Жанр: Философия
Смысл творчества
...как идеал науки расшатано и надломлено. Сама
наука отказывается видеть в природе лишь мертвый механизм. Силы технические
перестают считать столь нейтральными и безопасными в их механичности и
безжизненности. Природа неприметно начинает оживать для современного
человека. Человек жаждет возврата великого Пана. Но когда Пан вернется,
отношение к природе переродится - оно не будет уже научно-техническим в том
смысле, который принят был в XIX веке, работавшем над мертвым механизмом
природы. Нужно будет прислушиваться к жизни природы, интуитивно-любовно в
нее вникать. Корыстная темная магия хотя и признавала духов природы, но была
отчуждена от жизни природы, хотела внешней над ней власти и не сильна была
творить в природе. Светлая магия грядущей мировой эпохи, для которой оживет
природа, будет творческим общением человека с природой, властью человека над
природой через соединение в любви. Скрытые, оккультные силы человека,
потенциально всегда ему присущие, но подавленные грехом, должны раскрыться,
выявиться и направиться на творчество в природе. Тогда видно будет, что
человек может иметь магическую власть над природой, а не только
механическую, т.е. силен внутренно управлять духами, а не только внешне
управлять механизмом природы. Мечты магов, алхимиков и астрологов реально
осуществятся. Найден будет и философский камень, и жизненный эликсир, но
путем светлой жертвенности, а не темной корысти, путем власти любви, а не
колдовского насилия. В творческой магии природообщения окончательно
раскроется микрокосмичность человека. Живой микрокосм в силах внутренно
общаться с живым микрокосмом и управлять им. В механическом мирочувствии
было утеряно сознание микрокосмичности человека, ощущение заключенных в нем
мировых сил и интимной связи духа человека с духами природы. Магическое
общение с природой будет преодолением "мира сего", выходом из данного
природного порядка, механически-омертвелого. И сознание церковное признает
светлую магию как творческую задачу человека в природе.
Магия приобретет характер творчески активный и расколдует природу,
выведет из оцепенения. И мистика, которая есть богообщение, а не
природообщение, которая духовна, а не душевно-телесна, в творческую мировую
эпоху может быть лишь творчески активной. Мистический путь к Богу
претворится в путь к творению, к множественному бытию, к человеку. Пассивная
нечеловечность старой мистики и старой магии должна быть преодолена, к ней
нет возврата. Творчество в мистике и творчество в магии стяжается лишь
жертвой безопасностью в этом мире, вплоть до согласия пройти через
богооставленность.
ГЛАВА XIV. ТРИ ЭПОХИ. ТВОРЧЕСТВО И КУЛЬТУРА. ТВОРЧЕСТВО И ЦЕРКОВЬ.
ТВОРЧЕСТВО И ХРИСТИАНСКОЕ ВОЗРОЖДЕНИЕ
Божество (Gottheit Экхардта и Ungrund Беме) глубже Бога - Отца, Сына и
Духа. Но в мире опрокинуто Божество троично, триипостасно. И весь
дифференцированный, множественный мир есть откровение Божества. Троичность и
есть внутреннее движение в Божестве, в динамике Троичности творится мир.
