Жанр: Философия
Труды
... - общественное
[существо], и жизнь сообща прирождена ему. Значит, эти [черты] есть и у
счастливого, ведь он от природы имеет блага, между тем ясно, что с друзьями
и добрыми людьми лучше проводить дни, нежели с посторонними и случайными.
Следовательно, у счастливого есть нужда в друзьях.
Что же в таком случае имеют в виду те, первые, и в каком отношении они
говорят правду? Не в том ли дело, что большинство считают друзьями полезных
людей? Но в таких блаженный, конечно, ничуть не будет нуждаться, поскольку
блага у него имеются, а тогда не будет нужды и в друзьях ради удовольствия,
разве только в ничтожной степени (ибо раз жизнь [сама по себе] доставляет
удовольствие, не нужно никакого удовольствия, привлекаемого извне). И вот,
поскольку блаженный не нуждается в друзьях такого рода, кажется, что он не
нуждается в друзьях [вообще].
Но это, видимо, неправда. В начале уже было сказано, что счастье - это
своего рода деятельность; ясно между тем, что деятельность возникает, а не
наличествует, наподобие своего рода приобретения.
Если же быть счастливым - значит жить и действовать и деятельность
добродетельного сама по себе добропорядочна и доставляет, как было сказано в
начале, удовольствие; и если родственное (to oikeion) - это тоже одна из
вещей, доставляющих удовольствие, причем окружающих мы скорее способны
созерцать, нежели самих себя, и их поступки - скорее, нежели собственные; и
если, [наконец], поступки добропорядочных людей - и друзей при этом -
доставляют добродетельным удовольствие (ибо в них содержатся оба
естественных удовольствия, [ - от естественного и от добропорядочного - ]
то, стало быть, блаженный будет нуждаться в таких друзьях, если только он
действительно предпочитает созерцание добрых и родственных ему поступков,
поступки же добродетельного человека, являющегося другом, именно таковы.
Предполагается далее, что счастливый человек должен жить с
удовольствием. Однако для одиночки жизнь тягостна, потому что трудно
непрерывно быть самому по себе деятельным, зато с другими и по отношению к
другим это легко. Деятельность, сама по себе доставляющая удовольствие,
будет тогда непрерывнее, как и должно быть у блаженного. В самом деле,
добропорядочный в меру своей добропорядочности наслаждается поступками
сообразными добродетели и отвергает то, что от порочности, подобно тому как
музыкант находит удовольствие в красивых напевах и страдает от дурных. От
жизни сообща с добродетельными, как утверждает и Феогнид, получается даже
что-то вроде упражнения в добродетели.
При внимательном рассмотрении вопроса, скорее с точки зрения природы,
кажется, что добропорядочный друг по природе заслуживает избрания для
добропорядочного. Сказано ведь, что благо по природе для добропорядочного
само по себе является благом и доставляет ему удовольствие.
[Понятие] "жить" (to dzen) для животных определяется по способности
чувствовать, а для людей - по способности чувствовать и понимать (aisthesis
e поеsis). Способность we возводится к деятельности, ибо главное заключено в
деятельности. Таким образом, видимо, "жить" - значит собственно
"чувствовать" или "понимать". "Жить" между тем относится к благам и
удовольствиям самим по себе, потому что жизнь определенна, а определенность
принадлежит природе собственно блага; но что благо по природе, является
благом и для доброго человека, так что, видимо, всем жизнь доставляет
удовольствие. Но ни плохую жизнь, ни растленную, ни жизнь в страданиях не
следует принимать во внимание, потому что такая жизнь лишена определенности,
так же как и ее содержание (ta hyparkhonta aytei).
О страдании в дальнейшем изложении будет сказано яснее.
