rkort_sadownik
страница №20
...адьбы остановилась потрепанная армейская машина. Оттуда в сопровождении сеньора Сесила и молодого сеньора Пабло вышла сеньорита Долорес, и Себастьян понял, что все-таки он успел в последний момент.Господа с изумлением оглядели новый, совершенно неузнаваемый сад, недоуменно переглянулись и, настороженно озираясь по сторонам, прошли в дом. Некоторое время бродили по комнатам, привыкая к разрушениям, а потом вынесли на террасу столик и три стула, сели и до самой ночи так и просидели за бутылкой привезенного с собой вина.
И только перед тем, как встать, сеньор Сесил вдруг покачал головой и со сложной смесью восторга и недоумения произнес:
— Тюильри...
И тогда так и просидевший шесть часов подряд в зарослях цветущей вишни Себастьян заплакал. Теперь он точно знал, что им понравится здесь лежать.
Бывший начальник полиции города лейтенант Мигель Санчес начал вставать с постели только в середине февраля. Пули крупнокалиберного пулемета не только начисто снесли ему левую руку, но и пробили обе ноги. И, как говорил старый городской врач сеньор Анхелио, если бы не садовник семьи Эсперанса, лежать бы Мигелю на кладбище.
Мигель это знал. Судьба оказалась к нему безжалостна, и он так и не сумел потерять сознания второй раз, а потому помнил все. Он помнил, как Себастьян Хосе Эстебан отсек ему грязные обрывки руки острой, как бритва, садовой лопатой. Он помнил, как садовник смазал обрубок, а затем и обе раны на ногах пахучей смолистой массой, более всего напоминающей обычный садовый вар. И он помнил, как этот странный полубезумный парень взгромоздил его к себе на спину, отнес к реке, по грудь вошел в ледяной, ревущий на сто голосов ноябрьский поток, а потом где ползком, а где бегом пересек линию фронта и доставил Мигеля к врачу.
И, если честно, Мигель теперь даже не знал, как будет с этим жить. Еще в январе, когда ему стало полегче, он достал потрепанное от постоянного перечитывания письмо старого австрийского доктора Фрейда и увидел, как много он до этих пор не понимал.
Только сейчас он по достоинству оценил короткую фразу об обязательном наличии у пациента особой сверхцели. Только сейчас в полной мере осознал, что Себастьян действительно любит семью Эсперанса. Любит настолько, что в возрасте одиннадцати лет протащил мертвую сеньору Долорес несколько километров только для того, чтобы похоронить где-нибудь неподалеку от своего дома. Любит настолько, что вышел против двенадцати вооруженных мужчин с одной садовой лопатой и отомстил и за Тересу, и за Лусию. Любит настолько, что, однажды решив, что Мигель полезен семье Эсперанса, спасал его от неминуемой смерти два раза подряд.
Да, этот парень был со странностями... довольно кровавыми странностями, и эта его манера убивать людей лопатой, а потом забивать рты землей не могла не внушать омерзения. Но теперь Мигель стал думать, что таким образом Эстебан служит своей идее и, скорее всего, просто пытается побыстрее завершить опасную для семьи Эсперанса войну. Ведь гражданских лиц он никогда не трогал.
Мигель понимал, что будет вынужден арестовать его, как только в городе установится нормальная власть. Формальных поводов было два — кладбищенский вандализм и хищение. О том, что немой садовник распоряжается имуществом семьи Эсперанса, гудел весь город.
Но главное, Мигель уже изучил свежие работы герра Фрейда и понимал, что посадка семечка в рот может означать и замещение введения спермы в совсем другой орган, и когда восемнадцатилетний, определенно задержавшийся в развитии Эстебан все-таки созреет в половом смысле, может произойти самая неожиданная трансформация его и без того больного сознания. И все-таки ему было стыдно. Ведь за два года войны Мигель повидал куда более опасных монстров, и ничего — все на свободе и даже при власти.
А потом наступило 1 апреля 1939 года. Вошедший в Мадрид Франсиско Франко Баамонде официально объявил о своем полном триумфе, в городе снова появился сбежавший два года назад алькальд сеньор Рохо, а Мигель снова позабыл обо всем, кроме злобы дня.