Возможность творческого движения в Боге как Абсолютном отрицается чисто
формально-логически: если есть творческое движение в Боге, то Он не
Абсолютное, в нем есть недостаток, неполнота. Но с таким же правом можно
было бы сказать, что отсутствие творческого движения в Абсолютном было бы
недостатком, бедностью Его. Мир проходит через три эпохи божественного
откровения: откровение закона (Отца), откровение искупления (Сына),
откровение творчества (Духа). Эпохам этим соответствуют разные знаки на
небесах. Нам не дано знать резких хронологических граней этих эпох. Все три
эпохи сосуществуют. И ныне не изжит до конца закон и не совершилось еще
искупление греха, хотя мир вступает в новую религиозную эпоху. И в эпоху
закона мир предчувствовал новые религиозные эпохи: не только пророческое
сознание Ветхого Завета, но и трепетание мировой души в язычестве ждали
явления Христа-Искупителя. Три эпохи божественного откровения в мире - три
эпохи откровения о человеке. В первую эпоху изобличается законом грех
человека и открывается природная божественная мощь; во вторую эпоху
усыновляется человек Богу и открывается избавление от греха; в третью эпоху
окончательно открывается божественность творческой человеческой природы и
мощь божественная становится мощью человеческой. Откровение о человеке есть
окончательное божественное откровение о Троице. Последняя тайна скрыта в
том, что тайна божественная и тайна человеческая - одна тайна, что в Боге
хранится тайна о человеке и в человеке - тайна о Боге. В человеке рождается
Бог, и в Боге рождается человек. Раскрыть до конца человека значит раскрыть
Бога. Раскрыть до конца Бога значит раскрыть человека. Не только Бог есть в
человеке, но сам человек есть лик Бога, в нем осуществляется божественное
развитие. Человек причастен тайне Божественной Троицы. Человек - не только
малая вселенная, но и малый Бог. Человек несет в себе двойной образ и
подобие - образ и подобие вселенной и образ и подобие Божье. И окончательное
откровение человека есть окончательное откровение вселенной и откровение
Бога. Антропологическое откровение; откровение человека в творческую
религиозную эпоху есть также откровение космическое и откровение
божественное. Через творчество человека окончательно открывается Бог в мире.
Антропологическое откровение в религиозной своей глубине есть лишь
окончательное откровение Христа как Абсолютного Человека. В явлении Христа в
мире открывается богосыновство и богоподобие человека, его причастность к
природе божественной. Но Абсолютный Человек не окончательно раскрывается в
явлении Христа-Искупителя. Творческая мощь человека обращена к Христу
Грядущему, к явлению Его в славе. Творческое откровение человека есть
продолжающееся и завершающееся откровение Христа - Абсолютного Человека.
Антропологическое откровение творческой эпохи до конца человеческое и до
конца божественное: в нем человеческое углублено до божественного и
божественное обнаружено до человеческого. Богочеловеческая природа
откровения должна быть обнаружена до конца, и она может быть обнаружена лишь
в творческом акте откровения самого человека. Весь смысл нашей эпохи в том,
что она переходит к откровению человека.
Культура подошла к глубочайшему внутреннему кризису. Все линии культуры
доходят до предельных концов и выходят из дифференцированных ценностей.
Основная проблема XIX и XX века - проблема отношения творчества (культуры) к
жизни (бытию). На вершинах культуры мучит человека противоположность между
тем, чтобы создавать что-то, и тем, чтобы быть чем-то. Гении творили, но
недостаточно были; святые были, но мало творили. Творчество рождалось из
несовершенства и недостатка. Слишком совершенные перестают творить. Есть
трагический антагонизм между человеком совершенным как делом Божьего
творчества и человеческим совершенным творчеством как делом активности
самого человека. Вступите на путь иоги, или православной святости, или
толстовства, на путь собственного совершенствования, и вы перестанете
творить. Существует двоякая трагедия творчества, двусторонне раскрывающая ту
истину, что в мире не было еще религиозной эпохи творчества. Творчество
антагонистично, с одной стороны, совершенству человека, с другой -
совершенству культуры. Творчество в тисках, оно задавлено взаимовраждебными
устремлениями - устремлением к совершенству души и устремлением к
совершенству культурной ценности. Творчество не есть самосозидание и
самосовершенствование в смысле иоги, христианской святости или толстовства,
не есть и созидание культурных ценностей в "науках и искусствах". Творчество
религиозное проходит через жертву и собственным совершенством, и
совершенством культуры во имя создания нового бытия, продолжения дела
Божьего творения. И бесконечно важно вскрыть тройной антагонизм: антагонизм
домостроительства ценностей культуры и домостроительства личного
совершенства, антагонизм творчества и культуры и антагонизм творчества и
личного совершенства. Лишь творческая религиозная эпоха преодолеет все три
антагонизма. Творчество выйдет из тисков личного совершенства и совершенства
ценностей культуры. Творчество перейдет к космическому совершенству, в
котором претворится в единое - совершенство человека и совершенство его
созиданий. Доныне мир знал по преимуществу два пути: созидание собственной
души или созидание совершенной культуры. Мировой кризис культуры выведет из
этой противоположности. В творческом опыте человек выйдет из физического
плана мира и его законов. Человек во всей полноте своей жизни должен
претвориться в творческий акт. Но посколько природа его во грехе, он все еще
должен оставаться под законом и в искуплении.
