Жанр: Философия
Труды
...сте, после мудрости. "Мужественные
решительны в деле, а перед тем спокойны", - пишет Аристотель. Ясно о каком
деле речь - о войне. Но не только в битве проявляется мужество. Всего видов
мужества Аристотель насчитывает пять. Кроме воинского, еще гражданское, из
тех, что могут быть названы кратко. Далее можно перечислить: немужественен
тот, кто легко впадает в гнев, кто самонадеян и кто пребывает в незнании.
Противоположные им - мужественны. В конце книги подробно рассматривается
вопрос, о том, что есть благоразумие.
Книга четвертая. По порядку исследования в этой книге присутствуют
следующие добродетели: щедрость, великолепие, величавость, ровность,
любезность. Человеку нашего времени слова величавость и великолепие мало о
чем говорят. О других добродетелях из этого списка мы знаем или
догадываемся. Чтение Аристотеля позволяет нам и узнать, и уточнить.
Любопытно, что учение о середине формально предполагает существование для
каждой добродетели крайних состояний - того, во что превращается добродетель
при избытке или недостатке. Но в языке не всегда находятся слова, выражающие
эти состояния. Есть такие слова для мужества и щедрости, а для ровности нет.
Точнее, само слово ровность не обозначает точно ту золотую середину, которой
надо обладать, чтобы быть добродетельным. И для соответствующих крайностей
нет слов. "Мы относим к середине ровность, которая отклоняется в сторону
недостатка", - пишет Аристотель. А страсть, вокруг которой обсуждается тема
ровности, есть гнев. Не обладающие этой добродетелью гневливы, горячи,
желчны, злобны.
Смысл великолепия можно понять, зная соответствующие крайности.
Недостаток в великолепии есть мелочность, а избыток - безвкусная пышность.
Эта добродетель имеет отношение к имуществу. Траты великолепного велики и
подобающи. А величавость - добродетель особенная. Это, можно сказать,
украшение добродетелей. Истинно величавым быть трудно, это требует
нравственного совершенства. Величавых часто считают гордецами. Они
равнодушны к ценностям толпы, не суетливы, даже праздны. Однако же они
деятельны в великих и славных делах, каковые, естественно, не каждый день
случаются. Великое - большая редкость, поэтому величавому мало что важно.
Книга пятая. Она целиком посвящена справедливости, точнее, добродетели,
которая обозначается словом "dikaiosyne" (латинская транскрипция).
Переводчик "Никомаховой этики", представленной в данном томе, отказался от
традиции переводить "dikaiosyne" словом "справедливость", предложив вместо
него слово "правосудность". Классический русский язык это позволяет:
правосудный человек - тот, кто судит и поступает по праву. Короче говоря, в
этой книге речь идет о справедливости, праве и правосознании. Мы будем
использовать слова "правосудность" и "справедливость" как синонимы. Текст
весьма сложен, читателю, желающему разобраться в этой теории, надо набраться
терпения.
Прежде всего Аристотель различает справедливость общую и частную. Это
вроде понятного нам различения на мораль и право. Общая справедливость -
величайшая из добродетелей. Это даже не отдельная добродетель, а признак
гармонического единства всех других добродетелей. Здесь Аристотель солидарен
с Платоном, который в "Государстве" под справедливостью понимает единство
мудрости, мужества и рассудительности. Далее вводится два вида частной
справедливости: коммутативная и дистрибутивная (латынь). Термины эти
появились позже, в русском языке принята соответствующая пара -
распределительная и компенсаторная (уравнительная). Первая относится к
ситуациям распределения благ в зависимости от статуса (достоинства), вторая
- к разнообразным ситуациям обмена (простейший пример - купля-продажа).
Книга шестая. При рассмотрении добродетелей Аристотель следует
определенной логике. Вначале идет анализ нравственных добродетелей, затем
"справедливость" как нечто, опирающееся на рациональное начало, и, наконец,
добродетели собственно разума, или дианоэтические добродетели. К ним и
переходит Аристотель в книге шестой.
