Жанр: Философия
Век просвещения и критика способности суждения.
...ко о Дидро,
сколько о Канте, хотя и в формулировках Дидро. Мы уже движемся в контексте
кантовской "Критики способности суждения".
Но, прежде чем открыто осуществлять это движение, договоримся с
читателем о трех уточнениях.
Там же. С. 149-150.
" Там же. С. 32.
Там же. С. 177-178.
ВЕК ПРОСВЕЩЕНИЯ И КРИТИКА СПОСОБНОСТИ СУЖДЕНИЯ 19
Во-первых. Пусть читатель еще раз вспомнит, что даже там, где мы обращали
внимание на саморефлексию Дидро, для нас автор "Салонов" был
интересен только как предмет анализа, как стихийный феномен просвещенного
вкуса.
В рефлексии Дидро фиксировался необходимый момент в объективном
развитии культуры вкуса - момент замыкания на себя.
Во-вторых. Я все время говорил о суждении вкуса по отношению к про
изведению искусства. Собственно, сам предмет анализа - "Салоны" Дидро
- делал необходимым такую ограниченность. Но после небольшого раз
мышления читатель, наверное, сам переформулирует все только что сказанное
как определение любой рафинированной способности суждения.
Разговор о картинах здесь только пример, образец. Столь же парадоксально
и по форме и по содержанию своему суждение человека (со вкусом) о людях,
о нравах, о семейных неурядицах, о книгах - о чем угодно, если только
судящий или осуждающий остается в пределах способности суждения.
И, наконец, третье, самое существенное уточнение. Хотелось бы, чтобы
этот раздел о "Салонах" сосредоточился в сознании читателя (это существенно
для понимания - вместе с Кантом - глубинных идей Просвещения)
как размышление о цельной культуре XVIII века.
Дидро - зритель. Но зритель очень благодарный, его вкус "знатока"
выявляет смысл самого искусства (и не только искусства) этой эпохи. Требование
вкуса определяет - в культуре Просвещения - не только суждение
об искусстве, но тайный замысел самих творческих потенций художника.
Грез, или Буше, или Шарден - это искусство, рассчитанное на суждение
просвещенного вкуса, т. е. это искусство, смысл которого в том, чтобы исчезнуть,
раствориться в игре воображения, моральных норм, воспоминаний,
рассудочных поучений и в конечном счете - в бесформенном мире
"возвышенного", в хаосе индивидуальной "души" (этот мир бесформен, но
он источник форм). Такое искусство создается с целью быть позабытым, с
целью некоей мгновенной инъекции. Укол сделан - и все. Начинается основное
- та внутренняя перетасовка смыслов и суждений (в сознании индивида
происходящая), та сумятица духа, в которой рождается действительно
прочное произведение искусства, настоящий образ культуры Просвещения
- субъект хорошего, просвещенного вкуса.
Человек "со вкусом" - вот величайшее художественное "произведение"
века Просвещения.
Это человек опустошенный, но - жаждущий наполнения. И - могущий
быть наполненным. Для того и пустота.
"Восемнадцатый век похож на озеро с высохшим дном: ни глубины, ни
влаги - все подводное оказалось на поверхности. Людям самим было
страшно от прозрачности и пустоты понятий. La Verite, la Liberte, la Nature,
особенно la Vertu вызывают почти обморочное головокружение мысли, как
прозрачные, пустые омуты" .
Но где же точка превращения, в которой "просвещенный вкус" выходит
за свои пределы и становится основанием Образа культуры Просвещения
как единого целого, как целостной культурной эпохи?
Ведь именно такое превращение я обещал в методологических набросках
на первых страницах этой статьи.
Мне кажется, что такой точкой оказывается в "Салонах" Дидро и в салонах
Парижа превращение "просвещенного вкуса" в особую форму обще^Мандельштам
О. Указ. соч. С. 78.
20
ния, общения с самим собой, общительности как таковой, легкой, непринужденной,
свободной по духу и почти свободной... от всякого содержания.
Наслаждаясь произведением искусства, я беседую "по поводу", спорю,
не соглашаюсь, обмениваюсь фантазиями, новеллами, - только что
сочиненными и тут же позабытыми, - я сталкиваю в своем сознании неопределенные
мысли, различные нравственные оценки; я гармонизирую эти
произвольные продукты моей фантазии, я удерживаю их - свои мгновенные
создания - от столкновения, от непримиримости, от угрюмости и фанатизма...