Культура по глубочайшей своей сущности и по религиозному своему смыслу
есть великая неудача. Философия и наука есть неудача в творческом познании
истины; искусство и литература - неудача в творчестве красоты; семья и
половая жизнь - неудача в творчестве любви; мораль и право - неудача в
творчестве человеческих отношений; хозяйство и техника - неудача в
творческой власти человека над природой. Культура во всех ее проявлениях
есть неудача творчества, есть невозможность достигнуть творческого
преображения бытия. Культура кристаллизует человеческие неудачи. Все
достижения культуры - символические, а не реалистические. В культуре
достигается не познание, а символы познания, не красота, а символы красоты,
не любовь, а символы любви, не соединение людей, а символы соединения, не
власть над природой, а символы власти. Культура так же символична, как и
породивший ее культ. Культ - религиозная неудача, неудача в богообщении.
Культ был лишь символическим выражением последних тайн. Церковь в своих
видимых воплощениях имеет культурную природу и разделяет судьбу культуры и
все ее трагические неудачи. Культ - религиозный исток культуры и сообщал ей
свой символизм. И все великое в культуре было символически-культовым. В
культуре есть вечная, мучительная неудовлетворенность. Кризис культуры и
есть последняя воля человека к переходу от символически-условных достижений
к достижениям реально-абсолютным. Человек возжелал не символов истины, а
самой истины, не символов красоты, а самой красоты, не символов любви, а
самой любви, не символов силы, а самой силы, не символов богообщения, а
самого богообщения. Неудача и неудовлетворительность культуры связаны с тем,
что культура во всем закрепляет плохую бесконечность, никогда не достигает
вечности. Культура есть лишь творчество плохой бесконечности, бесконечной
серединности. Поэтому культура метафизически буржуазна. Творчество вечности
есть приведение всякой культуры к концу, к пределу, т.е. преодоление плохой
бесконечности. А ведь в самой природе науки, философии, морали, искусства,
государства, хозяйства и даже внешней церкви скрыта плохая бесконечность,
дурная множественность. Кризис культуры и означает невозможность дальнейшего
существования культуры плохой бесконечности, буржуазной серединности.
Творчество новой эпохи преодолеет культуру изнутри, не извне. Творческая
мировая эпоха может быть лишь сверхкультурной, а не докультурной и не
внекультурной - она принимает положительный религиозный смысл культуры,
признает великую правду всякой культуры против всякого нигилизма. Культура
всегда права против нигилизма и анархии, против дикости и варварства. Сама
неудача культуры - священная неудача, и через неудачу эту лежит путь к
высшему бытию. Но до претворения культуры в высшее бытие она должна пройти
через секуляризацию. Государство, семья, наука, искусство должны стать
внецерковны, их нельзя насильственно удерживать в церковной ограде. Да и
подлинная церковь не имеет ограды. Обмирщание есть уничтожение лжи и
насилия. Мирская культура должна свободно, имманентно прийти к новой
религиозной жизни. Нельзя не допускать до Нитцше - нужно пережить и
преодолеть Нитцше изнутри. Выход из религиозной опеки есть наступление
религиозного совершеннолетия, выявление свободной религиозной жизни. В
творчестве культуры было прохождение через богооставленность, через
расщепление субъекта и объекта. Сама религия была разделением, разрывом с
Богом, пафосом дистанции.
