rkort_sadownik
страница №8
...да, но так и не объяснил, а потому просто взял за руку и привел. И когда Себастьян зашел в гостиную и увидел, что вся семья Эсперанса в сборе, в его груди шевельнулась тревога.— Становись здесь, сын мой, — подозвал сына садовника падре Франсиско и по возможности простыми словами попытался объяснить, что сейчас он отслужит мессу за упокой души его отца Хосе Диаса Эстебана, пытавшегося потушить случайно возникший в храме пожар и героически погибшего вместе с верным слугой церкви Хуаном Хесусом.
Себастьян напряженно слушал, но по какой причине его отец заслужил неслыханную честь быть оплаканным семьей Эсперанса, сообразить так и не сумел. А когда падре Франсиско, быстренько отслужив на латыни мессу, перешел к собственно проповеди и опять-таки по возможности простыми словами начал рассказывать о том великом вознаграждении, которое ждет всех истых тружеников, когда господь призовет их в свой Эдем, сын садовника внезапно побледнел и весь превратился в слух.
Он вдруг начал узнавать те самые слова истины, о которой слышал там, на самом краю жизни и смерти. Оказалось, он помнил их! Почти дословно...
Он снова слышал эти слова о том, что лишь те из агнцев божиих, кто с чистым сердцем и мозолистыми от трудов руками стремится воссоздать Эдем на земле, встанут справа от Иисуса на Страшном суде. Ибо только им, детям божиим, голубям и голубицам с кротким сердцем, надлежит унаследовать землю и вечно наслаждаться плодами райских садов.
Себастьян был потрясен.
А когда падре Франсиско со слезами на глазах сказал о жертвующих собой во имя неведомого человеку промысла господня, перед глазами сына садовника ясно всплыло не черное от загара жесткое лицо отца, а иконописный лик невинно пострадавшего из-за ожерелья сеньоры Долорес конюха Энрике Гонсалеса. И тогда он заплакал.
Через два часа Себастьян, поставив крестик на нескольких листах бумаги и получив от самого сеньора Эсперанса целую кучу причитавшихся отцу денег, на подгибающихся ногах добрел до своего дома. Теперь он знал все, что ему нужно.
Он совершенно точно знал, что в доме Эсперанса он теперь заменит своего отца, а значит, в этом саду он — главный. Кроме того, хотя мальчик так и не разобрался в смысле слова «попечительство», он прекрасно понял, что благодаря усилиям сеньоры Тересы ни полиция, никто другой помешать его работе в саду не смогут.
Но было и еще одно, что он осознал: Энрике Гонсалес позволил увести себя в неизвестность, а отец утонул в спирте только потому, что такова воля Всевышнего, и только затем, чтобы он, Себастьян, мог выполнить указанное господом и ведомое лишь Ему предназначение.
Никогда еще бог не стоял так близко к Себастьяну, как сейчас.
Часть II
Безумный май 1931 года оказался переломным не только для Себастьяна.
Для падре Франсиско пожар обернулся настоящей бедой. Приехавший из Мадрида представитель Рима расценил происшествие как чрезвычайное и, безусловно, нанесшее вред католической церкви. Впрочем, сведущие люди считали, что дело вовсе не в пожаре, — в ночь с 10 на 11 мая церкви, как по команде, горели по всей Испании, — основное влияние на решение Мадрида оказала маленькая, почти безвредная страстишка падре Франсиско к мальчикам. Вроде бы кто-то из учеников местной католической школы задал неуместный вопрос не тем людям и в неподходящее время. Как результат — падре мягко, но властно намекнули на нежелательность его дальнейшего пребывания в городе и возможность быстрого и безболезненного перевода в славный городок рангом пониже где-то в Стране Басков.
Понятно, что падре Франсиско переменам не обрадовался, ибо одно дело исповедовать малолетних сыновей безропотных поденщиков и погрязших в заботах о хлебе насущном арендаторов, и совсем другое — оказаться среди дерзких и непокорных басков...
