источник наблюдения внутри этих сомнительных единств,
дабы исследовать их внутренние конфигурации и скрытые противоречия.
Я могу прибегнуть к ним только как к временной точке опоры,
чтобы выяснить, какие совокупности они образуют, на каком основании
они занимают ту область, которая специфицирует их в пространстве,
и тот вид непрерывности, который специфицирует их во
времени; по каким законам они формируются, на основании каких
дискурсивных событий выделяются, и, наконец, не являются ли они
во всей своей благоприобретенной индивидуальности и квазиинституциональности
элементами более устойчивых единиц. Я воспользуюсь
теми сойокупностями, которые мне предлагает история, только
для того, чтобы сразу же поставить их под сомнение, чтобы разложить
их и понять, возможно ли эти общности восстановить заново,
но уже на законных основаниях, возможно ли расположить их в пространстве
более общем, которое, рассеяв их внешнюю очевидность,
позволит нам выработать теорию.
Достаточно только оставить в стороне эти непосредственные формы
прерывности, и перед нами откроются беспредельные области,
которые мы в состоянии будем определить, ибо они обусловлены совокупностями
всех актуализированных высказываний (написанных
или произнесенных) в событийном рассеивании и в настойчивости,
соответствующей каждому из них. Прежде, чем со всей определенностью
обратиться к наукам, романам, политическим дискурсам, к
конкретному произведению того или иного автора или даже к книге,
нам необходим материал, который мы могли бы трактовать в его первичной
нейтральности. Этим материалом и будет популяция событий
в пространстве дискурса. Таким образом и появляется замысел чистого
описания дискурсивных событий как горизонта для установ1..
Единицы дискурса
ления единств, которые себя в нем формируют. Это описание легко
отличить от анализа языка. Естественно, что установить лингвистическую
систему мы можем только в том случае, если будем использовать
весь корпус высказываний или собрание всех фактов дискурса;
но речь идет о том, чтобы определить совокупности, имеющие в
данном случае ценность образчика, установить те правила, которые
позволяют конструировать подобные высказывания, даже если их язык
давно исчез и на нем больше никто не говорит, так что мы можем
его восстановить, имея в своем распоряжении только разрозненные
фрагменты. Язык всегда конституирует систему для всех возможных
высказываний - конечную совокупность правил, которая подчиняет
бесконечную множественность представлений. Поле дискурсивных
событий, напротив, является конечным набором совокупностей, ограниченным
уже сформулированными лингвистическими последовательностями:
они бесчислены и, в силу своей множественности, легко
могут завести в тупик любую попытку записи, запоминания или чтения.
Тем не менее, единства, которые они конструируют, не бесконечны.
Вот вопрос, который ставит перед нами анализ языка, касаясь
каких бы то ни было фактов дискурса: в соответствии с какими правилами
может быть сконструировано данное высказывание и, следовательно,
в соответствии с какими правилами могут состояться подобные
высказывания? Описание дискурсивных событий ставит перед
нами иной вопрос: почему такие высказывания возникают именно
здесь, а не где-либо еще?
Итак, очевидно, что описание дискурса противоположно истории
мысли. К тому же, мы можем реконструировать историю мысли, только
исходя из определенных совокупностей дискурса. Но эти совокупности
трактуются таким образом, что мы пытаемся разглядеть
за самими высказываниями либо интенцию говорящего субъекта, активность
его сознания (т. е. то, что он хотел сказать), либо вторжения
бессознательного, происходящие помимо воли говорящего в его речи
или в почти неразличимых зияниях между словами; во всяком случае,
речь идет о том, чтобы заново восстановить другой дискурс, отыскать
безгласные, шепчущие, неиссякаемые слова, которые оживляются доносящимся
до наших ушей внутренним голосом. Необходимо восстановить
текст, тонкий и невидимый, который проскальзывает в зазоры
между строчками и порой раздвигает их. Анализ мысли всегда аллегориячен
по отношению к тому дискурсу, который использует. Его главный
вопрос неминуемо сводится к одному: что говорится в том, что
сказано? Анализ дискурсивного поля ориентирован иначе: как увидеть
высказывание в узости и уникальности его употребления, как определить
условия его существования, более или менее точно обозначить
его границы, установить связи с другими высказываниями, которые
могли быть с ним связаны, -как показать механизм исключения других
форм выражения. Мы вовсе не пытаемся найти по ту сторону
явно данного не внятную болтовню другого дискурса; мы должны
1. Дискурсивные закономерности
показать, отчего он не может быть ничем иным, кроме как .тем, что
он есть, в чем состоит его исключительность, как ему удается занять
среди других и по отношению к другим то место, которое до него
никем не могло быть занято. Основной вопрос такого анализа можно
сформулировать так: в чем состоит тот особый вид существования,
которое раскрывается в сказанном и нигде более?
