Жанр: Электронное издание
Tochin07
...приказания.
Холм продолжал набухать - высотой он был уже по плечи человеку, ширина основания
превышала десяток метров. Землю раскалывали трещины. Любовно ухоженные грядки
корежились. Пленка парничка, зацепленного растущим холмом, с треском лопнула. По над
землей ничто живое пока не показалось...
Чагин закусил губу. Тварь была велика, куда больше, чем ему представлялось... Картечь
может оказаться бессильной... Короткая команда - и еще один козырь лег на стол. Тройка
бойцов, па ходу раздвигая "мухи", торопливо (но мелкими, коротенькими шажками)
выдвинулась на удобную для стрельбы позицию. Будь там зверь хоть со слона размером - с
кумулятивной гранатой не потягается.
Выстрелы так и не прозвучали.
Холм прекратил прирастать, застыл на долю секунды... И рухнул обратно! Казалось, на
том же месте появилось его зеркальное отражение - воронка примерно тех же размеров.
Дизель продолжал работать, генератор исправно терзал почву электроимпульсами. Не
происходило ничего. Или тварь отступила в глубины, или все-таки сдохла...
- Добавить можешь? - спросил седоголовый у электрика спустя несколько минут.
Тот покачал головой:
- Предел. Вот если б вылить тут тонну-другую водички, круто посоленной, - тогда
сильнее тряхнет. В разы сильнее...
Любая предусмотрительность имеет свои пределы. Прихватить с собой цистерну соленой
воды Чагин не догадался.
- Выключай, - махнул он рукой.
Бойцы, окончательно приводя в негодность близлежащие грядки, придвинулись к
воронке. Поначалу держались настороже, потом чуть расслабились, - но все равно оружие
держали наготове. Вполголоса переговаривались, удивлялись... Надо сказать, до сих пор часть
задействованных в операции - в основном те, кому не довелось побывать в Саблинских
пещерах и в подлетающем к острову вертолете - относилась с изрядным скепсисом к тому, что
им приходилось делать. Охота на неведомого подземного зверя? Мда-а-а...
Теперь их скепсис поубавился. Почти исчез.
Подошли Чагин с электриком. Последний горячо убеждал начальника:
- Ничегошеньки тут живого нет. Все кроты с червяками изжарились. И что покрупнее -
тоже. Тут ведь фишка в чем: чем больше объект, тем больше дозу получает! Разность
потенциалов! Тут даже вся морковка-капуста к завтрему завянет! Ничего живого - зуб даю!
Чагин осмотрел воронку, обвел взглядом покривившиеся смородиновые кусты и две
оказавшихся поблизости от эпицентра яблоньки. Пожалуй, электрик прав. Можно подгонять
экскаватор и попытаться раскопать труп... Но сначала стоит поставить финальную точку.
Сделать контрольный выстрел. Точнее говоря, контрольный взрыв.
Он отправил бойцов, столпившихся у воронки, на исходные позиции. И подозвал еще
одного специалиста, до сих пор непосредственно не участвовавшего в операции. Бурильщика.
- Вот здесь, - показал седоголовый на ровный участок почвы рядом с воронкой. - До
упора, до твердых пород. Если геологи не врут - до окаменевшей кембрийской глины метров
двадцать, двадцать пять... Действуй.
В скважину предстояло опустить заряд. Эквивалентом этак в четверть тонны тротила -
скупердяйничать в таком деле не стоило. Чагин предпочитал пересолить, чем недосолить.
Ничего, при такой глубокой закладке огромная воронка не получится - скорее шахта около
метра диаметре. Но никого живого в глубине не останется уж точно... С полной гарантией.
Бурильщик пошагал к машине, на которой была смонтирована его установка. Чагин
остался один, сделал еще несколько шагов в сторону, непонятно зачем аккуратно обходя
незатоптанную пока грядку... После электроатаки и мощного подземного взрыва урожай на
огородике вырастет нескоро. Зато у них теперь одним противником меньше, и можно будет
плотно заняться...