Если же сама "жизнь" (to dzen) - благо и удовольствие (это видно из
того, что все стремятся к ней, и особенно добрые люди и блаженные, ибо для
них в первую очередь жизнь (bios) достойна избрания и существование (dzoe)
их наиблаженнейшее); и если видящий чувствует, что он видит, и слышащий, что
он слышит, а идущий, что идет, и соответственно и в других случаях есть
нечто чувствующее (to aisthanomenon), что мы действуем, так что мы, пожалуй,
чувствуем, что чувствуем, и понимаем, что понимаем, а чувствовать, что мы
чувствуем или понимаем, - [значит чувствовать], что мы существуем (esmen)
(ибо "быть" (to einai) определено как чувствовать или понимать); и если
чувство жизни относится к вещам, которые сами по себе доставляют
удовольствие (потому что жизнь (dzoe) - благо по природе, а чувствовать
благо, имеющееся в самом себе, доставляет удовольствие); и если жизнь есть
предмет избрания, причем в первую очередь для добродетельных, потому что
бытие для них благо и удовольствие (ведь, чувствуя в себе благо само по
себе, они получают удовольствие); и если добро порядочный относится к другу,
как к самому себе (ибо друг - это второй он сам), - [если все это так], то
для каждого человека как собственное бытие - предмет избрания, так же или
почти так и бытие друга. Между тем бытие, как мы знаем, есть предмет
избрания благодаря чувству, что сам человек добродетелен, а такое чувство
доставляет удовольствие само по себе. Следовательно, нам нужно чувствовать в
себе, что [добродетель] друга тоже существует, а это получится при жизни
сообща и при общности речей и мысли (en toi koinonein ton logon kai
dianoias). О "жизни сообща" применительно к людям (а не о выпасе на одном и
том же месте, как в случае со скотом) говорят, наверх но имея в виду именно
это.
Итак, если для блаженного бытие заслуживает избрания само по себе, как
благо по природе и удовольствие, и если почти так же он относится к бытию
друга, то и друг будет, пожалуй, одним из предметов, заслуживающих избрания.
А что для блаженного предмет избрания, то должно у него быть в наличии, в
противном случае он будет в этом отношении нуждающимся. Следовательно, кто
будет считаться "счастливым", будет нуждаться в добропорядочных друзьях.
10 (X). Надо ли в таком случае заводить возможно больше друзей, или же,
как о гостеприимстве удачно, кажется, сказано: "не много гостей и не без
них", так и в дружбе будет уместно не быть без друзей (арhilos), но и не
иметь их чрезмерно много (polyphilos)?
Это изречение, пожалуй, вполне подходит к друзьям для пользы, так как
затруднительно многим ответить услугой на услугу, и жизни на (это) не
хватит. И если друзей больше, чем достаточно для собственной жизни, они
излишни и служат препятствием прекрасной жизни, а стало быть в них нет
нужды. И для удовольствия довольно немногих друзей, как и приправы к пище
[нужно не много].
Но заводить ли возможно большее число добропорядочных друзей, или есть
некая мера их множества, как и [множества граждан] государства? В самом
деле, ни из десяти человек не образуется государство, ни из десятижды десяти
тысяч тоже уже не будет государства. "Сколько" - это, вероятно, не одно
какое-то [число], но весь промежуток между известными пределами. Так что и
количество друзей имеет пределы, и, вероятно, самое большое число друзей то,
с каким человек сможет жить сообща (ведь жизнь сообща была принята за
главный признак дружбы); а что невозможно жить сообща со многими и делить
себя [между ними] - это совершенно ясно. Кроме того, нашим друзьям тоже надо
быть между собой друзьями, если им всем предстоит проводить дни друг с
другом, но при большом их числе это трудное дело. В тягость становится и
делить со многими радость и горе, как свои собственные, потому что, весьма
вероятно, придется в одно и то же время с одним делить удовольствие, а с
другим - огорчения.
Так что, наверное, хорошо (еу ekhei) стараться иметь друзей не сколь
возможно больше, а столько, сколько достаточно для жизни сообща;
действительно, было бы, видимо, невозможно быть многим очень [близким]
другом. Поэтому и не влюбляются во многих, ведь влюбленность тяготеет к
своего рода чрезмерной дружбе, причем по отношению к одному человеку; стало
быть, близкая (sphodra) дружба - это дружба с немногими.