Круто повернулась и судьба младшего сына полковника — Сесила Эсперанса. Хлопоты отца убедили начальство Военной академии закрыть глаза на проступок одного из своих курсантов, и Сесил вернулся к учебе. Но революция нанесла удар по самой академии.
Разумеется, генерал Франко сделал все, чтобы спасти академию: и сразу же после изгнания короля он собрал всех курсантов на плацу и недвусмысленно и ясно озвучил свою новую гражданскую позицию. Сесил был так взбешен этим выступлением директора академии, что запомнил все почти дословно.
«В Испании объявлена республика, — сухо констатировал генерал, — и обязанность каждого из нас — служить ей дисциплинированно и преданно, так, чтобы повсюду царил мир, и нация разрешила свои противоречия через естественные судебные канаты».
Впрочем, уже спустя неделю стало ясно, что генерал Франко рассыпался в заверениях о лояльности совершенно напрасно и академия обречена, да, похоже, и не только академия — вся армия. Новые власти отчаянно боялись этого рассадника реакционных идей, и офицеры уже поговаривали о готовящейся кадровой чистке и сокращении офицерского довольствия, а затем и всего корпуса офицеров как минимум вдвое.
Такие перспективы заставили Сесила серьезно задуматься, и через три недели бессонных ночей и ожесточенных споров с друзьями недоучившийся курсант Военной академии Сесил Эсперанса совершил, может быть, первый мужской поступок в своей жизни и 13 мая подал рапорт об отчислении.
Но дома оказалось не лучше. Рано утром 14 мая старому полковнику позвонил городской судья, который с прискорбием сообщил, что будет вынужден послать уважаемому Хуану Диего вызов на судебное слушание по поводу иска арендаторов. Еще через два часа старику доставили пакет с копией иска, а требования арендаторов о снижении платы за пользование землей выходили за рамки всяких приличий. У сеньора Эсперанса снова поднялось кровяное давление; он слег и не сумел подняться, даже когда из Военной академии приехал Сесил.
Собственно, в тот момент всем было непросто. Алькальд пытался добиться взаимопонимания с выросшей как на дрожжах сектой анархистов. Лейтенант Санчес тратил время, составляя бесчисленные протоколы о побоях и поджогах. Арендаторы и батраки жадно ловили приходящие из столицы новости, напряженно ожидая, когда новая власть перестанет молоть языком и приступит к реальным реквизициям. И только Себастьян чувствовал себя как никогда хорошо.
Сразу после отпевания отца, едва пришедший по приглашению сеньоры Тересы врач снял с его рук шины, Себастьян еще раз обошел сад и еще раз отметил, как много здесь предстоит сделать. Но первоочередной задачей оставалось восстановление клумбы сеньоры Долорес.
Себастьян знал: количество роз на ее клумбе было как раз таким, как нужно, и на замещение их новыми потребуется столько же. Поэтому, не теряя ни секунды драгоценного весеннего времени, он тщательно перебрал все четыре кучи вырванных с корнем и уже успевших высохнуть колючих стеблей и с каждым взятым в руки растением клал в корзинку по одному камню. Затем он сунул в ту же корзинку один сухой стебелек, оставшуюся от прошлой партии цветов деревянную бирку с буквами и все отцовские деньги и с подводой выехал в Сарагосу. Спрыгнул с телеги возле первого же цветочного магазина, зашел и замер.
Такого разнообразия цветов, как здесь, он еще не видел никогда. Фиалки, лилии и нарциссы, ирисы и китайская гвоздика — здесь было все. И главное, здесь были розы... и какие!
Его тут же попытались выставить за дверь, но Себастьян Хосе молча откинул с корзинки тряпицу и показал рукой на лежащие поверх устилающих дно камней деньги.
Ошарашенный продавец сразу же начал без умолку тараторить и вытаскивать цветы из ваз, но Себастьян решительно покачал головой, вытащил из корзины высохшую розу и ткнул пальцем в комок спутавшихся корней.
— Так тебе живые нужны? — растерялся продавец.
Себастьян кивнул.
— И сколько?