Он не закончил мысль. Земля мягко начала подаваться под ногами.
Рефлексы у Чагина до сих пор оставались безупречные - он немедленно попытался
отскочить в сторону. Но достаточной опоры для прыжка уже не было. Вместе с верхним тонким
слоем почвы седоголовый рухнул вниз. Под землю.
Полет оказался недолгим. А приземление - мягким. Упал Чагин на нечто упруго
колыхнувшееся. На живое ...
Свет, сочащийся сквозь пробитое отверстие в своде, не достигал дна каверны. Но он не
усомнился: она! Тварь!
К пистолету его рука потянулась еще в падении. Но выдернуть "беретту" из кобуры не
удалось. Тугая, невидимая петля обхватила, притиснула руки к туловищу. Вторая сдавила
горло.
"Конец!" - подумал Чагин. Оставшиеся наверху ничего не успеют... Он понял, что
сейчас услышит последний звук в жизни - треск собственных ломающихся шейных
позвонков...
Вместо этого он почувствовал, как что-то с силой вдавилось в его губы, раздвигая и их, и
зубы, - что-то твердое, остроконечное, - но тоже живое. Вдавилось и проникло через глотку
дальше, глубже, еще глубже... Внутренности пронзила резкая боль. Чагина словно насадили на
кол нетрадиционным способом. Он попытался закричать. И не смог. Ни звука не вырвалось из
плотно заполненной глотки.
4
Иммиграционная политика правительства Нидерландов имела слабое отношение к
происходившим в Спасовке и окрестностях событиям. Однако - имела.
Вкратце история вопроса такова.
Как известно, в конце Средневековья свободолюбивые Нидерланды много десятилетий с
оружием в руках отстаивали свою независимость от алчных австро-испанских Габсбургов. И
отстояли. Однако вскоре "Их Светлости Генеральные Штаты Голландии" обнаружили, что
свобода и независимость хороши лишь в личном употреблении - и успешно занялись
приобретением заморских владений, быстро превратившись в колониальную империю.
И жемчужиной в короне той империи стала, конечно же, Индонезия. Чем только не были
знамениты благословенные острова! Но речь сейчас не о чудесах тропической природы или
древней культуры... Речь об индонезийских женщинах, славившихся своей красотой. На фоне
прекрасногрудых, с осиной талией балийских женщин пухлые и слегка бесформенные
голландки смотрелись не слишком выигрышно.
И процесс пошел.
А Борнео или Ява - это не Тасмания, где белые колонисты без труда частью истребили,
частью ассимилировали немногочисленных аборигенов. Численность индонезийцев на пару
порядков превосходила численность их завоевателей. И ассимиляция получилась
своеобразная...
Возвращаясь со службы в Индонезии, редкий голландский колониальный чиновник или
военный не привозил в качестве домоправительницы-метрессы стройную смугляночку. И
отпрысков-метисов привозили - старались дать образование, пристроить в метрополии... В
колонии нравы были попроще, там индонезийские красавицы порой становились и законными
супругами приехавших на постоянное жительство голландцев.
Процесс развивался подспудно - но в 60-е годы двадцатого века произошел форменный
обвал. Именно тогда индонезийцы решили, что как-нибудь проживут и без бледнолицых
братьев - и выдали колонизаторам смачного пинка. Начался обратный, в Голландию, исход
белых поселенцев - белыми считавшихся уже с большой натяжкой.
Те, кто думает, что весь сей исторический экскурс за уши притянут к Спасовке -
потерпите еще немного. Мы почти у цели.
Итак, спустя двадцать с лишним лет после репатриации индонезийских голландцев
ученые на их исторической родине забили тревогу: мол, жителей Нидерландов никак уже не
отнести к нордической расе! И средний рост стал на семь сантиметров ниже, и смуглость кожи
повысилась, и превалирующий цвет волос - темный... Не белокурые бестии, одним словом.