Необходимо задаться вопросом, какую службу сослужит нам это
отстранение всех допущенных единств, если в целом возникает необходимость
заново обнаружить именно те единства, относительно
которых мы делали вид, будто не собираемся их исследовать? Действительно,
систематическое стирание всех данных единств позволяет
поначалу восстановить в высказывании единичность порождающего
события и показать, что прерывность - не только великий
катаклизм, раскалывающий весь исторический ландшафт, но и просто
факт высказывания, который мы извлекли из разломов истории.
То, на что мы пытаемся обратить внимание - это надсечка, которую
он конструирует, это ни к чему не сводимое - пусть и самое незначительное
- становление. Банальное настолько, насколько это допустимо,
незначительное в той мере, в какой мы себе это представляли,
забытое после своего появления так быстро, как только это
возможно, мало понятное и неверно понятое,- высказывание всегда
является таким событием, которое ни язык, ни смысл не в состоянии
полностью исчерпать. Это необычное событие: во-первых, потому,
что оно связано с письмом или речевой артикуляцией и, в то же время,
раскрывается в самом себе как остаточное существование в поле
памяти или в материальности манускриптов, книг и вообще любой
формы регистрации; во-вторых, потому, что оно остается единым,
и, вместе с тем, открытым повторениям, трансформациям, реактивациям;
наконец, потому, что определено не только провоцирующей
его ситуацией и следствиями, но и (с учетом различных модальностей)
теми высказываниями, которые ему предшествуют или его сопровождают.
Однако, если мы и беремся, касаясь языка и мышления, изолировать
инстанции событий высказывания, то вовсе не для того, чтобы
поднять пыльную завесу фактов. Мы должны быть уверены в том,
что не свяжем объект нашего исследования с синтетическими операциями
чисто психологического толка - раскрытие намерений автора,
уяснение формы его духа, определение степени строгости его
мысли, описание тем, которые его преследуют, замыслов, проходящих
красной нитью через его существование и придающих ему значение.
Мы можем выйти к другим формам закономерности и другим
типам связи. Например, к таким, как соотношения высказываний (даже
если соотношения эти не осознаны самим автором или речь идет
о высказываниях, которые принадлежат разным авторам, между собой
никак несвязанным); к таким, как отношение между группами
высказываний, установленных подобным образом (даже если эти груп1.
Единицы дискурса
пы относятся к разным - и даже не соседствующим - областям,
обладают различным формальным уровнем и не имеют общего места
установленного обмена); к таким, как отношения между высказываниями
или группами высказываний и событиями иного порядка (техника,
экономика, социология, политика). Выявить во всей своей чистоте
то пространство, где разворачиваются дискурсивные события,-
это не значит установить его в непреодолимой изоляции; вместе с
тем это и не попытка замкнуть его на самом себе, а напротив, стремление
освободиться, что позволит описать в нем и вне его все многообразие
отношений.