Я - человек хорошего вкуса, я - просвещенный человек. Я - человек
"Салонов". Впрочем, известно, какими социально значимыми оказались
салоны Парижа...
Но скорее к Канту. Иначе мы скажем все относящееся к "Критике способности
суждения", делая вид, что придумали это сами - автор и читатель...
III. КАНТОВСКАЯ КРИТИКА СПОСОБНОСТИ СУЖДЕНИЯ.
ПАРАДОКСЫ СХЕМАТИЗИРУЮТСЯ В АНТИНОМИИ
В нашем анализе "Салоны" Дидро представляли стихию просвещенного
вкуса и были тем "образом культуры" века Просвещения, который мы
стремились понять.
"Критика способности суждения" Канта уже не относится, во всяком
случае непосредственно, к этой культурной стихии. Кант не столько обладает
просвещенным вкусом, сколько его определяет. Кант замыкает век
XVIII и начинает XIX, первым делом которого (в сфере культуры) было воспроизвести
историческую реальность века XVIII как нечто культурно значимое,
т. е. окончательно превратить Просвещение в образ культуры. В деятельности
Канта культура эпохи Просвещения преодолевалась, подвергалась
критике, оказывалась уже неспособной к новому самостоятельному
творчеству, но зато приобретала способность постоянного воспроизведения
- в новых и новых формулировках, новых и новых поворотах своего
культурного смысла.
Кант превратил культуру Просвещения в постоянное предчувствие, в
своеобразную "синюю птицу" просвещенного вкуса.
"Часто приходится слышать: это хорошо, но это вчерашний день. А я
говорю: вчерашний день еще не родился. Его еще не было по-настоящему. Я
хочу снова Овидия, Пушкина, Катулла, и меня не удовлетворяет исторический
Овидий, Пушкин, Катулл... Это свойство всякой поэзии, поскольку она
классична. Она воспринимается как то, что должно быть, а не как то, что
уже было... Ни одного поэта еще не было. Мы свободны от груза воспоминаний.
Зато сколько редкостных предчувствий: Пушкин, Овидий, Гомер" .
В контексте причинных определений Просвещение, конечно, возникло
единожды, под влиянием сложнейших социальных сил, общественных отношений.
И в этом контексте итогом Просвещения была Французская революция.
Но вернемся к проблемам культурной целостности. Возникнув в ходе
социального развития, культура Просвещения, как и любая другая культура,
начинает затем определяться своим собственным смыслом и, превращаясь
Там же.С.7- 8.
ВЕК ПРОСВЕЩЕНИЯ И КРИТИКА СПОСОБНОСТИ СУ1ВДЕНИЯ 21
в "образ культуры", действует - в веках - как особый субъект деятельности,
Смысл этой культуры, как смысл любого культурного феномена, не может
быть объяснен причинами его возникновения. В этом плане именно Кант
или Гегель - или, если взять совсем в другом разрезе, Пушкин - были
творцами культуры прошедшего века - XVIII-го. Они, участвуя в создании
века XIX-го, превращали историческую феноменологию Просвещения в
нечто культурно непреходящее, в источник бесконечного культурного обновления.
Вот почему именно в свете кантовской "Критики способности суждения"
(и вообще "Критик" Канта) можно понять не только своеобразие просвещенного
вкуса, но сам век Просвещения, саму идею Просвещения как
культуроформирующую идею. Я сказал, что такую роль могут сыграть
"Критики" Канта вообще, и все же это не точно. "Критика способности суждения"
имеет здесь особенное значение. Особый смысл.
"Критика способности суждения" (1790) - последняя "Критика" Канта
- до сих пор остается философской загадкой. В гигантской "Кантиане"
она все время выглядит как-то очень неустроенно. С трудом влезает в общую
схему "Критик". Делает непоследовательными, неясными, незаконченными
и "Критику чистого разума", и "Критику практического разума". Грандиозная
систематика Канта в "Критике способности суждения" как-то не
срабатывает, рассыпается в отдельные тонкие парадоксы и афоризмы. В
этой последней "Критике" начинается - по мнению историков философии
- упадок творческих сил Канта, особенно резко проявленный в "Антропологии...".