Трагедия творчества и кризис культуры с особенной остротой переживаются
русским гением. В строе русской души есть противление тому творчеству,
которое создает дурно-бесконечную, буржуазно-серединную культуру, есть жажда
творчества, которое создает новую жизнь и иной мир. Душа России как бы не
хочет создавать культуру через распадение субъекта и объекта. В целостном
акте хочет русская душа сохранить целостное тождество субъекта и объекта. На
почве дифференцированной культуры Россия может быть лишь второстепенной,
малокультурной и малоспособной к культуре страной. Всякий творческий свой
порыв привыкла русская душа соподчинять чему-то жизненно-существенному - то
религиозной, то моральной, то общественной правде. Русским не свойствен
культ чистых ценностей. У русского художника трудно встретить культ чистой
красоты, как у русского философа трудно встретить культ чистой истины. И это
во всех направлениях. Русский правдолюбец хочет не меньшего, чем полного
преображения жизни, спасения мира. Это черта расовая. С чертой этой связано
самое великое и истинно оригинальное в русской культуре, но она же рождает
что-то тяжелое и мрачное в русской жизни. Русская душа берет на себя бремя
мировой ответственности, и потому не может она творить ценности культуры
так, как творит душа латинская или германская. Трагедия творчества и кризис
культуры достигли последнего заострения у великих русских писателей: у
Гоголя, у Достоевского, у Толстого. Эта трагедия и этот кризис ведомы всякой
подлинной русской душе и не позволяют нам жить радостной культурной жизнью.
В Западной Европе многие предчувствуют, что будущее принадлежит славянской
расе, что она призывается ныне сказать миру свое новое слово, в то время как
старые расы Европы уже сказали свое слово. Русский мессианизм может быть
признан и западным человеком, чтящим свою великую и священную культуру, и
даже признается иными пророчественно настроенными западными людьми.
Официальный русский мессианизм, связанный с господствующей церковью и
господствующим государством, прогнил и разложился. Но жив иной мессианизм,
связанный с русскими странниками и искателями Града Божьего и правды Божьей.
Россия во всем и всегда страна великих контрастов и полярных
противоположностей. Низость и холопство духа и головокружительные высоты!
Россия менее всего страна средних состояний, средней культурности. У нас
всегда и во всем средний уровень очень низок. В строгом европейском смысле
слова в России почти что и нет культуры, нет культурной среды и культурной
традиции. В низах своих Россия полна дикости и варварства, она в состоянии
докультурном, в ней первобытный хаос шевелится. Эта восточная, татарская
некультурность и дикая хаотичность - великая опасность для России и ее
будущего. Но на вершинах своих Россия сверхкультурна: там заостряется
мировой кризис культуры. Великая и утонченная культура Запада не знает того,
что знает Россия. Наше национальное самосознание все еще смутно и хаотично,
и потому не всегда оно отличает сверхкультурную правду России от
докультурного хаоса России. Историческая задача русского самосознания -
различить и разделить русскую сверхкультурность и русскую докультурность,
логос кризиса культуры на русских вершинах и дикий хаос в русских низах.
Славянофильское сознание еще смешивало логос с хаосом, сверхкультурность с
докультурностью, и реставрация славянофильского сознания невозможна и
нежеланна. В славянофильской философии есть прекраснодушие, возможное лишь
до кризиса культуры: славянофильское сознание не дошло еще до острого
сознания трагедии познания. Исторически в России неизбежен не только мировой
кризис культуры, но неизбежно и послушание мировой культуре. Ибо в России
легче всего восстание против буржуазной культуры принимает форму нигилизма и
анархии. Но на почве буржуазной культуры Россия никогда не будет талантлива.