Третье преимущество такого описания фактов дискурса: освобождая
их от всех групп, которые объединяют любые естественные, непосредственные
и универсальные общности, мы получаем возможность
описать другие единства (правда, на сей раз в совокупности
принятых решений). Если только мы четко определим условия их функционирования,
то тогда можно будет на законных основаниях, исходя
из корректно описанных связей, конституировать такие дискурсивные
совокупности, которые, будучи несокрытыми, вместе с тем,
оставались бы невидимыми. Очевидно, что эти связи никогда бы не
были сформулированы из них самих в рассматриваемые высказывания
(в отличие, например, от тех явных связей, которые заданы и
проговорены самим дискурсом, когда он принимает форму романа,
или обращается в последовательность математических теорий). Однако
они вовсе не образуют никакого скрытого дискурса, который
бы изнутри оживлял дискурс манифестируемый; все это не интерпретация
фактов дискурса, которая могла бы пролить на них свет,
но анализ их существования, преемственности, функционирования,
взаимной детерминации, независимых или взаимокоррелирующих
изменений.
Но, разумеется, без определенных ориентиров нам не удалось бы
описать все связи, которые можно выявить подобным образом. Необходимо
с самого начала договориться о временных делениях, наметить
тот исходный регион, который в случае необходимости будет
отвергнут или реорганизован нашим анализом. Как можно описать'
этот регион? С одной стороны, необходимо эмпирически выбрать такую
область, где связи могут быть весьма многочисленными, неустойчивыми,
но относительно легко описанными, и установить, в каком
другом регионе дискурсивные события представляются менее связанными
друг с другом, какими отношениями (менее проясненными,
нежели те, что мы обозначаем общими терминами науки) это определяется?
Но, с другой стороны, шансы осознать в высказывании не
особенности формальной структуры и не законы конструирования,
а характерные черты существования и правила появления, возрастают,
если мы обращаемся к группам дискурса, формализованным
в меньшей степени, так что высказывания здесь порождаются не только
с помощью правил синтаксиса. Можно ли пребывать в увереннос1.
Дискурсивные закономерности
ти, что нам удастся таких единиц, как произведение, и таких категорий,
как влияние, если мы не изберем с самого начала области,
достаточно обширные, и временные последовательности, достаточно
свободные? Наконец, как убедиться в том, что мы не позволили себе
задержаться во всех этих столь мало осмысленных общностях, соотнесенных
с говорящим индивидуумом, с субъектом дискурса, с автором
текста,- короче говоря, со всей этой массой антропологических
концептов? Можно ли избавиться от всего этого, не исследуя
совокупности тех высказываний, которыми эти концепты порождены
- совокупности, которые мы избрали в качестве "объекта" для
субъекта дискурса (их собственного субъекта) и которые пытались
развернуть как поле знаний?
Так обнаруживается особое положение фактов, связанных с теми
дискурсами, о которых можно сказать (очень схематично), что
они определяют "науки о человеке". Но все это не более чем привелегия
начального этапа нашего исследования. Нам необходимо запомнить
две вещи: во-первых, анализ дискурсивных событий отнюдь
не ограничивает их область; во-вторых, наше членение этой области
не может считаться ни окончательным, ни единственно возможным;
речь идет о выполнении той предварительной работы, которая поможет
нам выявить отношения, способные упразднить изначально
установленные границы.
2. ФОРМАЦИЯ ДИСКУРСА
Теперь я готов приняться за описание отношений между высказываниями.
Моя цель - не допустить в качестве объекта исследования
ни одно из тех дискурсивных единств, которые обычно
находятся в моем распоряжении. Вместе с тем, я не намерен пренебрегать
всевозможными формами прерывности, выемки, порога или
предела. Я решился описывать высказывания в поле дискурса и все те
отношения, которые они порождают. Очевидно, на моем пути возникают
две группы проблем: первая связана с неверным пониманием того,
что я имею в виду, когда говорю о высказывании, событии или дискурсе
(к этому мы вернемся несколько после); вторая же возникает, когда мы
касаемся отношений между высказываниями (в том числе теми, которые
мы определили как временные и наиболее очевидные).