Я сейчас не думаю вдаваться в философский спор. На мой
взгляд, кстати, и "Антропология" Канта недооценена. И без нее кантовская
система в целом будет понята неверно, схоластически. Что же касается
"Критики способности суждения", то, может быть, она и загадочна, но, перефразируя
слова Маркса о "Феноменологии духа" Гегеля, можно сказать,
что именно в этой последней кантовской "Критике" заключены тайны и
исток всей кантовской философии в целом. Дело не в том, что сама эта
"Критика" непонятна и загадочна. Дело как раз в том, что она сдвигает всю
кантовскую систему и показывает загадочность и странность остальных
кантовских "Критик", не позволяет - к счастью! - свести концы с концами
в отношении теоретического и практического разума и тем самым раскрывает
действительный, а не школьный смысл философии Канта.
"Критика способности суждения" наиболее точно показывает историческую
определенность тех философских проблем, которые стояли перед
Кантом. Проблемы эти, на мой взгляд, сосредоточиваются как раз в самокритике
культуры Просвещения.
Философской сверхзадачей Канта является превращение способности
суждения в "образ культуры". И критика чистого, и критика практического
разума понадобились именно для этой цели.
Я высказал сейчас много утверждений, которые отнюдь не собираюсь
доказывать в дальнейшем, но все же высказать их было необходимо. Последующий
текст, непосредственно касающийся той схематизации, которой
подвергнутся у Канта парадоксы просвещенного вкуса, этот текст читателю
необходимо все же вписать в намеченный выше общетеоретический
контекст.
И в таком контексте, по-моему, обнаружится (если высказать последнее
замечание о философии Канта в целом), что анализ способности суждения
не только подводит итоги кантовской критике чистого и практического
разума, не только пытается согласовать противоречие между этими
22 ВЛАДИМИР БИБЛЕР
двумя классическими критиками; способность суждения является вместе с
тем исходным предметом анализа, той сферой духовной деятельности человека,
которая, по Канту, в собственном своем развитии неизбежно раздваивается
на чистый теоретический разум и на разум практический.
Но перейдем к характеристике некоторых исходных определений
"Критики способности суждения". (Конечно, я буду касаться этого вопроса
лишь в той мере, в какой это существенно для нашей темы, для понимания
особенностей века Просвещения как образа культуры, для дальнейшего
анализа тех парадоксов просвещенного вкуса, которые были только что
фиксированы в "Салонах" Дидро.)
Читатель, наверное, помнит еще, что в первом средоточии парадоксов
просвещенного вкуса (парадоксов Дидро) мы обнаружили несоответствие,
несогласованность двух эстетических идеалов. Просвещенный вкус требует,
чтобы, к примеру, произведение искусства было верно природе вещей, но
он же требует, чтобы это произведение воплощало классическую, античную
форму, "лживую" (!) по отношению к природной правде.
Этот начальный парадокс просвещенного вкуса переосмысливается
Кантом как определяющее условие самого формирования способности суждения
вообще и как объяснение того, почему способность суждения имеет
в нашем интеллектуальном арсенале самостоятельное место наряду с рассудком
и разумом или, говоря более широко, наряду с такими основными
способностями человеческого духа, как познание и желание.
Приведем несколько выдержек из Канта. "..Две различные области,
беспрестанно ограничивающие себя (законодательства свободы и законодательства
природы... рассудка и практического разума... науки и нравственности...
- В. Б.), ...не составляют нечто единое... Хотя между областью
понятия природы- и областью понятия свободы-, лежит необозримая пропасть,
так что от первой ко второй (следовательно, посредством теоретического
применения разума) не возможен никакой переход, как если бы это
были настолько различные миры, что первый не может иметь никакого
влияния на второй, тем не менее второй должен иметь влияние на первый, а
именно понятие свободы должно осуществлять в чувственно воспринимаемом
мире ту цель, которую ставят его законы..." ".
Прервем на этом месте цитату, хотя для нас самое существенное начнется
как раз после многоточия. Но, чтобы понять это "самое существенное",
подчеркну следующее.