Разум продуцирует мысль. Но не любая мысль рассматривается в этике, а
та, которая есть начало поступков (практики). В философии Нового времени это
будет названо "практическим разумом". В отличие от теоретического, или
чистого. Однако одной мысли недостаточно для поступка, "мысль ничего не
приводит в движение". Необходима еще другая сила души - стремление. Это то,
что сегодня мы называем волей. После этих определений Аристотель переходит к
рассмотрению самих "мыслительных" добродетелей - рассудительности, мудрости,
знания, сообразительности. Здесь же присутствует и совестливость. Хотя в
этом ряду совестливость может показаться не вполне уместной, основания,
чтобы поместить ее сюда, у Аристотеля были - он не разводил слишком далеко
истину и добро. Их единство мы обнаруживаем в определении совести -
"правильный суд доброго человека".
Книга седьмая. Рассматривая добродетели, Аристотель противопоставляет
им пороки. Это - то, чего следует избегать. Но этого мало, надо еще избегать
невоздержности и зверства. Речь идет о том, что находится за пределами
добродетелей и пороков, о том, что выше (бог) и ниже (зверь) человеческого.
Воздержности, или выдержанности, отводится много места. Аристотель, как
мыслитель, державшийся больше фактов, нежели идей, не согласен с Сократом в
том, что человек поступает дурно только по неведению. Да, знание - великая
вещь, но есть еще страсти. Сократ не различает знание и его применение. А
ведь знающий человек может и не применять свои знания, т. е. он может знать,
что поступает дурно, и не воздерживаться. Надо различать невоздержность и
распущенность. Невоздержный захвачен сильным влечением. А распущенный
совершает постыдный поступок, не испытывая влечения или испытывая его слабо.
Потому распущенный представляется худшим.
В трактате о счастье невозможно избегнуть вопроса о телесных
удовольствиях и страданиях. Ведь принято считать, что счастье сопряжено с
удовольствием. Аристотель отмечает подробность "народной этимологии": слово
"ма-кариос" (блаженный, счастливый) происходит от "кхайро" (радуюсь,
наслаждаюсь). От того, кто считает разум "лучшей частью души" нельзя ожидать
особого почтения к телесным удовольствиям. Однако Аристотель и не аскет. Он
не согласен с теми, кто не относит удовольствия к благу только потому, что
их ищут дети и звери. В счастливой жизни благоразумного человека должно быть
место удовольствиям. А дурной человек тот, кто ищет их избытка. Понятно,
почему люди вообще стремятся к удовольствиям - они вытесняют страдания.
Книга восьмая. Она посвящена добродетели, которая обозначается словом
"philia". В русском языке есть много слов, от него образованных:
"философия", "библиофил" и т. п. В данном случае речь идет об особом
отношении между людьми, о дружбе или дружественности. О том, что есть, по
словам Аристотеля, "самое необходимое для жизни". Philia - это и любовь, но
не та любовь, о которой толкуют персонажи платоновского "Пира". У греков
было четыре слова для обозначения разных оттенков любви. Philia и Eros - в
известном смысле противоположны, как противоположны духовный покой и
страсть, соединение подобных и противоположных сущностей.
Дружбу Аристотель ставит выше справедливости. Ведь когда граждане
дружественны друг к другу, они не нуждаются в суде. А всего существует три
вида дружбы, и различаются они по тому, ради чего люди желают друг другу
благ: одни ради блага самого по себе, другие ради удовольствия, третьи ради
пользы. Возможно, читатель решит, что упоминаемая здесь польза снижает пафос
и все сводится к теме "нужного человека". Нет, в жизни бывают ситуации,
когда соединение дружбы и пользы вполне нормально: старики, замечает
Аристотель, ищут не удовольствий, а помощи. Из соображений пользы дружат и
государства. Но совершенная дружба устанавливается между людьми
добродетельными и по добродетели друг другу подобными. Главный же признак
дружбы - наслаждение взаимным общением. Поэтому скучные и сварливые люди не
годятся для дружбы.
От индивидуально-психологического аспекта Аристотель переходит к
социальному, рассматривая дружбу в связи с правом и государством. Такова
ментальность древнего грека, государство для него - нечто иное, нежели для
нас. В зависимости от типа государства по-разному складывается между людьми
дружба. Одно государственное устройство более располагает к дружбе, другое
менее.