Так, существуют легко датируемые высказывания, которые непосредственно
связаны с появлением политической экономии, биологии,
или даже психопатологии; наряду с ними существуют высказывания,
возраст которых точно неопределим, но насчитывает многие
тысячелетия, и связаны они с грамматикой и медициной. Но что же
такое эти общности? Можем ли мы сказать, что обследование душевнобольных
проводилось, например, Виллиссом или клиникой Шарко
в рамках одного и того же дискурса? Что новации Пэтти находятся
в том же континуум, что и эконометрия Ньюмена? Что анализ
суждений, который проводили грамматисты Пор-Рояля находится
в той же сфере, что и установление чередования гласных в индоевропейских
языках? Что такое медицина? грамматика? политическая
экономия? Что это, как не ретроспективно установленные общности,
благодаря которым наука создает иллюзию своего прошлого? Быть
может это всего лишь формы, раз и навсегда определенные, но, вместе
с тем, суверенные и развивающиеся во времени? Какого рода отношения
возможны между высказываниями, составляющими столь
привычным и настойчивым образом все эти загадочные образования?
Вот первая гипотеза - на наш взгляд, весьма правдоподобная и
легко поддающаяся проверке: различные по форме и рассеянные во
времени совокупности образуют те высказывания, которые соотносятся
с одним и тем же объектом. Так, высказывания, применяемые
2 6-250 33
1. Дискурсивные закономерности
в психологии, связаны со всеми теми объектами, которые по-разному
вырисовываются в индивидуальном или социальном опыте и в целом
обозначаются понятием "безумие" или "душевная болезнь". Но
мы довольно быстро столкнемся с тем, что единство такого объекта
как "безумие" не определяет всей совокупности высказываний и не
позволяет установить между ними одновременно описуемые и устойчивые
отношения. Это происходит по двум причинам. Разумеется, было
бы ошибкой вопрошать безумие о скрытом содержании его безгласной
и замыкающейся на самое себе истины и о смысле его бытия;
психические заболевания были сведены в совокупность из всего того,
что было сказано о них в группе высказываний, которые эти заболевания
именовали, разделяли, описывали, объясняли, из всего того,
что они сообщали о собственном развитии, из всего того, что ими
было определено как различия, корреляции,- и, возможно, эти высказывания,
артикулируя, подготавливали слово того дискурса, который
рассматривали в дальнейшем как свой собственный. Однако
существует нечто более важное: эта совокупность высказываний далека
от того, чтобы быть соотнесенной с одним и тем же сформированным
раз и навсегда объектом и до бесконечности сохранять его
в качестве своего идеального неисчерпаемого горизонта. Объект, который
в медицинских высказываниях XVII и XVIII вв. был задан как
их коррелят, оказывается не тождественным тому объекту, который
скрывается за юридическими положениями или даже за мерами полицейского
характера; подобным же образом все объекты психопатологического
дискурса претерпели изменения от Пинеля или Эскуриоля
до Блеле,- во всех этих случаях речь идет о совершенно
различных болезнях и совершенно различных больных.
Может быть, во всем этом многообразии объектов, которые мы
не сочли возможным допустить в наше исследование как вероятную
общность, способную конституировать совокупность высказываний,
нам необходимо обозначить собственно "дискурс безумия". Может
быть необходимо было удерживаться в границах той группы высказываний,
которая имеет однозначный объект: дискурс меланхолии
или невроза. Но тогда сразу бросилось бы в глаза то, что каждый
из этих дискурсов устанавливает, в свою очередь, собственный объект
и разрабатывает его вплоть до окончательной трансформации.
Таким образом, задача состоит в том, чтобы уяснить, не образованы
ли единства дискурса тем пространством, где умножаются и беспрестанно
изменяются различные объекты; не будут ли в таком случае
особые отношения, позволяющие индивидуализировать совокупности
высказываний, касающихся безумия, условием и одномоментного,
и последовательного появления различных, уже поименованных,
описанных и проанализированных субъектов, о которых вынесены
определенные суждения. Единство дискурсов безумия не будет основываться
на существовании такого объекта как "безумие" или конституировать
единый горизонт объективности: все это было бы иг2.