Правительство к ученым прислушалось и решило подправить генофонд. А как? У
собратьев-европейцев встали те же проблемы, и к ним валом валила темнокожая братия из
бывших колоний. Надежда, как всегда, оставалась одна - на Россию. Благо тамошние
девушки, устав от перестройки и прочих реформ, отнюдь не прочь были поискать семейного
счастья в стране тюльпанов...
А чтобы подтолкнуть флегматичных сограждан, правительство Нидерландов издало закон
о больших налоговых льготах для вновь созданных семей - созданных с участием уроженок
славянских республик бывшего Союза... И сработало! Денежку голландские бюргеры всегда
считать умели.
Именно так - в свете официально благословленной властями компании - Света
Сенькина, родившаяся в Спасовке, стала женой Роберта ван Хельста.
Надо сказать, со Светой пресловутое правительство явно угодило пальцем в небо -
улучшить ветшающий генофонд она едва ли могла. Роста была ниже среднего, фигурку имела
весьма объемную, а светлый цвет волос поддерживала исключительно химическими
красителями. Да и происходила не из славян - по отцу из финнов-ингерманландцев,
аборигенов приневского края; по матеры - из родственного народа коми. Но Роберт в нее без
шуток влюбился - а это, согласитесь, все-таки главное.
Ну, влюбился-женился-увез. Или влюбился-увез-женился, не суть важно. А важно то, что
за три года семейной жизни в стране тюльпанов и ветряных мельниц Светлана затосковала.
Работать по специальности - преподавателем английского языка - не могла, не имея
сертификата; снова в студентки - вроде бы поздно... Благотворительные программы -
любимый досуг голландских домохозяек - как-то не вдохновляли...
Короче, от скуки Света Сенькина начала совершенствоваться в искусстве, хорошо
известном русским женщинам: стала пилить мужа. Проедать плешь. Капать на мозги. На тему
тоски по родным просторам и необъятности русского рынка для молодого и предприимчивого
бизнесмена из Нидерландов... И за полтора года добилась-таки своего!
Молодая чета приехала в Россию - не отказываясь, впрочем, от голландского
гражданства. Мало ли что. Отгрохали коттедж в соседней со Спасовкой деревне Гамболово (по
голландским меркам - средненький, по нашим - буржуйский). Взяли в длительную аренду
несколько сотен гектаров в АО "Славянка", пришедшем на смену загнувшемуся совхозу.
Завели фермерское хозяйство. Конкретнее - животноводческую ферму чисто мясного
направления: никакого молока, никакого забоя переставших доиться буренок и продажи
жилистой говядины... Элитное мясо для новой русской элиты.
Местные сельхозбоссы (сбагрившие Роберту самые бесполезные неудобия) злорадно
усмехались, глядя, как нанятые им рабочие стараются превратить суглинок в тучные пастбища:
привозная земля, выписанные из Голландии семена лучших кормовых трав. Предрекали, что
конечный продукт станет по карману лишь Чубайсу с Абрамовичем - вот пусть они и ездят к
голландцу на шашлыки. Он от такой жизни разорится и сбежит - а облагороженная землица и
суперсовременные коровники останутся и пригодятся.
Боссы ошиблись. Роберт ван Хельст сумел-таки врасти в российский рынок. Вопреки азам
рыночного ремесла торговал, напирая не на дешевизну продукта - но на дороговизну. А это
уже высший пилотаж...
По Питеру и по его дальним и ближним окрестностям разъезжали коммерческие агенты и
демонстрировали яркие красочные буклеты: посмотрите, вот это коровки кушают - ни грамма
комбикормов или, упаси господи, гормональных ускорителей роста; а это у них ежедневный
моцион - не просто так, а под музыку Моцарта; а это гвоздь программы - ежедневный
массаж нежных филейных частей.
И покупатели находились! В тех местах, разумеется, где обедают очень богатые люди...
Следом за агентами с буклетами бойко раскатывали малолитражки-рефрижераторы с
охлажденным (никакой глубокой заморозки!) мясом.
В последнее время даже в Москву два-три раза в неделю стали гонять привезенные из
Голландии микроавтобусы с надписью "Мясо Ван Хельста" - после пары восторженных
передач по ЦТ торговая марка стала престижной ...