Книга девятая. В ней продолжается тема дружбы. Исследователи
предполагают, что восьмая и девятая книги "Никомаховой этики" составляли у
Аристотеля единый трактат о дружбе, который позднее разделили на две части,
чтобы сделать все десять книг соразмерными. И в этой книге, так же как в
других, мы находим много тонких наблюдений и глубоких размышлений,
подтверждающих мысль о неизменности человеческой природы. В главном древние
греки одобряли и осуждали то, что одобряем и осуждаем мы. Любопытно
рассуждение о единомыслии как признаке дружеского отношения. Это - не
сходство мнений, не согласие, скажем по научным вопросам, ибо все это не
имеет отношения к дружбе. Единомыслием обладают в том, что касается
поступков. Например, единомыслие в государствах имеется тогда, когда
граждане согласны между собой относительно того, что всем им нужно, когда
они делают то, что приняли сообща. В вопросе Аристотеля "К кому нужно питать
дружбу в первую очередь - к самому себе или к кому-нибудь другому?"
чувствуется, что слово "дружба" неточно передает греческое "philia". Но это
- детали, ясно все-таки о чем речь. Так вот, себялюбие считается чем-то
негативным, потому что под этим обычно имеется в виду неумеренное стремление
к имуществу, почестям и телесным удовольствиям. Когда же человек заботится о
своей нравственной красоте, никто не осудит его, не назовет себялюбивым. Но
именно такой человек - "себялюб".
В обыденном сознании очевидна мысль: чем больше друзей, тем лучше.
Аристотель вслед за Гесиодом считает, что и здесь должна быть мера. Друзей
не должно быть много, как и приправы к пище. Чем больше друзей, тем
затруднительнее ответить услугой за услугу.
Книга десятая. В размышлении о счастливой жизни нельзя избежать вопроса
об удовольствиях. Им и посвящена последняя книга. Следуя заведенному им
порядку рассмотрения, Аристотель вначале приводит общепринятые
представления, а затем начинает анализ по существу. Из того, что говорят об
удовольствиях, верно следующее: а) удовольствие не есть собственно благо, б)
не всякое удовольствие достойно избрания, в) существуют некоторые
удовольствия, достойные избрания сами по себе. Что же такое удовольствие в
сущности? Это - чувство, порождаемое совершенной деятельностью и
сопровождающее ее. Деятельность же - категория широкая. Это сама жизнь. "Все
стремятся к удовольствию потому же, почему все тянутся к жизни".
В конце книги Аристотель возвращается к рассмотрению счастья.
Композиция "Никомаховой этики" совершенна. Заявлена тема счастья, дано
исходное определение, а затем подробно обсуждается его понятийные
компоненты: добродетель, дружба, удовольствие. И вот пришло время подводить
итоги. Главный итог в следующем: тот человек самый счастливый, уго проявляет
себя в деятельности ума, т.е. созерцании. Затем обнаруживается любопытная
диалектика. Счастье - качество индивидуальное. Но именно счастливые люди
наиболее подходят к жизни в обществе. Ибо они, почитая ум, подчиняются уму и
правильному порядку. Они проводят жизнь в добрых делах и не совершают дурных
поступков. Как воспитывать таких людей - вот вопрос. Аристотель считает, что
дело это государственное. В том смысле, что воспитание осуществляется
благодаря добропорядочным законам. Здесь намечается естественный переход к
будущему сочинению Аристотеля - "Политике". Чтобы философия, касающаяся
человеческих дел, получила завершенность и полноту.
В. В. Шкода
* КНИГА ВОСЬМАЯ *
1(1).
Вслед за этим, видимо, идет разбор дружественности (philia), ведь это
разновидность добродетели, или, [во всяком случае, нечто] причастное
добродетели (met aretes), а кроме того, это самое необходимое для жизни.
Действительно, никто не выберет жизнь без друзей (philoi), даже в обмен на
все прочие блага. В самом деле, даже у богачей и у тех, кто имеет должности
начальников и власть государя, чрезвычайно велика потребность в друзьях.