Что это действительно так, ясно из самих вещей (epi ton pragmaton),
ведь при товарищеской дружбе не бывает большого числа друзей, да и в гимнах
говорится о парах. Те же, у кого много друзей и ктв со всеми ведут себя
по-свойски (oikeios), ни для кого, кажется, не друзья, разве только в
государственном смысле - [как друзья-сограждане] (politikos). Конечно, в
государственном смысле можно со многими быть другом и не будучи угодливым, а
будучи поистине добрым. Но дружба во имя добродетели и во имя самих друзей
со многими невозможна: желанно найти и немногих таких друзей.
11 (XI). При удачах или при несчастьях больше нужда в друзьях? Ведь
ищут друзей и в том и в другом случае, потому что неудачники нуждаются в
поддержке, а удачливые - в близких (symbioi), которым будут делать добро,
ибо они желают творить добро. Таким образом, необходимость в друзьях больше
"при неудачах, потому что в этом случае нуждаются в полезных [друзьях], но
прекраснее дружба при удачах, недаром тогда в друзья ищут добрых, понимая,
что оказывать благодеяния таким и проводить с ними время скорее достойно
избрания.
Даже само присутствие друзей доставляет удовольствие и при удачах, и в
несчастьях, так как страдание облегчается, когда другие разделяют наше горе.
Вот поэтому можно, пожалуй, задать вопрос: снимают ли [друзья с нас горе],
словно тяжесть, или же происходит не это, но их присутствие доставляет
удовольствие и сознание того, что они разделяют наше горе, уменьшает
страдание? Вопрос о том, по этой причине или, по какой-то другой приходит
облегчение, отложим; очевидно, во всяком случае, что происходит именно то,
что сказано.
Похоже, однако, что присутствие [друзей, когда у нас горе], - это
какая-то смесь [удовольствия и страдания]. Уже видеть друзей - удовольствие,
особенно для неудачника, и это становится своего рода поддержкой в
страданиях (ведь друг, если умеет быть любезным, и видом своим, и речью
приносит утешение, потому что он знает нрав [друга]: что ему доставляет
удовольствие и что - страдание). С другой стороны, чувство, что друг
страдает из-за наших собственных неудач, заставляет страдать, потому что
всякий избегает быть для друзей виновником страданий. Именно поэтому
истинные мужи по своей природе остерегаются сострадания к ним самим, и если
только они не сверх всякой меры нечувствительны к страданию, то страданий,
которые они вызывают у друзей, не переносят и вообще не допускают к себе
плакальщиков, потому что и сами отнюдь не плакальщики; а женщины и подобные
им мужчины радуются тем, кто рыдает вместе с ними, и питают к ним дружбу как
к друзьям и делящим с ними горе. Ясно, что во всех случаях подражать следует
лучшему.
А присутствие друзей в дни удач означает с удовольствием проведенное
время и сознание, что друзья получают удовольствие от наших собственных
благ. Наверное, поэтому и считается, что в случае удачи следует радушно
звать к себе друзей (потому что прекрасно быть благодетельным), а в случае
неудачи - мешкать с этим. Действительно, надо возможно меньше своих
несчастий передавать [другому], откуда и поговорка: "Довольно, что я
несчастен". Призывать к себе друзей надо прежде всего тогда, когда им
предстоит, немного обременив себя, оказать нам великую помощь.
А приходить, напротив, подобает, наверное, к тому, у кого неудачи,
причем без зова и с охотой, потому что другу свойственно делать добро, и в
первую очередь тем, кто нуждается, притом тогда, когда на него не
рассчитывали: в этом для обоих больше прекрасного и удовольствия. И в случае
удачи подобает охотно оказывать содействие (ибо и тогда нуждаются в
друзьях), а что касается принятия благодеяний, тут [можно быть] ленивым,
ведь некрасиво охотно принимать помощь.
Однако, может быть, следует остерегаться прослыть неприятным (doxan
aedias) за то, что отталкиваешь [благодеяния], иногда ведь [и так] бывает.
Итак, во всех положениях присутствие друзей, видимо, заслуживает
предпочтения.