Но если честно...
Если честно, Светка Ван Хельст и ее импортный муж никакого отношения к
рассказываемой истории не имеют. Почти никакого... Но именно за рулем принадлежавшего
им мини-рефрижератора, едущего в Москву, должен был сидеть Колян Прохоров. Однако -
сидел он в другом месте, наблюдая сквозь густо тонированные стекла одолженной у дружка
машины за собственным спасовским домом.
Служебные неприятности, как надеялся Колян, ему не грозили - если вдруг не успеет
наверстать опоздание за счет лихой езды туда-обратно, надежные люди должны подтвердить
поломку машины в Солнечногорске и задержку на несколько часов...
Задумал же Колян Прохоров не много и не мало: зарубить свою жену Таньку. А заодно -
ее любовника, доктора Марчука. Зарубить топориком для разделки туш (тоже привезенным из
Нидерландов) - ручка из темного ореха, наточен - бриться можно, а заодно в лезвие при
бритье можно смотреться не хуже чем в зеркало...
Как выражался в таких случаях подполковник Мельничук: все обыденно... Банальные
причины, банальный острый предмет... Хоть и голландский.
С окопавшейся на огороде Шляпниковых чертовщиной было, по всей видимости,
покончено, - но приказ снять наблюдение не поступал. И бойцы Чагина продолжали
наблюдать за земной поверхностью - разве что с несколько меньшим тщанием.
Исчезновение рухнувшего под землю начальника они заметили сразу.
И отреагировали мгновенно. Быстро, но осторожно подбежали к провалу, страхуя друг
друга стволами, наставленными на дыру в земле.
Края вроде бы дальше обваливаться не собирались... Бойцы вглядывались в
непроглядную тьму. Один окликнул:
- Шеф! Цел?!
Молчание. Но звуки из-под земли доносились - негромкие, приглушенные. Чавкающие.
Словно кто-то ворочался в болотной трясине...
Фонарик у одного из оперативников нашелся. Карманный, маломощный, - операция
планировалась на поверхности земли и при дневном свете. Луч бессильно увяз в темноте, не
достигнув дна.
Надо было спускаться в яму. Не хотелось - но надо.
Не пришлось. Снизу раздался голос Чагина:
- Веревку. Быстро!
Бойцы бросились исполнять приказание - с видимым облегчением. Извлеченный из ямы
начальник выглядел, как и обычно, спокойным и уверенным. Лишь камуфляж испачкан
какой-то слизью. На немые вопросы ответил, кивнув на провал:
- Сдохла. Откапывать и доставать незачем - месиво, слизь... Отставить бурение!
Сворачиваем операцию. Сюда - вылить щелочь. И засыпать.
Он не солгал. Оставшаяся в яме часть твари действительно сейчас представляла из себя
стремительно разлагающееся месиво.
Бойцы быстро и без суеты выполняли приказы. Смотали кабеля, выдернули из земли
электроды. Подкатили две здоровенных бочки со щелочью. Поднесли лопаты...
Двоих - из числа самых приближенных - седоголовый без слов пригласил жестом:
пошли, дескать, поговорим... Разговор с ними состоялся в доме Шляпниковых - с каждым по
отдельности, по очереди.
Слюсаренко, высокий рыжий парень, ничуть не поразился, - услышав, что необходимо в
течение ближайших часов ликвидировать живущего в Царском Селе человека. Ему уже
приходилось участвовать в самых деликатных акциях, получать и исполнять самые
неожиданные приказы. Казалось, Слюсаренко вообще не способен ничему удивляться. И все же
удивился - когда услышал имя и адрес объекта ликвидации. Недоуменно протянул:
- Ведь это же...
- Именно он, - отрезал Чагин. - Подберешь одного или двоих в помощь - па твое
усмотрение, из проверенных. Еще вопросы?
Слюсаренко пожал плечами. Если надо ликвидировать одного из лучших аналитиков,
работавших на "Рапиру", - значит, есть веские тому причины. Какие уж тут вопросы...