Какая же польза от такого благосостояния (eyeteria), если отнята возможность
благодетельствовать (eyergesia), а благодеяние оказывают преимущественно
друзьям, и это особенно похвально? А как сберечь и сохранять [свое
благосостояние] без друзей, ибо, чем оно больше, тем и ненадежней? Да и в
бедности и в прочих несчастьях только друзья кажутся прибежищем. Друзья
нужны молодым, чтобы избегать ошибок, и старикам, чтобы ухаживали за ними и
при недостатках от немощи помогали им поступать [хорошо]; а в расцвете лет
они нужны для прекрасных поступков "двум совокупно идущим" [2], ибо вместе
люди способнее и к пониманию и к действию.
Пo-видимому, в родителе дружественность к порожденному заложена от
природы, так же как в порожденном — к родителю, причем не только у людей,
но и у птиц, и у большинства животных, и у существ одного происхождения --
друг к другу, а особенно у людей, недаром мы хвалим человеколюбивых
(philanthropoi). Как близок и дружествен (hos oikeiou kai philon) человеку
всякий человек, можно увидеть во время скитаний[3]. Дружественность,
по-видимому, скрепляет и государства[4], и законодатели усердней заботятся о
дружественности, чем о правосудности, ибо единомыслие — это, кажется, нечто
подобное дружественности, к единомыслию же и стремятся больше всего
законодатели и от разногласий (stasis), как от вражды, охраняют
[государство]. И когда [граждане] дружественны, они не нуждаются в
правосудности, в то" время как, будучи правосудными, они все же нуждаются
еще и в дружественности; из правосудных же [отношений] наиболее правосудное
считается дружеским (philikon).
[Дружба — это] не только нечто необходимое, но и нечто нравственно
прекрасное, мы ведь воздаем хвалу дружелюбным, а иметь много друзей
почитается чем-то прекрасным. К тому же [некоторые] считают, что
добродетельные мужи и дружественные — это одно и то же [5].
2.
О дружбе немало бывает споров . Одни полагают ее каким-то сходством и
похожих людей — друзьями, и отсюда поговорки: "Рыбак рыбака..." и "Ворон к
ворону..." и тому подобные. Другие утверждают противоположное: "Все гончары"
— [соперники друг lругу][6] Для этого же самого подыскивают [объяснения]
более высокого порядка и более естественнонаучные, так Еврипид говорит:
"Земля иссохшая вожделеет к дождю, и величественное небо, полное дождя,
вожделеет пасть па землю"; и Гераклит: "Супротивное сходится", и "Из
различий прекраснейшая гармония", и "Все рождается от раздора"; этому
[мнению] среди прочих противостоит и Эмпедоклово, а именно: "Подобное
стремится к подобному"[7].
Итак, мы оставим в стороне те затруднительные вопросы, которые
относятся к природоведению (это ведь не подходит для настоящего
исследования), а все то, что касается человека и затрагивает нравы и
страсти, это мы внимательно исследуем, например: у всех ли бывает дружба,
или испорченным невозможно быть друзьями, а также один ли существует вид
дружбы или больше. Те, кто думают, что один, по той причине, что дружба
допускает большую и меньшую степень, уверились в этом без достаточного
основания, ибо большую и меньшую степень имеет и различное по виду. Об этом
и прежде было сказано[8].
(II).
Когда мы будем знать, что вызывает дружескую приязнь (phileton),
вероятно, прояснятся и эти [вопросы]. Ведь считается, что не все вызывает
дружбу (phileisthai), но только ее собственный предмет (to phileton), а это
благо, или то, что доставляет удовольствие, или полезное (agathon e hedy e
khresimon). Правда, может показаться, что полезно то, благодаря чему
возникает известное благо или удовольствие, так что предметами дружеской
приязни окажутся лишь благо вообще (tagathon) и удовольствие — в качестве
целей. А в таком случае, к чему питают дружбу (philoysi): к благу вообще или
к благу для самих себя (to haytois agathon)? Ведь иногда эти вещи не
согласуются. Соответственно и с удовольствием. Принято считать, что всякий
питает дружбу к благу для самого себя, и, хотя благо есть предмет дружеской
приязни в безотносительном смысле, для каждого [благом является] благо для
него, а дружбу каждый питает не к сущему для него благом, но к кажущемуся.
Разницы тут никакой нет: предметом дружеской приязни будет то, что кажется
[приятным] [8].