Во-первых, кантовский индивид не поглощается полностью двумя
сферами своей деятельности (теоретической и практической), он находится
как бы между ними, он существует (но действует ли?) в этой самой
пропасти между сферами познания и желания. Я обращаю на этот момент
внимание читателя, потому что само это пребывание познающего и желающего
индивида в некоем междумирии дает возможность предположить
еще одну, иную форму человеческой свободы, чем та свобода в области практического
разума, в сфере нравственного долга, которую обычно замечают
исследователи Канта и которая столь подозрительно связана с категорическим
императивом, с железной необходимостью долженствования.
Во-вторых. Можно заметить, что кантовская симметрия между миром
свободы и миром природы не выдержана до конца. Если мир природы никак
не должен и не способен влиять на сферу свободной деятельности чеКант
Иммануил Критика способности суждения. - Кант Иммануил. Сочинения:
В 6-ти т. М" 1966. Т. 5. С. 173-174 (курсив мой. -В. Б.-).
ВЕК ПРОСВЕЩЕНИЯ И КРИТИКА СПОСОБНОСТИ СУЖДЕНИЯ 25
ловека, то сама это свободная деятельность (сфера нравственности, сфера
свободы) должна - по Канту - каким-то образом накладываться на природные
законы. Без такого проецирования идей свободы в сферу природных
закономерностей деятельность человека вообще была бы бессмысленна.
Зачем же действовать - по отношению к пресловутой вещи в себе, -
если наверняка известно, что всякий результат моего действия будет неопределенным,
неизвестным..
И вот тут-то, для этого согласования миров, которые принципиально
не могут быть согласованы, и включается... способность суждения.
Вообще-то смысл этой способности совсем прост. И на первый взгляд
о ней и говорить-то в серьезной философии не стоит.
Пусть у нас в голове самые великолепные теоретические системы и
философские концепции, пусть перед нами бесконечный, цельный мир. Но
вот мы вышли "на улицу* и увидели отдельный, единичный предмет. На нем
не написано, в каком отсеке наших великолепных систем он находится, под
какое общее понятие его подвести.
Здесь уже никак не обойтись без нашей собственной - моей, личной
- способности суждения. Предмет надо определить и - обратите
внимание - к нему надо как-то отнестись, наш "первый встречный" требует
поступка. В этой самой элементарной задаче суждения уже сталкивается
мир теоретического разума и мир разума практического, этот предмет
(суждение о нем) должен фокусировать бесконечные и трудно согласуемые
миры.
Безоблачность нашего "первого взгляда" исчезает, как раз в отношении
к особенному необходима вся сила моей личности, моего собственного
мнения и моей проницательности, как раз тут все антиномии познания и
желания достигают предельной силы.
Способность суждения была бы, впрочем, не нужна, если бы мышление
и бытие непосредственно совпадали и если бы мое место в мире было бы
просто функцией каких-то всеобщих связей.
Но все это не так, я - самобытен, и... способность самостоятельного
суждения необходима.
Продолжим теперь прерванную цитату: "...природу, следовательно, надо
мыслить так, чтобы закономерность ее формы соответствовала по меньшей
мере возможности целей, осуществляемых в ней по законам свободы"
. Или иначе, если использовать определение последней части кантовской
"Критики..." (из "Аналитики телеологической способности суждения"),
предметы природы надо понимать так, как если бы они были сделаны человеком,
как если бы они были результатом искусства, техники.
В общей системе кантовских понятий это условное суждение ("как если
бы...", "als ob...") очень существенно и очень напоминает одну из методологических
"игр" XX века.
Это, так сказать, стержень современной "кибернетической философии":
необходимо понять естественный предмет природы как потенциальную
машину, как возможный механизм (Кант прямо формулирует такое
утверждение). Но - здесь начинается отличие - Кант не только формулирует
"кибернетическую философию", он, с одной стороны, ни разу не забывает
об условности такого подхода, об его ироничности ("как если бы..."), а с
другой стороны. Кант сам подвергает далее этот подход тончайшей теоретической
критике.
^ Там же. С. 174.
24 ВЛАДИМИР БИБЛЕР
Но это мимоходом, В этой статье мы не будем специально рассматривать
кантовскую критику телеологической способности суждения. Важно
было только отметить исходное определение, заложенное в основу характеристики
способности суждения в целом.