Второй собеседник седоголового не был, подобно Слюсаренко, тупым и не
рассуждающим исполнителем. И задание соответственно получил куда более сложное -
предусматривающее разные варианты развития событий и проявление личной инициативы.
Инструкции Чагин излагал как обычно - сжато, точно, толково. И все равно Женю
Маркевича не оставляла смутная и странная мысль: что-то не так... Шефа как подменили. И не
оттого даже, что выдаваемые инструкции полностью противоречат всей их предыдущей
деятельности в Спасовке.
Голос седоголового звучал вроде по-прежнему - но более монотонно, однообразно. Лицо
тоже не отражало никаких эмоций. Отсутствовала еще одна мелкая, незаметная посторонним
деталь: говоря, шеф не постукивал легонько по столу пальцем правой руки.
Не мудрствуя лукаво, Маркевич решил: всё это последствия стресса. С каждым может
случиться - с каждым, кому доведется неожиданно рухнуть в яму с останками неведомой
твари...
Когда Женя ушел, его начальник - прежде чем навсегда покинуть дом Шляпниковых -
подошел к зеркалу и достаточно долго выполнял странные манипуляции: изображал на лице
всевозможные эмоции. Гневно хмурил лоб, растягивал губы в усмешке, кривился в брезгливой
гримасе. Поначалу получалось не очень, но с каждым разом лучше и лучше...
Предания старины - VII.
Осквернение. 18 июня 1875 года
Темнело - медленно, неохотно. Внизу, у Славянки, уже сгустилась тьма. Но вершина
Поповой горы - церковь и особняк графини - еще освещались последними, из-за горизонта
выбивающимися солнечными лучами.
Никита Степанович Ворон стоял как раз внизу - неподалеку от выхода из катакомб,
известного лишь ему. После смерти отца - лишь ему. Стоял и смотрел на девять устремленных
вверх куполов церкви. Сейчас, на закате, купола казались не позолоченными - но облитыми
кровью.
Ворон ухмылялся злорадно. Кровь... Кровь не водица, но и она высыхает. И уходит в
землю... И сама становится землей...
Четыре года назад, когда Спасовскую церковь перестраивали по проекту архитектора
Резанова, никто из расширявших и углублявших подвал рабочих не обратил внимания на
небольшие истлевшие куски дерева, выброшенные наружу вместе с вырытым суглинком.
Лежавший внутри ящичка полотняный мешочек тоже истлел - и лежавшая в нем горсть земли
смешалась с кучей, чуть позже вывезенной двумя подводами с церковного двора.
Людская память оказалась не более долговечна, чем ткань и дерево... Никто и не
вспомнил про зарытую под алтарем реликвию. Хотя полтора века назад, когда Спасовскую
церковь возводили по велению тогдашнего владельца здешних мест, графа Скавронского, -
про ларчик с землей, пропитанной кровью блаженного старца-схимника Феодосия, помнили
многие. Помнили и бережно извлекли ящичек из деревянной часовенки, стоявшей на месте
будущей стройки - и зарыли под церковным алтарем...
Ныне не вспомнил никто.
Никите Степановичу не надо было вспоминать. Он знал. Он всегда чувствовал незримый
круг, не позволяющий ему приблизиться к церкви. Точно так же не мог переступить невидимую
черту и его дед, и его отец, - издавна Вороны ездили молиться, венчаться и отпевать своих
покойников за много верст, в церковь Ижорской слободы - за долгие годы все привыкли и не
обращали внимания на семейную странность...
Теперь преграды не стало.
Час пришел - так, по крайней мере, считал Ворон. Но не торопился, выжидал еще четыре
года - пока в далеком Париже не умерла старуха-графиня.
Все знали, что Степашка Ворон не поскупился - изрядно выучил сына грамоте. Впрочем,
Степашкой его к концу жизни не называли - Степан Порфирьевич! Разбогател, еще за
пятнадцать лет до Манифеста выкупился со всем семейством у графини, владел в Спасовке
тремя оранжереями, поставлявшими и персики, и виноград богатым царскосельским жителям.
