Жанр: Философия
Логика смысла
...ся. Только совсем недавно
предположение о связи между раной кастрации и трещиной, полагающей мысль, или
между сексуальностью и мыслью как таковой перестали считать чем-то комичным. Нет
ничего комичного (или грустного) в той одержимости, какой отмечен путь
мыслителя. Это вопрос не причинности, а скорее географии и топологии. Это не
значит, что мысль думает о сексуальности, или что мыслитель размышляет о браке.
Именно мысль является метаморфозой пола, а мыслитель — метаморфозой супружеской
пары. От пары к мысли — хотя мысль переиначивает пару в диаду и совокупление.
От кастрации к мысли — хотя мысль переиначивает кастрацию в церебральную
трещину и абстрактную линию. Точнее говоря, фантазм движется от фигуративного к
абстрактному; он начинает с фигуративного, но должен продолжится в абстрактном.
Фантазм — это процесс полагания бестелесного. Это машина для выделения
некоторого количества мысли, для распределения разницы потенциалов на краях
трещины и для поляризации церебрального поля. Когда он возвращается к своему
внешнему началу (смертельной кастрации), он всегда заново начинает свое
внутреннее начало (движение десексуализации). В этом смысле фантазм обладает
свойством приводить в контакт друг с другом внутреннее и внешнее и объединять их
на одной стороне. Вот почему он служит местом вечного возвращения. Он без конца
пародирует рождение мысли, он начинает новую десексуализацию, сублимацию и
символизацию, втянутые в акт этого порождения. Без таких внутренних репетиций
начала, фантазм не смог бы со288
МЫСЛЬ
брать воедино другое свое, внешнее начало. Риск, очевидно, состоит в том, что
фантазм отступает к наибеднейшей мысли, к ребячески-незрелым чрезмерным
ежедневным мечтам "про" сексуальность всякий раз, когда он не удерживается на
своей отметке и снижается, то есть всякий раз когда он отступает "в-между" двух
поверхностей. Но есть и триумфальный путь фантазма — тот путь, который указан
Прустом. От вопроса "Должен ли я жениться на Альбертине?" до проблемы
произведения искусства, которое еще надо создать, — вот путь, где разыгрывается
спекулятивное совокупление, и который начинается с сексуальной пары и повторяет
путь божественного творения. Почему триумф? Что это за вид метаморфозы, когда
мысль выдает (или переиначивает) то, что проецируется по поверхности ее
собственной десексуализованной энергией? Ответ состоит в том, что мысль делает
это под маской События. Она делает это при помощи той части события, которую нам
следовало бы назвать неосуществимой именно потому, что она принадлежит мысли и
может осуществляться только мыслью и в мысли. Тогда возникают агрессия и
прожорливость, превосходящие все, что происходило в глубине тел, желания,
любовь, образование пар, совокупления и намерения, превосходящие все, что
происходит на поверхности тел; и наконец, бессилие и смерть, превосходящие все,
что могло бы произойти. В этом бестелесное великолепие события как той сущности,
которая адресует себя мысли и которая одна может вызвать ее — сверх-Бытие.
Мы рассуждали так, словно о событии можно говорить сразу после того, как
результат отделен и отличен от действий и страданий, которые его порождают, и от
тел, в которых он осуществляется. Но это не вполне точно, нужно подождать до
второго экрана, а именно, до метафизической поверхности. До этого момента для
представления событий имелись только симулякры, идолы и образы, а не фантазмы.
Чистые события суть результаты, но результаты второй степени. Верно, что фантазм
воссоединяет и восстанавливает все в возвращении своего собственного движения,
но при этом все изменяется. Дело не в том, что обновление стало духов289
ЛОГИКА СМЫСЛА
ным обновлением, а совокупление — это жест духа. Но всякий раз происходило
высвобождение гордого и блестящего глагола, отличного от вещей и тел, положений
вещей и их качеств, их действий и страданий: так, глагол зеленеть, отличный от
дерева и его зелености, глагол поедать (или "быть съеденным"), отличный от пищи
и ее потребительских качеств, или глагол совокупляться, отличный от тел и их
полов — это вечные истины. Короче, метаморфоза — это освобождение
несуществующей сущности в каждом положении вещей и освобождение инфинитива в
каждом теле и качестве, каждом субъекте и предикате, каждом действии и
страдании. Метаморфоза (сублимация и символизация) для каждой вещи состоит в
освобождении aliquid'a, который является ноэматическим атрибутом и тем, что
может быть ноэтически выражено, вечной истиной и парящим над телами смыслом.