Во-первых, у него сразу потребовали отчета обо всех незаконно проведенных реквизициях и прозрачно намекнули, что каторга Мигелю обеспечена. Во-вторых, кое-кого в городе категорически не устраивала проведенная Мигелем колоссальная работа по идентификации горожан, расстрелянных проходившими через город войсками. И теперь сеньор Рохо прямо требовал передачи лично ему в руки всех документов, хоть как-то затрагивающих интересы нашей доблестной армии и патриотов из бывшей «Испанской фаланги». И, в-третьих, все с тем же напором алькальд потребовал отдать ему все бумаги, касающиеся деятельности левых группировок, для проведения открытого и масштабного политического процесса над преступным республиканским режимом.
Мигель хорошо понимал, что это значит, — чистки шли уже по всей стране, но у него были совсем другие планы.
В начале апреля из франкистской военной прокуратуры на его имя пришло требование о помощи в поимке Сесила Эсперанса. Уже начавший вставать с постели Мигель с трудом, но добрался до комендатуры, созвонился с армейскими следователями и узнал, что Сесилу вменяется крупное хищение денежных средств и что, по оперативным данным, мошенник где-то здесь, в городе, и готовится к спешному отъезду.
Это был уникальный шанс, и хотя Мигель пока не представлял, как добиться от немого садовника свидетельских показаний, он понимал, что политических препятствий для привлечения Сесила к ответственности за убийство старшего брата теперь нет. Но вот сделать это было некому.
Полиции как таковой в городе не имелось, расквартированный здесь для поддержания порядка взвод из полка подполковника Диего Дельгадо начальнику полиции не подчинялся, да и само положение Мигеля Санчеса было неясным. По состоянию здоровья он исполнять свои обязанности не имел права, а замену все не присылали.
Он отправил алькальду письменный запрос на выделение людей для поимки Сесила Эсперанса и Себастьяна Хосе Эстебана, но ответа не дождался. Тогда он обошел бывших членов комитета самоуправления, но на разговор с ним решились только двое, да и те прямо сказали, что теперь, когда власть в городе снова принадлежит алькальду, они вмешиваться в городские дела не станут — боятся. И тогда Мигель снова взял свой вырезанный из подпорки костыль и отправился к усадьбе семьи Эсперанса один.
Себастьян торопился. Многое менялось на глазах, а он должен был успеть.
Сильно изменился повзрослевший и заматеревший за два года отсутствия молодой сеньор Пабло. Садовник сразу, едва глянул на него, понял, что Пабло уже приходилось убивать и ему это нравится. Даже теперь, вернувшись домой, он все еще грезил о былом, а потому быстро нашел себе товарищей, выкупил у военных и подремонтировал некогда принадлежавшую полиции «Испано-суизу», стал исчезать по ночам и возвращался только под утро, пропахший кровью, винным перегаром, порохом и пряными ароматами бесчисленных соитий.
Он определенно вырос из маленького грота у маленького пруда, и Себастьян был даже вынужден выделить ему часть каскада прудов и теперь спешно досаживал по берегам колючие лианы и яркую, изобильно и назойливо цветущую магнолию.
Повзрослела и расцвела и сеньорита Долорес. Себастьян приглядывался к ней около месяца и не мог не признать — лучшего цветка в этом саду еще не было. Даже ее дядя и кузен часто и подолгу не могли оторвать взгляда от ее танцующей, завораживающей походки. Трепетная, нежная фиалка все еще отражала некоторые черты ее характера, но именно некоторые, и садовник порой не спал ночами, мысленно перебирая всевозможные сочетания цветов и кустарников, могущих отразить все великолепие этого божественно красивого и грациозного существа, и каждый раз признавал, что создавшего ее господа превзойти невозможно.
Но более всего тревожил Себастьяна сеньор Сесил. Он вообще перестал ходить на свой участок, пусть и без платанов, и определенно был не в себе.