Есть три [основания], по которым питают дружескую приязнь, но о
дружеском чувстве (philesis) к неодушевленным предметам не говорят как о
"дружбе", потому что здесь невозможно ни ответное дружеское чувство, ни
желание блага для другого (наверное, смешно желать блага вину, но если и
[говорить о таком пожелании], то это желание быть ему в сохранности, чтобы
иметь его самому); между тем говорят: другу надо желать благ вообще ради
него самого. Желающих вообще благ именно таким образом называют
расположенными (eynoi), если то же самое желание не возникает и у другой
стороны, потому что при взаимном расположении (eynoia) возникает дружба.
Может быть, уточнить: "при не тайном [расположении]"? Многие ведь бывают
расположены к тем, кого не видели, полагая, что те добрые люди или полезные
[для других]; и то же самое может испытать один из таких людей к данному
человеку. Тогда эти люди кажутся расположенными друг к другу, но как назвать
их друзьями, если для них тайна, как к ним самим относятся? Следовательно,
[чтобы быть друзьями], нужно иметь расположение друг к другу и желать друг
другу благ вообще, причем так, чтобы это не оставалось в тайне, и по
какому-то одному из названных выше [оснований].
3(111).
Эти [основания для возникновения дружбы] отличны друг от друга по роду,
а значит, отличаются и дружеские чувства и сами дружбы.
Существуют, стало быть, три вида дружбы — по числу предметов дружеской
приязни; в каждом случае имеется ответное дружеское чувство (antiphilesis),
ne тайное; а люди, питающие друг к другу дружбу, желают друг другу благ
вообще постольку, поскольку питают дружбу. Поэтому, кто питают друг к другу
дружбу за полезность, питают ее не к самим по себе друзьям, а постольку,
поскольку получают друг от друга известное благо. Так и те, кто питают
дружбу за удовольствие; например, они восхищаются остроумными не как
таковыми, а потому, что они доставляют друзьям удовольствие.
Итак, кто питает дружбу за полезность, те любят за блага для них самих,
и кто за удовольствие — за удовольствие, доставляемое им самим, и не за то,
что собой представляет человек, к которому питают дружбу, а за то, что он
полезный или доставляет удовольствие. Таким образом, это дружба постольку
поскольку, ибо не тем, что он именно таков, каков есть, вызывает дружбу к
себе тот, к кому ее питают, по в одном случае тем, что он доставляет
какое-нибудь благо, и в другом — из-за удовольствия.
Конечно, такие дружбы легко расторгаются, так как стороны не постоянны
[в расположении друг к другу]. Действительно, когда они больше не находят
друг в друге ни удовольствия, ни пользы, они перестают и питать дружбу.
Между том полезность не является постоянной, но всякий раз состоит в другом.
Таким образом, по уничтожении былой основы дружбы расторгается и дружба как
существующая с оглядкой на [удовольствие и пользу].
Считается, что такая дружба бывает в основном между стариками (люди
такого возраста ищут, конечно, не удовольствий, а помощи); а среди людей во
цвете лет и среди молодежи — у тех, кто ищет выгоды. Такие друзья, кстати
сказать, вовсе не обязательно ведут жизнь сообща, ведь иногда они даже
доставляют друг другу неудовольствие, и, разумеется, они не нуждаются в
соответствующем общении, кроме тех случаев, когда оказывают поддержку, ведь
эти друзья доставляют удовольствие [ровно] настолько, сколько имеют надежд
на [получение] блага [друг от друга]* К этим дружбам относят и [отношения]
гостеприимства.
А между юношами дружба, как принято считать, существует ради
удовольствия, ибо юноши живут, повинуясь страсти (kata pathos), и прежде
всего ищут удовольствий для себя и в настоящий миг. С изменением возраста и
удовольствия делаются иными. Вот почему юноши вдруг и становятся друзьями, и
перестают ими быть, ведь дружбы изменяются вместе с тем, что доставляет
удовольствие, а у такого удовольствия перемена не заставит себя ждать, Кроме
того, юноши влюбчивы (erotikoi), а ведь любовная дружба в основном
подвластна страсти и [движима] удовольствием. Недаром [юноши легко начинают]
питать дружбу и скоро прекращают, переменяясь часто за один день. Но они
желают проводить дни вместе и жить сообща, ибо так они получают то, что для
них и соответствует дружбе.