Только здесь умереть и убить, кастрировать и быть кастрированным, сохранить и
вызвать, ранить и удалиться, пожирать и быть пожранным, интроецировать и
проецировать — становятся чистыми событиями на трансформирующей их
метафизической поверхности, где из них выводится инфинитив. Ради единственного
выражающего их языка и под единственным "Бытием", в котором они мыслятся, все
события, глаголы и выражае-мое-атрибуты коммуницируют в своей выделенности как
единое [целое]. Фантазм возвращает все на эту новую плоскость чистого события,
причем в той символической и сублимированной части, которая не поддается
осуществлению. Подобным же образом он черпает из этой части силы для
ориентирования своих осуществлений, для удваивания их и для проведения их
конкретного контр-осуществления. Ибо событие должным образом вписано в плоть и в
тело вместе с волей и свободой, подобающими терпеливому мыслителю, только
благодаря этой бестелесной части, в которой заключен их секрет — то есть
принцип, истина, конечность и квази-причина.
Значит, кастрация занимает совершенно особое положение между тем, результатом
чего она является, и тем, что она вынуждает начаться. Но не одна лишь кастрация
висит в пустоте, замкнутая между телесной поверхностью сексуальности и
метафизической поверхностью мысли. Фактически, именно полная сексуальная
поверхность является посредником между физической
290
МЫСЛЬ
глубиной и метафизической поверхностью. Ориентированная в одном направлении,
сексуальность может смести на своем направлении все: кастрация ответно реагирует
на сексуальную поверхность, из которой она исходит и которой она все еще
принадлежит своим следом; она разбивает эту поверхность, заставляя ее
воссоединиться с фрагментами глубины. И более того, сексуальность препятствует
сколько-нибудь успешной сублимации, любому развитию метафизической поверхности и
вызывает осуществление бестелесной трещины в самых сокровенных глубинах тела,
смешения ее со Spaltung глубины. Кроме того, сексуальность вынуждает мысль
коллапсировать в точку ее импотенции или на линию ее эрозии. Но ориентированная
в другом направлении сексуальность может проецировать все: кастрация
переоформляет метафизическую поверхность, которой она дает начало и к которой
она уже принадлежит благодаря высвобождаемой десексуализованной энергии, она
проецирует не только сексуальное измерение, но и измерения глубины и высоты на
эту новую поверхность, в которую вписаны формы их метаморфоз. Первая ориентация
должна быть определена как ориентация психоза, вторая — как ориентация успешной
сублимации. Между ними мы обнаруживаем все неврозы двусмысленного характера
Эдипа и кастрации. То же самое и со смертью: нарциссическое Я рассматривает ее с
двух сторон согласно двум фигурам, описанным Бланшо, — личная и наличная
смерть, которая разрушает эго и "противоречит" ему, когда она оставляет его на
произвол деструктивных влечений глубины и ударов извне; но кроме того безличная
и неопределенная смерть, которая "дистанцирует" эго, вынуждая его высвобождать
сингулярности, которые оно содержит, и поднимая его до инстинкта смерти на
другой поверхности, где "некто" умирает, и где смерть никогда не наступает и не
кончается. Вся биопсихическая жизнь — это вопрос измерений, проекций, осей,
вращении и сворачиваний. Какой же путь следовало бы избрать? На какую сторону
все собирается упасть, свернуться или развернуться? Эрогенные зоны уже втянуты в
сражение на сексуальной поверхности — в сражение, в котором генитальная зона
считается арбитром и миротворцем. Но генитальная зона сама служит ареной более
широкого контекста на
ЛОГИКА СМЫСЛА
уровне рода и всего человечества: контекста рта и мозга. Рот — это не только
поверхностная оральная зона, но также и орган глубины — рот-анус, выгребная
яма, интроеци-рующая и проецирующая каждый кусочек. Мозг — это не только
телесный орган, но также и индуктор невидимой, бестелесной и метафизической
поверхности, на которой записываются и символизируются все события4. Между
такими ртом и мозгом все и происходит, колеблется и получает свою ориентацию.