Ее гениальность в ином. Россия не может остаться только Востоком и не должна
сделаться только Западом. Миссия России быть Востоко-Западом,
соединительницей двух миров. И Россия призвана с последней остротой
поставить конечную проблему отношения религиозного сознания к творчеству и
культуре. На Западе огромность и утонченность его культуры затемняет
постановку этой проблемы. Но и на Западе совершается кризис творчества и
кризис культуры. Запад подавлен величием своей старинной культуры. Труден
для западного человека свободный полет. Западный человек вечно обращается к
богатствам и ценностям своего великого прошлого, и новые его искания легко
принимают форму реставрации и воскрешения прошлого. В католических течениях
во Франции, во французском символизме было новое, творческое искание. Но
французские католики и французские символисты были задавлены великой и
огромной старой культурой и романтически обращены были к ее реставрации и
воскрешению. Благородство старой культуры они справедливо противопоставляли
духу современной буржуазной культуры. Они хотели вернуться от мещанства к
рыцарству. Но последнее утончение великой и старой культуры сделало их
творчески бессильными. Вечно возвращающаяся романтика Запада несет на себе
печать творческого бессилия. А судорожный отрыв рождает уродство футуризма.
Русский человек даже высокой культуры безмерно свободнее в своих исканиях и
сильнее в своих творческих порывах.
Западная культура по истокам своим прежде всего культура католическая и
латинская215. В латинско-католической культуре, самой старой и самой
утонченной, сохранилась преемственная связь с античностью - вечным истоком
всякой человеческой культуры. На этой культуре видны знаки священного ее
происхождения из культа. Латинская раса, романские народы - культурны по
крови. Ибо то лишь есть культура, что кровно связано с миром греко-римским,
с античными истоками и с церковью западной или восточной, получившей
преемство от античной культуры. В строгом смысле слова, никакой другой
культуры, кроме греко-римской, и быть не может. Культура
православно-католическая получает преемство от греко-римской. Вступление
германской расы на арену европейской истории было вторжением потока северной
варварской крови в культурную латинскую кровь Запада. Германская раса -
варварская, не имеющая кровной преемственной культурной связи с античным
миром. Индивидуализм германской Реформации был варварским индивидуализмом в
отличие от культурного индивидуализма итальянского Возрождения. Лютер и Кант
- великие варвары. Критицизм германской мысли - продукт варварства, не
желающего знать кровной, органической, сверхличной преемственности всякой
культуры и всякой мысли. В самих истинах германской культуры протестантизм
отверг не только священное предание церкви, но и священное предание
культуры. Германский индивидуализм и германский критицизм порывает со всяким
преданием, начинает с варварского бунта против предания, а всякая культура
покоится на предании. Варварское, честное и гениальное дерзновение
германского духа было освобождающим и углубляющим для европейской культуры с
ее застоявшейся латинской кровью. Внесение большей духовности в культуру по
преимуществу душевно-телесную было миссией германизма. Не связанная путами,
варварская германская мысль создает глубокие формы религиозного и
философского критицизма, в которых объективный мир воссозидается из
погружения в субъект, в глубины духа. Но естественная солнечность и ясность
латинской мысли совершенно чужда туманной мысли германской. Германизм -
метафизический север, германская культура созидается в бессолнечной тьме.
Сама гениальная философичность германцев родилась от разрыва с солнечностью,
а не от соединения с естественным источником света. Великая и чистая, но
варварская германская культура остается по преимуществу культурой
отвлеченной духовности, чуждой всему пластическому, воплощенному,
конкретному. Германская раса и христианство приняла лишь как религию чистой
духовности, без религиозной пластики и религиозного предания. Религиозной
миссией германизма было бороться против неправды вырождения христианства в
душевно-телесном плане, против гниения католичества, односторонне выдвигая
начало чистой духовности в религиозной жизни. Понять величие и своеобразие
германизма можно через бездонно глубокую мистику Экхардта. Германский дух
чужд духу античности и странным образом родствен духу Индии: тот же
идеализм, та же духовность, та же отчужденность от конкретной плоти бытия,
то же признаке индивидуальности греховным отпадением. Германизм хочет быть
чистым арийством и не приемлет семитической религиозной прививки216.