Себастьян сдвинул деньги в сторону, набрал горсть камней, высыпал их обратно и поставил корзину на прилавок.
— Я сейчас, парень... — заморгал продавец. — Только хозяина позову.
Дальше все пошло как по маслу. Уяснив, что мальчишке нужны розы, причем столько, сколько камней в корзине, вышедший из подсобки хозяин тут же послал куда-то рослого посыльного, напоил Себастьяна терпкой коричневой водой и накормил сладким хлебом. А затем к магазину подъехала подвода, и через каких-нибудь два часа Себастьяну показывали розовую плантацию.
Она была огромна, больше всего сада семьи Эсперанса раза в три. Розовые, алые и пурпурные, белые, кремовые и карминно-красные; «Дамасская», «Галлика» и «Нуазет»... цветы шли ровными рядами чуть ли не до самого горизонта.
Себастьян присел, но тут же разочарованно поднялся и продемонстрировал хозяину пораженный оранжевой ржавчиной листок. Тот удивленно поднял брови, но тут же рассмеялся.
— А ты парень — не промах! Для кого покупаешь? Для господ?
Себастьян на секунду задумался, полез в карман и вытащил из корзинки деревянную бирку. Хозяин осторожно принял ее, прочитал фамилию заказчика и уважительно кивнул:
— Эсперанса?.. Тогда пошли.
Себастьян выбрал четыре сорта: карминную «Дамасскую» и белую, кремовую и алую «Галлику». Хозяин быстро пересчитал устилающие дно корзины камешки, затем деньги и кивнул:
— Хватает. Сейчас распоряжусь.
К розарию подъехали две телеги, и крепкие, загорелые от постоянного труда под солнцем работники начали рубить лопатами отводки, и за каких-нибудь четыре часа наполнили обе телеги с верхом. А тем же вечером Себастьян с помощью возчика и конюха Фернандо выгрузил укрытый мокрой мешковиной драгоценный груз в господском саду и впервые серьезно задумался о главном. Потому что теперь ему уже вовсе не нравился звездообразный рисунок клумбы.
Да, сеньора Долорес определенно была центром всего дома, а теперь и сада, и расходящиеся лучи это ее центральное положение неплохо отражали. Но сегодня обычный пятиконечный рисунок уже казался ему слишком простым и даже грубоватым.
Он попытался представить себе, что более всего было бы ей к лицу, но перед глазами почему-то стояли только цветы. Себастьян поднял с земли старый, высохший, колючий стебель, понюхал завядший бутон, и тут его осенило!
Мальчик принялся рассматривать, как устроен розовый бутон, и еще раз признал, что прекраснее этой формы ничего нет. Он попытался понять, как именно господь добился такого совершенства, и не сумел.
Лепестки отнюдь не были выстроены по линейке. Более того, их число в каждом слое было различным, а порой они просто наплывали друг на друга, и тем не менее бутон был прекрасен. Себастьян раздраженно всхлипнул, схватил охапку высохших роз и помчался в дом. Зажег керосиновую лампу и принялся разбирать бутоны по лепестку.
Устройство розы казалось крайне простым, но как отобразить его в рисунке состоящей из множества цветов клумбы, он не понимал. А привезенные отводки тем временем подсыхали.
За ночь Себастьян разобрал бутонов больше, чем было пальцев у него на руках и ногах, сходил еще за одной охапкой, затем еще за одной, и еще... а когда горы окрасились заревом рассвета, совершенно измученный, вернулся к клумбе и начал работать вприглядку.
Он высаживал отводки «Галлики» слегка закругленными слоями, как лепестки в бутоне, — толстый слой белых, чуть тоньше — кремовых и последний, завершающий и самый тонкий, — алый. А там, где «лепестки» соприкасались, добавлял пятнышко карминной «Дамасской».
Поднялось и начало набирать полную силу раскаченное летнее солнце, и ему пришлось регулярно отвлекаться и поливать укрывающую отводки мешковину водой, но с каждым новым слоем он все больше убеждался в том, что все идет как надо. И лишь спустя сутки, уже к ночи, когда был высажен и полит последний стебелек, Себастьян поднялся и, пошатываясь, побрел домой — спать.