Только победа мозга, если таковая имеет место, освобождает рот для говорения,
освобождает его от экскрементальной пищи и удаляющихся голосов и питает его
всеми возможными словами.
______________
3 Именно Эдмонд Перре с эволюционистской точки зрения явно сформулировал теорию
"конфликта между ртом и мозгом". Он показал, как развитие нервной системы
позвоночных ведет к тому, что мозговые окончания занимают то место, где у
кольчатых находится рот. Он исследовал понятие позы, чтобы объяснить эти
ориентации и изменения положения и статуса. Он применил метод, начало которому
положил Джефрой Сент-Элер, — метод идеальных сгибаний,-- комбинирующий сложным
образом пространство и время. см. "L'Origine des embranchements du regne
animal", Scientia, mai 1918.
Биологическая теория мозга всегда указывала на его поверхностный характер
(эктодермическое происхождение, природа и функция поверхности). Фрейд закрепил
это обстоятельство и вывел из него очень важные следствия в работе По ту сторону
принципа удовольствия, гл.4. Современные исследования настаивают на связи между
областями проекций мозговой коры и топологическим пространством. "На деле
проекция превращает евклидово пространство в топологическое, так что кортекс
нельзя представить адекватно средствами евклидовой геометрии. Строго говоря, нет
нужды обсуждать проекцию в связи с корой мозга, хотя здесь и может быть
геометрический смысл у термина, который применяется к небольшим областям.
Скорее, следовало бы говорить так: превращение евклидова пространства в
топологическое пространство", в опосредующую систему связей, восстанавливающую
евклидовы структуры (Simondon, op.cit., p.262). Именно в этом смысле мы говорим
о превращении физической поверхности в метафизическую, или об индуцировании
первой на вторую. Итак, мы можем отождествить церебральную и метафизическую
поверхности: речь идет вовсе не о материализации метафизической поверхности, а о
проецировании, превращении и индуцировании самого мозга.
Тридцать вторая серия: различные виды серий
Мелани Клейн отмечает, что между симптомами и сублимациями должна существовать
промежуточная серия, соответствующая случаям менее успешной сублимации. Но вся
сексуальность в целом и есть некая "менее успешная" сублимация: она — нечто
промежуточное между симптомами телесной глубины и сублимациями бестелесной
поверхности; и именно в этом промежуточном состоянии она организуется в серии на
своей собственной промежуточной поверхности. Глубина не организуется в серии.
Расчленение ее объектов и недифференцированная полнота тела, которую она
противопоставляет расчлененным объектам, спасает ее от пустоты. С одной стороны,
она являет собой блоки сосуществования, тела без органов или слова без
артикуляции; с другой стороны, она представляет последовательности частичных
объектов, связанных только общим свойством быть отделимыми и расчленяемыми,
интроецируемыми и проецируемыми; взрывающимися и приводящими к взрыву (такова,
например, знаменитая последовательность грудь-пища-экскремент-пенис-реб¦нок).
Эти два аспекта — последовательность и блок — представляют формы, которые
принимаются в глубине, соответственно, смещением и сгущением внутри шизоидной
позиции. Серии начинаются именно с сексуальности, с освобождения, так сказать,
сексуальных влечений, потому что сериальная форма — это поверхностная
организация.
Значит, в рассмотренных ранее различных моментах сексуальности нужно различать и
очень разные виды серий. Прежде всего, существуют эрогенные зоны пре-генитальной
сексуальности: каждая из них организуется в серию, сходящуюся к сингулярности,
представленной
ЛОГИКА СМЫСЛА
чаще всего отверстием, окруженным слизистой оболочкой. Сериальная форма
закладывается на эрогенной зоне поверхности, поскольку последняя определяется
расширением сингулярности или — что по сути одно и то же — распределением
разницы потенциала и интенсивности, обладающей максимумом и минимумом (серия
заканчивается около точки, которая зависит от другой серии). Значит, сериальная
форма на эрогенных зонах опирается на математику сингулярных точек и физику
интенсивных количеств. Но каждая эрогенная зона поддерживает серии еще и
по-другому: на этот раз речь идет о серии образов, проецируемых по зоне, то есть
о серии объектов, способных обеспечить зоне аутоэротическое удовлетворение.