И ничего не жалел для единственного, на склоне лет родившегося сына.
Никто не удивлялся, что Никита Степанович получает каждую неделю "с Петербурху"
большой запечатанный пакет с газетами. Хотя удивиться стоило - тому, что немедленно и
жадно прочитывал Ворон, не обращая внимания на прочие статьи. Колонки светской хроники,
причем заграничной, - то итальянской, то французской, в зависимости от того, где жила в то
время Юлия Павловна Самойлова...
И он дождался своего. Графиня умерла. Умерла, оставшись последней в роду - все три ее
брака стали недолгими и бесплодными.
Отныне лишь Ворон знал секрет маленькой иконки, совершенно незаметной в иконостасе
церкви Екатерины-великомученницы. Иконостас был знатный - резного ясеня, сделанный по
эскизам Брюллова... Лет двадцать назад усердием петербургского купца Страхова дерево
покрыли червонным золотом. А на серебряные ризы икон купчина, замаливающий неведомо
какие грехи, не пожалел восемь тысяч рублей. Из образов прихожане особо почитали два:
Тихвинскую Божью Матерь да Спасителя, Сидящего во Славе. И никто не обращал внимания
на небольшой потемневший лик - тоже перенесенный из часовни, заложенной по слову старца
Феодосия.
Что ему теперь делать, Никита Степанович знал. Осталось подождать очередной День. И
День пришел. Сегодня...
Пора! Наверху, у церкви, уже достаточно стемнело. Июньские ночи коротки, а управиться
надо непременно до полуночи .
Ворон пошел наверх, широкой дугой огибая кладбище. Двигался бесшумно, плыл легкой
ночной тенью, - много умений передавалось от отца к сыну в роду Воронов, и это было одним
из них.
В темноте послышался легкий шорох крыльев, темный силуэт мелькнул в воздухе.
Огромная старая ворона приземлилась у ног Никиты Степановича. Сидела, широко открывая
клюв - как будто беззвучно говорила что-то. Он остановился, наклонился к ней - как будто
прислушивался. Потом птица улетела.
Зеленая церковная ограда в темноте казалась черной. Купола церкви словно нависли над
Вороном - тоже черные, мрачные. Он прошел через калитку, сделал несколько шагов в
сторону паперти... Остановился. Именно здесь остановился двадцать пять лет назад
Никитка-Вороненок. Забежал на церковный двор - и остановился. Почувствовал, что не в
силах сделать следующий шаг. Просто не смог оторвать ногу от земли...
Он постоял несколько секунд. Глубоко вздохнул. И шагнул, ожидая... Ворон и сам не
понимал, какого подвоха он ждет - но не произошло ничего. Никита Степанович решительно
поднялся по ступеням паперти. Церковный сторож Никитка, тезка Ворона, спит в своей
сторожке - и до утра не проснется. А если не растолкают, то может продрыхнуть и до обеда -
традиционная вечерняя чарочка, опрокинутая им в трактире, была сегодня крепче обычного.
Замки на дверях оказались мощные. Пудовый навесной и второй, врезной, - судя по
размерам скважины, тоже не слабый. Ломик, принесенный Никитой Степановичем, казался на
их фоне маленьким и несерьезным.
Ворон не смутился. Вставил острый конец ломика в дужку замка - и легонько нажал,
произнеся:
- Эвханах!
Массивная чугунная дужка треснула. Замок упал под ноги. Со вторым тоже что-то
произошло - Никита Степанович потянул дверь, и она со скрипом растворилась.
В церкви было еще темнее, чем на улице, но Ворон шел к цели уверенно. Искать нужную
икону не пришлось - он чувствовал ее, чужую и опасную. Образ висел за правым клиросом.
Никита Степанович подошел поближе - но долго не решался сделать последний шаг,
протянуть руку...
Точно так же он не мог решиться шестнадцать лет назад, когда отец, уже немощный
старик, сказал ему...