Даже назначенные на 28 июня 1931 года всеиспанские выборы в кортесы не прибавили начальнику полиции ни покоя, ни ясности. «Народ» волновался, и даже сюда, в глубинку, доходили слухи о периодически происходящих самовольных захватах земли то в Каталонии, то в Арагоне. И только благодаря многодневным и неустанным переговорам Мигеля с арендаторами и землевладельцами в его городе — одном из немногих в провинции — объявление Республики не привело к фатальным последствиям.
Правда, в последнее время начальнику полиции крепко помогал присланный Мадридом вместо Франсиско падре Теодоро. Молодой, хорошо образованный священник сразу же перезнакомился со всей верхушкой города, просидел с Мигелем две ночи, листая списки наиболее неблагополучных семей города, а затем лично обошел их все.
Надо признать, что вдвоем у них получалось неплохо, и порой выходило так, что с утра к очередному председателю Союза свободных арендаторов заходил Мигель, а к вечеру — падре Теодоро. И все равно без осложнений не обошлось. После недавнего проигрыша в суде некоторые из арендаторов земель сеньора Эсперанса с решением суда не смирились и самовольно захватили наиболее удаленные, расположенные в предгорьях участки.
Понятно, что прокуратура не могла оставить без внимания жалобу старого полковника, и Мигелю пришлось, оставив город на капрала Альвареса, садиться на Голондрину и в сопровождении двух молодых полицейских выезжать на место совершения преступления.
Шесть дней начальник полиции безуспешно прочесывал самовольно засеянные поля, несколько раз натыкался на брошенные шалаши из веток лещины и еще дымящиеся кострища, но застать кого-то с поличным так и не удалось, — горы укрыли всех. А когда Мигель ни с чем вернулся обратно, на его столе оказался еще и официальный запрос начальника криминальной полиции Сарагосы на досылку материалов по дополнительно вскрывшимся обстоятельствам по делу о похищении трупа Долорес Эсперанса.
Давно лейтенант Санчес так не богохульствовал. Вместе с гибелью садовника семьи Эсперанса Хосе Диаса Эстебана безнадежно канули в Лету и сами «дополнительные обстоятельства».
Да, многие понимали, что на Энрике Гонсалеса просто повесили чужое дело, и где-где, а в Сарагосе уж точно знали, что переданный родственникам пепел и костные фрагменты не имеют никакого, отношения к покойной сеньоре Долорес Эсперанса, а значит, оснований, чтобы связать дела о найденном конюхом ожерелье и угнанном анархистами и взорвавшемся в перестрелке автомобиле, просто-напросто нет. Но одно дело понимать, и совсем другое — представлять доказательства. Да еще и собственному начальству.
Все вообще было сложнее, чем хотелось. По-прежнему оставался неясен мотив похищения тела, а даже такая патологическая натура, как Хосе Диас Эстебан, должен был иметь мотив. Если это месть покойной госпоже, то за что? Если это заказ третьего лица, то чей именно? И главное: какой смысл вообще вытаскивать труп из склепа?
Может, и впрямь, чтобы поднять шум перед выборами и нанести удар по старому полковнику, а значит, и по сеньору Рохо?
Мигель постоянно возвращался мыслями к этому странному похищению и вполне уже допускал мысль, что у него могли быть и иные, скрытые от посторонних глаз причины, к примеру, душевные проблемы старого полковника. Или нежелание остальных членов древнего рода Эсперанса видеть в своем фамильном склепе простую женщину из маленького городка в далекой Галисии... То, что сеньора Долорес пятьдесят лет назад семье Эсперанса пришлась не по вкусу, начальник полиции уже выяснил.
В общем, в этом имело смысл покопаться. Но для того чтобы развернуть тяжелую полицейскую машину вспять, пересмотреть дело Энрике Гонсалеса и возобновить дело о похищении трупа Долорес Эсперанса, одного заявления вдовы Анхелики было бы маловато. А ничем иным лейтенант Санчес похвастать все еще не мог.