Итак, способность суждения - это способность, по Канту, судить об
естественных предметах природы как о предметах искусства, как если бы
они были созданы... Причем здесь важны оба момента: предметы должны
быть поняты как природные и они же должны быть поняты, "как если бы"
они были созданы человеком. Этот зазор между двумя определениями необходим
- для суждения об особенном.
Тот парадокс, который возникает у Дидро просто как проявление хорошего
вкуса, Кант схематизирует в некую норму, необходимую для того,
чтобы (понимая, что это условность) рассматривать природу, как будто
она "сделана" по законам свободы. (А как она "сделана" в действительности,
нам никогда не будет известно... Но жить-то как-то нужно.) И обратно. "При
виде произведения изящного искусства надо сознавать, что это искусство, а
не природа; но тем не менее целесообразность в форме этого произведения
должна казаться столь свободной от всякой принудительности произвольных
правил, как если бы оно было продуктом одной только природы" ". Но
способность суждения опосредствует не только законы природы и закон
свободы.
Эта способность вообще постоянный посредник, ее смысл в том, что
она лишена своей собственной предметной сферы.
"В семействе высших познавательных способностей существует...
среднее звено между рассудком и разумом. Это способность суждения^ Этому
принципу не полагается сфера предметов в качестве его области, тем не
менее он может иметь какую-нибудь почву и определенные свойства ее, для
которых именно только этот принцип и мог бы быть действительным" ^
Способность суждения - своеобразный Харон в мышлении Нового
времени. Этот перевозчик постоянно движется между берегами желания и
познания, рассудка и воображения, теоретического разума и разума практического,
связывая эти берега воедино, но связывая их роковым образом
(если выразиться каламбурно, - роковым "образом культуры"). Те понятия,
которые способность суподения перевозит на берег желания, перестают
быть реальными понятиями, а оказываются лишь условными предположениями.
В них умерщвлена логическая сила, но зато они приобретают
нравственную и эмоциональную окраску. Те желания, которые способность
суждения доставляет на берег рассудка, в свою очередь, умерщвляются в
своей эмоциональной силе, оказываются сухими схемами, опустевшими
сотами, но все же сохраняют какой-то отпечаток, какой-то почти неразличимый
аромат свободы.
Но главное сейчас в другом. Если все другие персонажи кантовского
мира быстро превращаются в деперсонализированные "аргументы" и
"функции" (в сфере рассудка) или "нормы" и "санкции^ (в сфере нравственности),
то наш Харон - единственный - должен (!) быть живым, индивидуальным
воплощением личного начала.
Когда индивид остается наедине с самим собой (или - наедине с другим
индивидом) и не может уже опереться ни на костыль рассудка (он оскользается
на почве нравственного долга), ни на бечеву категорического
" Там же. С. 321.
Там же. С. 175.
ВЕК ПРОСВЕЩЕНИЯ И КРИТИКА СПОСОБНОСТИ СУЖДЕНИЯ 25
императива (он превращается - на почве природных закономерностей - в
чистую условность, в сплошное "если бы да кабы"), тогда этот индивид может
полагаться только на самого себя. Но что это значит - полагаться на
самого себя?
Это значит, предполагает Кант, обладать всеми своими способностями,
но, так сказать, не всерьез, не прилагая их к делу, наслаждаясь только тем,
что они у тебя есть. Каждый раз, в последний момент, надо останавливать
свою способность на самом пороге ее "использования*... Ведь стоит попробовать
ее применить к чему-либо - к природным ли предметам или к нравственным
явлениям, - и она обнаружит свою недостаточность, неопределенность,
обернется тем самым костылем, который... и т. д. "Самоудовлетворенность*
способностей, их постоянное культивирование (так сказать, в
свободное время), погружение в субъективную стихию (игру?) формообразующих
сил - вот что такое опора на самого себя.
Я сказал, что этим приятным занятием - культивированием своих способностей
- можно заниматься только в свободное время! Это утверждение
здесь существенно. Резко снижая весь план нашего изложения, но выясняя
органичные его характеристики, можно сформулировать так: действительно,
только в свободное от работы время может человек буржуазной цивилизации
отключаться от жестких технологических цепочек и заданных
социальных отношений, которым он подчинен в обычное, рабочее время и
по отношению к которым он никогда не может себя чувствовать демиургом,
творцом, но всегда - только винтиком, исполнителем, пускай -как в сфере
нравственного долга - винтиком, сознающим, что эта "винтообразность"
отвечает "человеческим законам свободы". Но вернемся к Канту.