12 (XII). Не правда ли, подобно тому как созерцание любимого - для
влюбленных самая большая радость и они предпочитают это чувство всему
остальному, потому что существование и возникновение влюбленности
обусловлено в первую очередь этим [удовольствием от созерцания], так и
друзья всему предпочитают жизнь сообща? Ибо дружба - это общность, и, как
относятся к самому себе, так и к другу; а раз чувство собственного бытия в
нас заслуживает избрания, то и чувство бытия друга - тоже; между тем
деятельное проявление (energeia) этого [чувства] возникает при жизни сообща,
так что друзья, конечно, тянутся к ней. И чем бы ни было для каждого
отдельного человека бытие, и ради чего бы он ни предпочитал жизнь (to dzen),
живя, он хочет проводить время с друзьями. Вот почему одни вместе поют,
другие играют в кости, третьи занимаются гимнастикой, охотой или философией:
каждый проводит свои дни с друзьями именно в тех занятиях, какие он любит
больше всего в жизни, потому что, желая жить сообща с друзьями, люди делают
то и в том принимают участие, в чем и мыслят себе жизнь сообща.
Итак, у дурных дружба портится (ведь, шаткие [в своих устоях], они
связываются (koinonoysi) с дурными и становятся испорченными, уподобляясь
друг другу); а дружба добрых даже возрастает от общения, ведь принято
считать, что такие друзья становятся лучше благодаря воздействию друг на
друга и исправлению друг друга; они, конечно, заимствуют друг у друга то,
что им нравится, откуда [изречение]: "От добрых добро".
Итак, будем считать, что о дружбе сказано. Следом можно рассказать об
удовольствии.
КНИГА ДЕСЯТАЯ (К)
1(I). За этим следует, вероятно, описание удовольствия, ведь считается,
что оно особенно глубоко внедрилось в нашем [человеческом] роде, а потому и
детей воспитывают, подстегивая их удовольствиями и страданиями; и для
добродетели нрава самым важным считается наслаждаться, чем должно, и
ненавидеть, что следует. Это распространяется на всю жизнь и имеет влияние и
значение как для добродетели, так и для счастливой жизни, ибо удовольствия
люди избирают, а страданий избегают. Обсуждение таких вопросов, вероятно,
менее всего подобает пропустить, тем более что об этом много спорят.
Действительно, одни определяют удовольствие как собственно благо, а
другие, напротив, как нечто исключительно дурное, причем из этих последних
одни, видимо, убеждены, что так и есть, а другие думают, что для нашей жизни
лучше показывать удовольствие как одно из дурных [дел], даже если это не
так. [Они говорят, что] большинство рвутся к удовольствиям и являются их
рабами, а потому надлежит вести в противоположную сторону: так, мол, удастся
прийти к середине.
Но, боюсь, такое рассуждение неправильно. Ведь рассуждения, касающиеся
страстей и поступков, внушают меньше доверия, нежели [сами] дела, а когда
они к тому же не согласуются с тем, что люди видят, тогда, вызывая к себе
презрение, губят заодно то, что в них истинного. Если у осуждающего
удовольствия заметят однажды к ним тягу, кажется, что и он склоняется к ним,
потому что таким, [притягательным], людям представляется всякое
удовольствие, а разграничивать [притягательное и благо] большинству не
свойственно. Вот почему истинные суждения, очевидно, исключительно полезны
не только для знания, но и для жизни: идя тем же путем, что сами дела, они
внушают доверие и потому побуждают сообразительных жить повинуясь им.
Итак, довольно подобных рассуждений, перейдем к высказываниям об
удовольствии.
2(II). Евдокс полагал, что удовольствие есть собственно благо потому,
что видел, как все тянется (ephietai) к нему (и обладающее суждением
(elloga), и лишенное его (aloga)), и потому, что во всем предмет избрания -
это добро (to epieikes), причем наиболее [предпочтительно] наибольшее добро;
а что все обращено к одному, означает, что это для всех высшее благо, ведь
каждое существо находит благо для себя так же, как пищу, но благо для всех и
то, к чему тянутся все, - это, мол, собственно благо.
Этим рассуждениям доверяли, скорее, благодаря добродетели [Евдоксова]
права, нежели благодаря им самим, ибо [Евдокс] считался исключительно
благоразумным мужем, а потому казалось, что он говорит это не как любитель
(philos) удовольствий, но потому, что воистину так и есть.