Германский дух пытается из собственных глубин воссоздать бытие, в исходе не
принятое как реальность. В германской культуре есть варварская глубина и
своеобразная чистота (честность и верность), но нет утонченности и
изящества. Даже у величайшего из великих немцев - у Гете - есть безвкусие и
грубоватость. Утонченность и изящество есть исключительное достояние
культуры французской. Но ведь утонченность и изящество и есть культурность
по преимуществу. Германский дух создает что-то великое, но не культурное в
строгом смысле слова. И недаром Нитцше говорил, что культуры в Германии нет,
а есть лишь во Франции. Германский дух лишь критически мыслит о культуре,
рефлектирует над культурой, остро ставит в сознании проблему культуры, но
культуры не имеет. Культура не может быть критической и индивидуалистической
- она всегда органическая и соборная. Германская раса, конечно, имеет
великую и провиденциальную миссию в западном мире. Велика и провиденциальна
миссия германской мистики, германской музыки, германской философии. Но
миссия эта не заключается в создании наиболее общеобязательной и наиболее
всемирной культуры, достойной подражания всеми народами мира. Германский дух
не создает общеобязательных норм всякой культуры, как хотят уверить
германские культуртрегеры. Можно и должно многому учиться у германской
философии и мистики, но подражать германской культуре невозможно. Последнего
утончения достигла всемирная латинская культура, культура по преимуществу, -
она подошла к бездне. В германской культуре еще слишком много варварского и
бюргерского здоровья, и она хочет задержать на середине пути, на
гете-кантовской серединности. Культура отвлеченной духовности лишена чувства
конца, предела. Германский дух - наименее апокалиптический дух. Нитцше не от
германского духа, в нем много славянского, и воспитан он на французской
культуре. Германская философия делает великое мировое дело, она служит
разрешению мирового кризиса культуры, но косвенно и от противного. И великая
германская мистика, которая была новым словом, сказанным миру германской
расой, будет, конечно, последним вкладом германцев в дело разрешения мировой
истории. В мистике германцев есть вечная истина, но она не может быть
единственным и всеобщим источником как нормальной культуры, так и выхода в
сверхкультуру217. Существуют еще истоки древнееврейский и древнегреческий,
их дух конкретности и воплощенности. Мистика славянская - по преимуществу
апокалипсическая, связанная с временами и сроками всемирной истории, с
конкретным воплощением, с эсхатологией. Славянская культура, в обыденном
смысле этого слова, гораздо ниже культуры германской. Но славянская раса
приняла в свою плоть и кровь преемственность культуры греческой и
византийской. Славянская раса по историческому своему положению
антагонистична расе германской. Она может у нее учиться, но не может ей
подражать и с ней сливаться. Нам роднее раса латинская, столь непохожая на
нас, столь мало поучающая нас, но не грозящая поглотить нас. Подчинение
культуре германской расы задерживает славянскую расу в осуществлении ее
сверхкультурных, апокалиптических задач.
В последней, тайной своей сущности творчество, конечно, церковно. В
религиозном творчестве творится мировое богочеловеческое тело. Само
прохождение через богооставленность и богоотступничество, через расщепление
есть путь божественной жизни. И Христос прошел через - "Боже, Боже, почто ты
оставил меня"44. Лишь в творчестве раскроется окончательно и цельно
космология и антропология церкви. В церкви исторической, соответствующей
первым, младенческим стадиям развития нового человека, не было еще
подлинного откровения о человеке. И творческое откровение о человеке есть
единственный путь возрождения и развития омертвевшей жизни церкви
...Поділитися у соцмережах