Формация дискурса
рои правил, которые открывают в течение данного периода возможность
появления объектов,- разделенных по мере их дискриминации
и подавленности, дифференциированных в каждодневных практиках,
в юриспруденции, в религиозной казуистике, в медицинской диагностике,
представленных в патологических описаниях и связаных с
медицинскими кодами ли рецептами, с лечением, врачебным уходом
и заботами. Но, помимо всего прочего, дискурс безумия будет игрой
правил, которые определяют трансформации различных объектов, их
нетождественность, пронизывающую время, их разрывы и внутреннюю
прерывность, опровергающую неизменность. И вот пародокс: определение
совокупностей высказывания в их индивидуальном содержании
состоит в описании рассеивания объектов, в схватывании все разделяющих
пробелов, в установлении упорядочивающей дистанции,- во всем
том, что можно было бы назвать законом перераспределения.
Второй путь определения группы связей между высказываниями
пролегает через выяснение их формы и типов сцепления. Я думаю,
что такие науки, как медицина, начиная с XIX в. скорее характеризуются
стилем, нежели объектами,- стилем как неизменным характером
актов высказывания. С самого начала медицина была в большей
мере конструирована не совокупностью традиций, наблюдений или
единообразными предписаниями, а всем корпусом знаний, которыми
обусловлены и единый взгляд на вещи, и деления в общем перцептивном
поле,- один и тот же анализ факта патологии, основывающийся
на видимом пространстве тела, единая система транскрипции того, что
мы воспринимаем в сказанном (вокабулярий, игра метафор). Мне кажется,
что медицина возникала как ряд описательных высказываний.
Теперь же необходимо проститься с этой исходной гипотезой и попытаться
понять, что клинический дискурс был совокупностью гипотез о
жизни и смерти, об этических предпочтениях и терапевтических предписаниях,
сводом цеховых уложений и пропедевтитических моделей,
с одной стороны, и совокупностью описаний - с другой. Поэтому
все вышеперечисленное не может быть абстрагировано Друг от Друга,
и описательные высказывания были здесь лишь одним из видов
формулировок, представленных в медицинском дискурсе. Необходимо
осознать, что подобные описания непрестанно смещались в ту или
иную сторону,- потому ли, что от Биша вплоть до судебной психиатрии
оказались смещенными последовательности диагностики, потому
ли, что от визуального осмотра, аскультации и пальпации, совершился
переход к микроскопу и биотестам (что, в свою очередь,
привело к полному изменению систем информации), потому ли, наконец,
что от простой клинико-анатомической соотнесенности до чистого
анализа психопатологических процессов лексиконы знаков и их
расшифровка были полностью преобразованы,- а может быть и потому,
что сама медицина перестала быть областью регистрации и интерпретации
данных, поскольку рядом с ней и вне ее собиралась вся
документальная масса, все факторы, определяющие взаимоотношения,
2* 35
1. Дискурсивные закономерности
все техники анализа, которые изменили ее место наблюдающего
субъекта по отношению к больному.
Все эти изменения, которые, может быть, и привели нас сегодня
к порогу новой медицины, происходили в медицинском дискурсе в течение
всего XIX в. Если бы мы хотели определить этот дискурс кодифицированной
и нормированной системы высказываний, то, в первую
очередь, нам бы потребовалось получить сведения о том, что эта медицина,
которая для своего обоснования ничем не смогла воспользоваться,
кроме некоторых формулировок Биша и Лаэнне, распалась
сразу же по своем появлении. Если и существует единство, то принцип
его организации состоит не в какой-то одной определенной форме
высказывания. Но не будет ли данное единство не только совокупностью
правил, открывающих возможность (одновременно или последовательно)
для чистого перцептивного описания, но и наблюдением,
использующим различные инструменты, записи лабораторных
опытов, статистические, демографические и эпидемологические данные,
организационные требования и терапевтические предписания?
Существование этих рассеянных и однородных высказываний, система,
которая регулирует их перераспределение, точки опоры, которые они
находят друг в друге, способы, которыми они имплицируются и исключаются,
изменения, которым они подвержены, и так же их взаимодействия,
расположения и замещения,- все это неизбежно подлежит
определению и индивидуализации.