[Евдокс] полагал также, что [его учение] ничуть не хуже обнаруживает
[свою истинность при рассуждении] от противного: мол, страдания самого по
себе все избегают и соответственно избирают его противоположность саму по
себе; причем особое предпочтение отдается тому, что мы избираем не из-за
другого и не ради другого, а таково, по общему согласию, удовольствие;
действительно, никто не станет расспрашивать, "ради чего" получают
удовольствие, подразумевая, что удовольствие избирают само по себе.
Присоединение удовольствия к любому из благ делает благо более
достойным избрания, скажем присоединение удовольствия к совершению
правосудных дел (to dikaiopragein) или к благоразумному поведению (to
sophronoin); а ведь благо возрастает [лишь с добавлением] его самого.
Таким образом, по крайней мере это рассуждение, похоже, представляет
удовольствие одним из благ, но ничуть не более благом, чем [любое] другое:
всякое благо вместе с другими предпочтительней, чем одно. С помощью
подобного рассуждения и Платон опровергает [учение], что удовольствие - это
собственно благо; он говорит, что жизнь, доставляющая удовольствие, при
разумности больше заслуживает избрания, чем без нее, а раз такое соединение
лучше, то удовольствие не является собственно благом, ибо собственно благо
от присоединения к нему чего бы то ни было не становится более достойно
избрания. Ясно, таким образом, что ничто другое, что становится более
достойно избрания вместе с одним из благ как таковых, тоже не будет
собственно благом. Что же тогда из того, к чему мы причастны, имеет такие
свойства? Ведь именно такое - предмет наших изысканий.
Другие, возражая, что, дескать, то, к чему все тянутся, не является
благом, говорят, пожалуй, вздор. Ведь, во-первых, что кажется всем, то,
утверждаем мы, и имеет место, а кто отвергает эту общую веру, навряд ли
скажет что-нибудь более достойное доверия. Действительно, в тех суждениях
был бы известный смысл, если бы только лишенные понимания существа (ta
anoeta) стремились к удовольствиям, но, если и разумные (ta phronima)
[стремятся к ним], какой же тогда смысл в этих рассуждениях? Да, вероятно, и
в низших [существах] заключено некое {Природное благо}, которое выше их как
таковых и которое тянется к сродственному ему благу.
А что говорят [противники Евдокса] о противоположности удовольствию,
по-видимому, неправильно. Они утверждают, будто из того, что страдание есть
зло, еще не следует, что удовольствие - благо, ибо и зло противоположно злу
и оба, [зло и благо], - тому, что ни то ни другое. Это неплохой довод, но
все же применительно к сказанному он не истинный.
Если и удовольствие, и страдание относятся ко злу, то люди дрлжны были
бы избегать обоих, а если к тому, что ни зло, ни благо, то либо ни того ни
другого не надо было бы избегать, либо в равной мере и того и другого. В
действительности же оказывается, что одного избегают, как зла, а другое
избирают, и в таком смысле [удовольствие и страдание] действительно
противоположны.
(III). И если удовольствие не относится к качествам, это еще не
означает, что оно не относится к благим, ведь ни деятельные проявления
добродетели, ни счастье не являются качествами.
Еще говорят, что благо определенно, а удовольствие неопределенно, так
как допускает большую и меньшую степень.
В таком случае, если судят об этом на том основании, что удовольствие
получают [больше или меньше], тогда то же самое будет верно и для
правосудности и прочих добродетелей, а по их поводу прямо говорят, что есть
наделенные ими больше и меньше и что люди {поступают} сообразно добродетели
[в большей и меньшей степени]. Действительно, бывают люди более правосудные
и более мужественные, [чем другие], а дела можно делать и более и менее
правосудные и вести себя и более и менее благоразумно. Но, основываясь на
[разности в степени] удовольствия, [эти философы], конечно, не называют
настоящей причины, между тем как удовольствия могут оказаться не смешанными
{со страданием] и смешанными.
Да и что мешает, чтобы удовольствие, будучи, подобно здоровью,
определенным [понятием], допускало большую и меньшую степень? Ведь во всех
[существах] не одно и то же соотношение [элементов] (symmetria), и даже в
том же самом [существе] не всегда одно какое-то соотношение, но это существо
остается собой при нарушении соотношения до известного предела и допускает
различия в степени. Значит, такое может быть и с удовольствием.