Возьмем, к примеру, объекты сосания и образы оральной зоны. Каждый из них
становится соразмерен всей области частичной поверхности и пробегает ее,
обследуя отверстия и поля интенсивности от максимума к минимуму и обратно. Эти
объекты организуются в серию согласно тому способу, каким они делаются
соразмерными (леденец, например, или жевательная резинка, поверхность которых
увеличивается из-за того, что их разгрызают или, соответственно, растягивают).
Но они организуются еще и в соответствии со своим происхождением, то есть в
соответствии с тем целым, из которого они извлекаются (другая область тела, иная
личность, внешний объект или репродукция некоего объекта, игрушка и так далее),
а также в соответствии со степенью их отстояния от первоначальных объектов
пищеварения и деструктивных влечений, от которых сексуальные влечения только что
освободились'. В каждом из этих смыслов серия, связанная с эрогенной зоной,
обладает, по-видимому, простой формой, является однородной и дает начало синтезу
последовательности, которая при этом может сокращаться, и во всяком слу______________
1 Внешне объект может быть тем же самым: грудь, например. Он также может
казаться одним и тем же для различных зон, например, в случае пальца. В любом
случае, грудь как внутренний частичный объект (всасывание) нельзя смешивать с
грудью как поверхностным образом (сосание). Нельзя также смешивать пальцы, как
образы, проецируемые на оральную зону или на анальную зону и т.д.
РАЗЛИЧНЫЕ ВИДЫ СЕРИЙ
чае полагает простое соединение [коннекцию]. И во-вторых, проблема фаллической
координации эрогенных зон явным образом усложняет сериальную форму: ведь серии
продолжают одна другую и сходятся к фаллосу как образу, налагаемому на
генитальную зону. Эта ге-нитальная зона обладает своей собственной серией. При
этом она неотделима от сложной формы, подчиняющей ей неоднородные серии, так что
теперь на место однородности приходит условие непрерывности и схождения. Это
дает начало синтезу сосуществования и координации и задает конъюнкцию
подчиненных серий.
В-третьих, мы знаем, что фаллическая координация поверхностей с необходимостью
сопровождается Эдипо-выми делами, которые, в свою очередь, акцентируют образы
родителей. Следовательно, в собственно эдипо-вом развитии эти образы входят в
одну или несколько серий — в неоднородную серию с чередующимися терминами --
отцом и матерью, или же в две сосуществующие серии, материнскую и отцовскую,
например: раненая, восстановленная, кастрированная и кастрирующая мать;
исчезающий, вспоминаемый, убиваемый и убивающий отец. Более того, эта или эти
Эдиповы серии вступают в связь с прегенитальными сериями, соответствующими им
образами и даже с группами и лицами, из которых эти образы извлекаются. Именно в
рамках этого отношения между образами различного происхождения — Эдипо-выми и
прегенитальными — вырабатываются условия "выбора внешнего объекта". Не
следовало бы слишком уж подчеркивать важность этого нового момента и отношения,
поскольку на них держится фрейдистская теория события или, скорее, двух серий
событий. Эта теория прежде всего говорит о том, что травматизм предполагает
существование по крайней мере двух независимых событий, разделенных во времени
— одно из детства, а другое из периода половой зрелости, — между которыми
происходит некий резонанс. В ином аспекте эти два события представляют собой две
серии — одна прегенитальная, другая Эдипова — с резонансом в виде процесса
фантазма2. Следовательно, в нашей терминоло___________________________________________________________________
2 Следует отметить, что Фрейд использует слово "серия" как при представлении им
полного Эдипова комплекса, состоящего из четырех элементов (Я и Оно, гл.3), так
и в связи со "всей теорией выбора объекта (Три очерка по теории сексуальности,
очерк 3).
В связи с концепцией двух событий и двух серий сошлемся на комментарии Лапланша
и Понталиса в "Fantasme originair, fantasme des engines, origine du fantasme",
pp. 1839-1842, 1848-1849. Существенно, что первая или прегенитальная стадия
(например, наблюдение за коитусом в полуторалетнем возрасте у Человека-Волка) не
должна пониматься как таковая. Как говорят Лапланш и Понталис, первая стадия и
соответствующие прегенитальные образы моментов перехода к ауто-эротизму".