- Прыхай, Нихитка! - сказал Степашка Ворон. И тут же зашелся приступом сухого
кашля. С трудом прокашлявшись, повторил: - Прыхай, охлоед!
Никита сделал шажок - маленький-маленький - к краю шахты. И снова застыл на
месте.
- Не могу, батяня... Боязно... Разобьюсь ведь...
Старик крикнул с угрозой:
- Прыхай! - Снова надрывный кашель. И уже тише: - Прыхай... У меня тож
потшилки дрошшали, кохда дед тфой сюда привел... Прыхай...
- Смерти моей ищете, батяня... Не могу, боюсь... - плаксивым голосом тянул Никита.
Но сделал еще один крохотный шажок. Казалось, неведомая сила подталкивала к краю, мягко
пихала в спину.
Ворон-отец заговорил тихо, но с угрозой:
- Не прыхнешь - нахслетства лишу. По миру пойдешь, у чужих люхдей кусох хлеба
прохсить станешь...
Факел шипел, потрескивал. Звуки эти сливались с шипящей речью старика - и
возвращались эхом от стен и сводов громадной пещеры - негромким, опасным эхом.
Никита шагнул совсем уж чуть - на четверть ступни. Тоскливо оглянулся на отца: а ну
как передумает, скажет, что шутковал... Проверял, дескать, как слушает чадо волю
родительскую.
Старик замахнулся факелом. Лицо его исказилось, стало страшным. Никита
отшатнулся. Нога скользнула... С истошным воплем он полетел в черную бездну.
...Он не помнил, как очутился наверху. Смутным, быстро исчезающим воспоминанием
мелькало, что черный провал шахты вдруг осветился, наполнился множеством ярких,
переливающихся, меняющих цвет шаров, - и они говорили с Никитой, говорили на непонятном
и незнакомом языке. Но он понимал всё...
Что было дальше, Никита не помнил. Зато помнил и знал теперь многое другое.
Отец лежал на краю шахты. Мертвый. Иссохший, сморщенный - кожа туго обтянула
кости черепа, глаз в провалах глазниц не видать - высохли, сморщились, ввалились внутрь
черепа.
Факел лежал рядом, давно погаснув. Но больше Никита не нуждался в нем. И не
нуждался больше в проводнике по запутанному лабиринту подземных коридоров.
Он легко взвалил невесомое тело отца на плечо и пошагал из пещеры. Пошагал, зная, что
один раз ему доведется сюда вернуться. Вернуться вместе с сыном, почуяв приближающуюся
смерть.
Ну вот и всё... В иконостасе зияла издалека видимая дыра, завернутая в тряпицу икона
лежала в холщовой суме - поначалу Ворон сунул было под рубашку, к телу, да быстро вынул.
Показалось, что за пазухой спрятано что-то живое, враждебное...
Можно бы и уходить, но надо было сделать кое-что еще. Для отвода глаз. Чтоб никто не
задумался, зачем неведомый вор взял именно эту и только эту икону...
Ворон быстро прошелся ломиком по иконостасу - сдирал серебряные ризы. Зазвенело
стекло - Никита Степанович с маху разнес киот Тихвинской Богоматери, отковырял
покрывавшие его пластины червонного золота, запихал в большой мешок с добычей, вовсе ему
не нужной... Заодно отправил в суму икону. Прошел за левый клирос, и тем же манером
обошелся с Сидящим во Славе Спасителем. Торопливо ободрал другие иконы, украшенные
победнее...
Не терпелось выйти на улицу - и увидеть, и почувствовать, как... Как все произойдет, он
и сам не представлял. Но знал - оковы разбиты и путы срезаны. И спящий хозяин, чей покой
хранил род Воронов - проснется. Проснется в полной своей силе - а не короткой вспышкой
полубодрствования, как уже не раз случалось...
На улице всё оставалось по-прежнему - теплая безлунная ночь. Ветер тихо шелестел
ветвями лиственниц. Не происходило ничего. Хозяин дремал - Ворон чувствовал это хорошо.
Б
...Поділитися у соцмережах