4.
Совершенная же дружба бывает между людьми добродетельными и по
добродетели друг другу подобными, ибо они одинаково желают друг для друга
собственно блага постольку, поскольку добродетельны, а добродетельны они
сами по себе ". А те, кто желают друзьям блага ради них, друзья по
преимуществу. Действительно, они относятся так друг к другу благодаря самим
себе[12] и не в силу посторонних обстоятельств, потому и дружба их остается
постоянной, покуда они добродетельны, добродетель же — это нечто
постоянное. И каждый из друзей добродетелен как безотносительно, так и в
отношении к своему другу, ибо добродетельные как безотносительно
добродетельны, так и. друг для друга помощники. В соответствии с этим они
доставляют удовольствие, ибо добродетельные доставляют его и
безотносительно, и друг другу, ведь каждому в удовольствие поступки,
внутренне ему присущие (oikeiai) и подобные этим, а у добродетельных и
поступки одинаковые или похожие. Вполне попятно, что такая дружба постоянна,
ведь в ней все, что должно быть у друзей, соединяется вместе. Действительно,
всякая дружба существует или ради блага, или ради удовольствия, [причем и то
и другое] — или в безотносительном смысле, или для того, кто питает дружбу,
т. е. благодаря известному сходству[13].
А в совершенной дружбе имеется все, о чем было сказано, благодаря самим
по себе [друзьям]; в ней ведь друзья подобны друг другу и остальное — благо
и удовольствие в безотносительном смысле — присутствует в ней[14]. Это
главным образом и вызывает дружбу: так что "дружат" прежде всего такие люди,
и дружба у них наилучшая.
Похоже, что такие дружбы редки, потому что и людей таких немного. А
кроме того, нужны еще время и близкое знакомство (synetheia), ибо, как
говорит пословица, нельзя узнать друг друга, прежде чем съешь вместе [с
другом] тот знаменитый "[пуд] соли"[15], и потому людям не признать друг
друга и не быть друзьями, прежде чем каждый предстанет перед другим как
достойный дружбы и доверия. А те, кто в отношениях между собою вдруг
начинают вести себя дружески (ta philika poioyntes), желают быть друзьями,
но не являются ими, разве что они [взаимно] достойны дружеской приязни и
знают об этом; действительно, хотя желание дружбы возникает быстро, дружба
— нет.
5 (IV).
Итак, эта дружба совершенная как с точки зрения продолжительности, так
и с остальных точек зрения. И во всех отношениях каждый получает от другого
[нечто] тождественное или сходное, как то и должно быть между друзьями.
Дружба ради удовольствия имеет сходство с этой дружбой, ведь и
добродетельные доставляют друг другу удовольствие. Так обстоит дело и с
дружбой ради пользы, ибо добродетельные тоже полезны друг для друга. И даже
между такими [друзьями ради пользы или удовольствия] дружеские привязанности
(philiai) особенно постоянны, когда они получают друг от друга одинаковое,
например удовольствие, и не просто [удовольствие], а еще и от того же самого
так, как бывает у остроумных, а не как у влюбленного и возлюбленного.
Действительно, эти последние получают удовольствие не от одного и того же,
но один, видя другого, а другой от ухаживаний влюбленного. Когда же подходит
к концу пора. [юности], иногда к концу подходит и [такая] дружба: ведь
первый не получает удовольствия от созерцания второго, а второй не получает
ухаживаний от первого. Многие, однако, постоянны в дружбе, если благодаря
близкому знакомству, как люди сходных нравов, они полюбили нравы [друг
друга] [16].
Те, кто в любовных делах обмениваются не удовольствием, а пользой, и
худшие друзья, и менее постоянные, а те, кто друзьями бывают из соображений
пользы, расторгают [дружбу] одновременно с [упразднением] надобности, ибо
они были друзьями не друг другу, а выгоде.
Поэтому друзьями из соображений удовольствия и из соображений пользы
могут быть и дурные [люди], н д
...Закладка в соц.сетях