Полагая собственно благо совершенным, а движение (kineseis) и
становление (geneseis) несовершенными [и незавершенными], стараются
показать, что удовольствие - это движение и становление. Это определение,
видимо, неправильно, и удовольствие не является даже движением. Дело в том,
что, согласно принятому мнению, всякому движению свойственна быстрота или
медленность, и если не самому по себе, как, скажем, движению космоса, то
относительно чего-то другого. Но ни то ни другое неприменимо к удовольствию,
ибо удовольствие можно быстро получить, так же как можно вдруг воспылать
гневом, но получать удовольствие невозможно [быстро или медленно ни
безотносительно], ни в сравнении с другим, а при ходьбе или росте и всем
таком это возможно. Итак, быстро и медленно можно перейти к удовольствию, но
осуществлять его (energem kat' ayten), т. е. получать удовольствие,
невозможно быстро.
Как же удовольствие будет возникновением [и становлением]? Ведь, по
общепринятому мнению, не возникает что угодно из чего угодно, но, из чего
возникает, на то и разлагается, а значит, для чего удовольствие -
возникновение, для того уничтожение - страдание.
Далее, страдание называют нехваткой чего-то природного, а удовольствие
- его восполнением. Между тем это телесные состояния. В таком случае, если
восполнение чего-то природного - удовольствие, тогда, в чем происходит
восполнение, то и будет испытывать удовольствие, тем самым это тело; однако
так никто не считает, значит и восполнение не является удовольствием, но,
когда восполнение происходит, человек, должно быть, испытывает удовольствие,
а когда его режут, видимо, страдает.
Это мнение, должно быть, возникло под влиянием страданий и
удовольствий, связанных с пищей, потому что, почувствовав сначала нехватку
пищи и испытав из-за этого страдание, люди получают удовольствие от
восполнения.
Однако такое происходит не при всех удовольствиях. Так, ведь
удовольствия от усвоения знаний и те, что зависят от чувств: удовольствия от
обоняния, слуховые и многие зрительные, - а также воспоминания и надежды,
свободны от страдания (alypoi). Возникновением чего будут они в таком
случае? Ведь нехватки, коей они служили бы восполнением, не было ни в чем.
А тем, кто в качестве довода выдвигает порицаемые удовольствия, можно,
пожалуй, ответить, что такие удовольствия удовольствия не доставляют.
Действительно, если людям с порочными наклонностями что-то доставляет
удовольствие, не надо думать, что это доставляет его кому-либо, кроме них,
подобно тому как не является здоровым, сладким и горьким то, что таково для
недужных, и не бело то, что кажется белым больным глазам.
Или можно ответить в том смысле, что хотя удовольствия заслуживают
избрания, но не от всяких [вещей]; так, скажем, быть богатым - удовольствие,
но только не ценой предательства, и здоровым быть - тоже, но не поедая что
попало.
Или еще: удовольствия отличаются видом; а именно, удовольствия от
прекрасных вещей и от постыдных различны, и найти удовольствие в
правосудном, не будучи правосудным, и в музыке, не будучи музыкальным,
невозможно; то же справедливо и для других случаев.
И отличие друга от подхалима, кажется, ясно показывает, что
удовольствие - не благо и что удовольствия различаются видом. Один ведь,
вступая в общение, имеет целью собственно благо, а другой - удовольствие, и
в соответствии с разными целями общения одного порицают, а другого хвалят.
Далее, никто не избрал бы жить всю жизнь, имея образ мыслей ребенка, даже
получая, сколько только возможно, удовольствий от того, в чем находят их
дети; и не выбрал бы наслаждение от какого-нибудь из самых позорных дел,
даже если ему никогда не придется за это пострадать. И в то же время многие
дела мы станем усердно делать, хотя бы это не принесло никакого
удовольствия, например смотреть, вспоминать, обладать знанием и
добродетелями. И не имеет никакого значения, сопровождается это с
необходимостью удовольствиями или нет, потому что мы избираем эти вещи, даже
если удовольствие от них не возникает.
Итак, кажется,
...Закладка в соц.сетях