ЛОГИКА СМЫСЛА
гии речь, собственно говоря, идет не о событиях, а о двух сериях независимых
образов, посредством резонанса которых в фантазме только и высвобождается
Событие. Первая серия не несет в себе "постижения" данного события, потому что
она строится согласно закону частичных прегенитальных зон, и потому что только
фан-тазм — в той степени, в какой он заставляет две серии резонировать сообща,
— достигает такого постижения. Постигаемое событие не отличается от самого
резонанса (в силу этого оно не смешивается ни с одной из двух серий). Как бы то
ни было, существенен именно резонанс двух независимых и разнесенных по времени
серий.
Здесь мы оказываемся перед третьей фигурой сериальной формы. Ведь теперь мы
рассматриваем действительно неоднородные серии, которые уже, однако, не отвечают
условиям непрерывности и схождения, обеспечивавшим их конъюнкцию. С одной
стороны, они расходятся и резонируют только при этом условии; с другой, они
задают разветвленные дизъюнкции и запускают дизъюнктивный синтез. Причину этого
можно усмотреть в двух экстремумах сериальной формы. Дело в том, что сериальная
форма вводит в игру образы. Но как бы ни были неоднородны образы — будь то
прегенитальные образы частичных зон или же родительские образы Эдипа, — их
общее начало, как мы видели, лежит в идоле или в хорошем объекте, утраченном и
исчезающим в высоте. Прежде всего, именно этот объект делает возможным
превращение глубины в частичные поверхности и освобождение таких поверхностей и
сопутствующих им образов. Но этот же самый объект в образе хорошего
РАЗЛИЧНЫЕ ВИДЫ СЕРИЙ
пениса проецирует фаллос как образ на генитальную зону. И наконец, именно этот
объект задает материю и качество родительских Эдиповых образов. Значит, по
крайней мере можно было бы сказать, что рассматриваемые серии сходятся в
направлении хорошего объекта высоты. Однако это вовсе не так: хороший объект
(идол) функционирует лишь постольку, поскольку утрачивается и исчезает в высоте,
которая и задает присущее ему измерение. В силу этого он всегда действует только
как источник дизъюнкций, как источник испускания и высвобождения альтернатив,
унося в свое уединение тайну совершенного, высшего единства. Ранее мы определяли
его следующим образом: раненое-невредимое, присутствие-отсутствие. Начиная с
маниакально-депрессивной позиции, он навязывает эго альтернативу именно в этом
духе: моделировать себя по хорошему объекту или отождествлять себя с плохими
объектами. Более того, когда он дает возможность распространяться частичным
зонам, он полагает их только в качестве разъединенных и разобщенных — до того
пункта, где они обнаруживают, что сходятся только к фаллосу. И когда он задает
родительские образы, он делает это опять посредством разъединения своих
собственных аспектов, распределяя их по альтернативам, которыми снабжаются
чередующиеся термины Эдиповых серий, упорядочивая их вокруг образа матери
(раненой и подлежащей исцелению) и образа отца (исчезающего и возвращающегося).
Значит, только фаллос может служить инстанцией схождения и координации;
проблема, однако, в том, что он сам вовлекается в Эдипово разъединение. Более
того, ясно видно, что он уклоняется от своей роли, если обратиться к другому
концу цепи — теперь уже не к происхождению образов, а к их общему рассеиванию
по ходу эволюции Эдипа.