Мы помним, что способность суждения всегда - в этом ее миссия -
путает карты.
Она придает серьезным сферам природы и свободы некий метафорический,
переносный смысл. И - тем самым - судя о предметах природы как
о предметах искусства и судя о предметах искусства как о предметах природы,
индивид приобретает пусть узкую, но действительную, а не иллюзорную
самостоятельность, возможность определять предметы и поступки не по их
собственным законам, но -метафорически.
И - в этом смысле - свободно.
Наверное, внимательный читатель уже заметил, что в этих рассуждениях
Канта схематизирован тот парадокс Дидро, в котором автор "Салонов"
выходил к определению "формы бездеятельности", т. е. идеальной формы,
"воплощающей полное развитие человеческих или природных сил, без всякого
их применения, без всякого использования".
Но, схематизируя этот парадокс. Кант обнаруживает очень существенную
закраину культуры Просвещения, которую Дидро фиксировать не
мог. *
Способность суждения не имеет своей собственной сферы применения,
но как особая способность человеческого духа она обладает своей
формой априорности - это не априорность познания и не априорность
желания, это априорность удовольствия. По Канту, способность суждения
содержит априорные принципы для чувства удовольствия или неудовольствия.
В основе этих принципов лежит идея неопределенности или, точнее,
неопределенная идея.
Способность суждения стремится подвести особенное (тот предмет, о
котором я сужу) под общее, под некое понятие. Но, чтобы получить удовольствие,
чтобы суждение о предмете не перешло в знание или в осужде26
ВЛАДИМИР БИЕЛЕР
ние предмета, я должен подводить этот предмет, это особенное под неопределенное
понятие, понятие, которое еще только угадывается, которое становится
понятием, по отношению к которому я сохраняю внутреннюю
свободу.
Мы только что рассмотрели формирование и основной "замысел" способности
суждения. Сейчас речь идет о логическом статуте этой способности
(в ее действии, в том удивительно своеобразном "предметно-беспредметном
мире", который она неизбежно предполагает).
Вот в этом действии, в его схеме, в предвосхищении того удовольствия,
которое оно (это суждение) может доставить, и существует понятие как
возможность.
Это именно особый логический статут. Я подвожу предмет суждения
под формирующееся понятие, и только под такое - не наличное, но будущее
понятие - и может быть подведено особенное. Иначе, если его подводить
под понятие наличное (т. е. рассудочное, в полном смысле слова), тогда
"особенное" перестанет быть особенным, неповторимым, уникальным, но
станет просто спецификацией общего, видом по отношению к роду, индивидом
по отношению к виду.
Иными словами, когда я подвожу особенное под понятие, то особенное
- данный предмет суждения - не может быть "лицом страдательным";
особенное - в процессе суждения - трансформирует общее, изменяет
смысл, делает его всеобщим смыслом уникальности этого предмета. Всеобщее
понятие, которое требуется логическим статутом способности суждения,
есть всеобщность одного предмета, это понятие не может относиться
к другим предметам, оно всеобще в том смысле, что в нем весь "мир" определяется
(и не может быть определен) как этот - уникальный - предмет.
Но дело здесь не только в долженствовании.
"Особенное" только под неопределенное понятие и возможно подвести;
в процессе определения предикат неизбежно изменяется, становится (!)
неопределенным. Я невольно определяю не только особенное через всеобщее,
но и всеобщее через особенное...
Однако не будем забираться в логические тонкости. Хотя все же отмечу
еще один момент, раскрывающий взрывную силу "Критики способности
суждения" в цельной системе кантовских "Критик...".
Если продумать все логические последствия "подведения" особенного
(предмета суждения) под рассудочное понятие, то окажется, что это - рассудочное
понятие - еще надо сделать неопределенным, надо разрушить
его рассудочный статут. Но как только такая работа - стихийно, в процессе
суждения - начинает совершаться, как только рассудочные понятия начинают
- одно за другим - переводиться в статут неопределенного, будущего,
только открываемого понятия (здесь изменяется и характер связей между
рассудочными понятиями, т. е. сама форма логич
...Закладка в соц.сетях