А вот иное направление поисков, иная гипотеза: не можем ли мы
установить в определенной системе постоянных и устойчивых концептов
такие группы высказывания, которые бы оказывались вовлеченными
в эту систему? Например, не основывается ли анализ языка
и грамматики в классическую эпоху (вплоть до конца XVIII в.) на
определенном количестве концептов, содержание и использование
которых было определено раз и навсегда: концепт суждения определяется
как общая и нормативная форма всей фразы, концепты субъекта
и атрибута объединяются в более общей категории имени, концепт
глагола применяется в качестве эквивалента концепта логической
связки, концепт слова трактуется как знак представления. Таким
образом мы можем установить концептуальную архитектонику классической
грамматики. Впрочем, здесь еще, вероятно, слишком рано
говорить о пределах, ведь едва ли возможно описать подобными средствами
исследования, проводившиеся учеными Пор-Рояля: довольно
скоро им пришлось бы столкнуться с появлением новых концептов,
некоторые из которых, возможно, появились из тех, что уже существовали,
другие окажутся родственными по отношению к ним, а третьи
совершенно несовместимыми. Понятие прямого и инверсионного
синтаксического порядка, понятие дополнения (введенное в XVIII в.
Бовэ), несомненно, могут быть интегрированы в концептуальную систему
Пор-Рояля. Но идея о том, что звуки обладают самостоятельным
экспрессивным значением, или концепция примитивного знания,
"т
^'--^si.."^
2. формация дискурса
содержащегося в словах, которые туманно передают его, или понятие
регулярности в изменениях согласных, или концепт глагола как
простого имени - все это оказывается решительно несовместимым
с теми совокупностями концептов, которые могут быть использованы
Лансело или Дюкло. Возможно ли в таком случае допустить, что
грамматика только внешне представляет собой устойчивую фигуру,
и все эти совокупности высказываний, анализы описания, следствия,
заключения, которые в таком виде существовали уже не одно столетие,
суть не более, чем ложные общности? Но, может быть, мы сумеем
раскрыть дискурсивные единицы, если будем продолжать свои
поиски вне устойчивых концептов, в области их одновременного и
последовательного появления, отстранения и той дистанции, которая,
разъединяя, делает их несовместимыми. Тогда больше не будет
необходимости в составлении систем наиболее общих и абстрактных
концептов дабы отдать себе отчет в природе всех остальных и внести
их в одно и то же мыслительное пространство. Теперь перед нами
стоит задача осмыслить условия их появления и рассеивания.
И, наконец, четвертый возможный способ сгруппировать высказывания,
описать их сцепления и выявить те единые формы, в которых
они полагаются, исходя на сей раз из тождественности тем. В
таких открытых для любой полемики науках как экономика или биология,
таких восприимчивых к философским и нравственным веяниям,
пытающихся поставить на службу даже политику - в таких
науках, не согрешив против истины, можно допустить существование
тематики, способной увязывать и оживлять совокупности дискурса,
точно организм, имеющий собственные потребности, внутренние
силы и способность сохранения. Может ли, например, называться
общностью все то, что от Бюффона до Дарвина составляло тему эволюции,-
тему, скорее философскую, нежели научную, сродни более
космологии, нежели биологии, уводящую в направлении, противоположное
тому, которое означивается, раскрывается и объясняется полученными
результатами, тему, которая всегда предполагает больше,
нежели мы знаем, и всегда понуждает исходя из этого принципиального
выбора переводить в дискурсивное знание то, что первоначально
существовало как гипотеза или требование? Можем ли мы
подобным образом говорить о теме физиократов? Постулируемая до
всякого анализа и за любыми провозглашениями, их идея содержит
в себе представление о естественном характере тройной земельной ренты
и, следовательно, допускает примат экономики и политики в отношении
земельной собственности. Эта тема исключает любой анализ
индустриального производства и, напрот
...Закладка в соц.сетях