Дело в том, что в своей эволюции и на линии, которую он прочерчивает, фаллос
всегда помечает излишек и недостаток, качаясь от одного к другому и даже являясь
обоими сразу. Он является существенно излишком, проецируясь на генитальную зону
ребенка, дублируя его пенис и вдохновляя его Эдипово предприятие. Но он
выступает существенно как недостаток и изъян, ко297
ЛОГИКА СМЫСЛА
гда обозначает, в контексте Эдиповых дел, отсутствие пениса у матери. Именно в
таком отношении к самому себе фаллос является как недостатком, так и избытком,
когда фаллическая линия сливается со следом кастрации, а избыточный образ не
означает ничего, кроме своей собственной недостаточности, когда отнимает пенис
ребенка. Мы не собираемся повторять те характеристики фаллоса, которые Лакан
проанализировал в хорошо известных текстах. Фаллос — это и есть парадоксальный
элемент или объект = х, всегда лишенный равновесия;
это одновременно избыток и недостаток, нечто никогда не равное себе, лишенное
самоподобия, самотождественности, собственного начала, собственного места и
всегда ускользающее от самого себя: плавающее означающее и утопленное
означаемое, место без пассажира и пассажир без места, пустая клетка (но
способная создать излишек посредством этой пустоты) и сверхштатный объект (но
способный создать недостаток своим излишком). Именно фаллос вызывает резонанс
тех двух серий, которые мы ранее назвали прегенитальной и эдиповой, и которые
можно характеризовать как-то иначе, но при условии, что при всех возможных
характеристиках, одна из них определяется как означаемая, а другая — как
означающая3. Именно фаллос, как мы видели, является поверх___________
3 Эти серии могут быть весьма изменчивыми, но они всегда прерывисты. А кроме
того, прегенитальная серия вводит в игру не только частичные эрогенные зоны и их
образы; она еще запускает пред-эдиповы родительские образы, сфабрикованные
совершенно иначе, нежели какими они будут в дальнейшем, и расчлененными согласно
зонам. Следовательно, эти серии с необходимостью вовлекают взрослых в отношения
с ребенком, хотя ребенок не способен "понять", в чем, собственно, дело
(родительская серия). С другой стороны, во второй серии именно ребенок или
молодой человек ведет себя как взрослый (сыновья серия). Например, в анализе
Лаканом Человека-Крысы имеется серия отца, который очень рано подействовал на
ребенка и стал достоянием семейной легенды (долг-друг-богатая женщина-бедная
женщина), а есть еще и другая серия с теми же самыми терминами — только
замаскированными и измененными, — к которой субъект возвращается гораздо позже
(долг, играющий роль объекта = х, вызывающего резонанс двух серий), см. Жак
Лакай, Le Mythe individuel du nevrose, C.D.U. Или другой пример: в Поисках
Пруста герой испытывает серию любовных переживаний прегенитального типа со своей
матерью; затем он переживает другую серию с Альбертиной. Но прегенитальная серия
уже ввела в игру таинственным и непостижимым или пред-постижимым образом
взрослую модель любви Свана к Одетте (общая тема Пленницы, указывающая на объект
= х).
РАЗЛИЧНЫЕ ВИДЫ СЕРИЙ
ностным нонсенсом, двойным нонсенсом, который распределяет смысл по двум сериям
как нечто, что случается в одной серии, и как нечто, что упорно пребывает в
другой (отсюда неизбежно, что первая серия еще не заключает в себе понимание
того, о чем идет речь).
Но вся проблема состоит в следующем: каким образом фаллос в качестве объекта =
х, то есть в качестве фактора кастрации, заставляет серии резонировать? Речь уже
не идет о схождении или непрерывности, как это было, когда мы рассматривали
прегенитальные зоны сами по себе, которые пока еще невредимый фаллос
координировал вокруг генитальной зоны. Теперь прегени-тальное формирует одну
серию с пред-пониманием инфантильных образов родителей; а Эдипова формирует
другую серию с другими и по-иному сформированными образами родителей. Эти две
серии являются прерывистыми и расходящимися. Фаллос более не обеспечивает
схождения, а наоборот, будучи избытком и недостатком, он обеспечивает резонанс
расходящихся серий. Дело в том, что как бы ни походили эти две серии одна на
другую, они резонируют не благодаря сходству, а благодаря различию. Такое
различие каждый раз регулируется относительным смещением терминов, а само это
относительное смещение регулируется абсолютным смещением объекта = х в двух
сериях. Фантазм, по крайней мере в начале, — не что иное, как внутренний
резонанс двух независимых сексуальных серий, коль скоро этот резонанс
подготавливает внезапное появление события и направляет его понимание. Вот
почему в своем третьем виде сериальная форма несводима к первым двум: а именно,
как дизъюнктивный синтез неоднородных серий, поскольку эти серии теперь
расходятся; а также как положительное и утвердительное (а не отрицательное и
ограничительное) использование дизъюнкции, поскольку расходящиеся серии как
таковые резонируют; и как
ЛОГИКА СМЫСЛА
ное разветвление этих серии относительно объекта = х, который безостановочно
смещается и пробегает по ним4. Если мы окинем взглядом все три сериальных вида
— коннективный синтез на единичной серии, конъюнкт
...Закладка в соц.сетях