Себастьян не видел, как Сесил Эсперанса целыми днями названивает по восстановленной телефонной линии то в Мадрид, то в Барселону, а то и в Берн. Он не знал, что Сесил уже упаковал свой багаж и теперь только ждет сигнала. Но он прекрасно видел, что сеньор Сесил словно отгородился от семьи и от сада глухой высокой стеной, и вот это его не устраивало.
А потом сеньор Сесил вышел в сад, и Себастьян понял, что тот прощается с усадьбой. Весь день сеньор Сесил гулял по весенним лужайкам и к вечеру прошел каждой тропинкой и посидел с початой бутылкой вина чуть ли не на каждом камешке. А потом он вернулся в дом, подошел к открытому настежь окну своей комнаты, и сидящий точно напротив него садовник увидел, что глаза господина мертвы.
Себастьян очень удивился. Да, ему приходилось убивать, и он очень часто видел, как умирают люди, — почти все они или боролись до последнего, или просто засыпали с улыбкой на запекшихся от утомительной борьбы со смертью губах. Сеньор Сесил был мертв уже при жизни.
Себастьян мучился сомнениями всю ночь, а когда настало утро и на востоке занялось алое зарево, понял, что, если сеньору Сесилу не помочь умереть прямо сейчас, он может, подобно кошке или собаке, уйти из дома и забиться в какую-нибудь дыру на самом краю света. И найти его там, а тем более выманить, уже не удастся.
И когда Себастьян целиком осознал уровень опасности, он забрался под кровать, вытащил запыленную шкатулку, открыл ее, достал фотографию матери с пятью прожженными сигаретой отверстиями, карты с голыми женщинами и две подаренные сеньорой Долорес Библии — отцовскую и свою — и взял в руки шелковый, заплетенный в косичку черный шнурок. Он знал, как непросто расстаться с жизнью — даже мертвому, — и был просто обязан помочь сеньору Сесилу умереть дома.
До усадьбы Эсперанса Мигель добрался только к обеду. Он долго отдыхал, прислонившись к облупленным воротам, а потом поправил выбившийся из кармана пустой рукав, постучал в калитку, так и не дождавшись ответа, вошел и обомлел.
Прямо от ворот вверх, в гору круто поднималась широкая, вырубленная в семейном саду Эсперанса просека, и там, наверху, были отчетливо видны три узких водопада, чуть ниже по склонившимся ивам и магнолиям угадывался целый каскад прудов, а еще ниже ручей резко сворачивал влево, а просека обрушивалась на зрителя совершенно безумным, шизофренически буйным изобилием цветов.
— Бог мой! — прошептал Мигель. — Так вот куда золото Эсперанса пошло!
Он повернул голову влево, туда, где виднелся свернувший ручей. Над невероятной красоты простирающейся на десятки метров по обе стороны ручья мавританской лужайкой цвели магнолии и колючие лианы, из хаотично разбросанных отчетливой фаллической формы альпийских горок торчали иберисы и бессмертник, и от этого красочного, неудержимого и совершенно варварского буйства мощно веяло уже абсолютным безумием.
Мигель чертыхнулся и, прихрамывая, заторопился к дому. Цепляясь за стену, поднялся по скрипучим расшатанным ступенькам и замолотил кулаком в дверь.
— Сесил! Сесил Эсперанса! Немедленно откройте!
Внутри послышались шаги, и Мигель автоматически сдвинул правую руку поближе к карману — туда, где, оттопыривая линялую ткань старого полицейского мундира, угадывался мощный, тяжелый револьвер.
Дверь широко распахнулась, и на него уставились круглые и живые, донельзя удивленные глаза.
— Господин лейтенант?
Мигель моргнул. Это определенно была младшая Долорес, но, бог мой, как же она похорошела!
— Да, сеньорита Эсперанса, — произнес он. — Ваш дядя еще дома?
— Вчера был дома, — улыбнулась Долорес. — Вы проходите, проходите, господин лейтенант! Я сейчас его позову...
Мигель обернулся, бросил последний взгляд на психиатрический разгул цветов и красок за спиной и, прихрамывая, прошел внутрь. Брать Сесила Эсперанса под арест при племяннице ему не хотелось, но другого выхода он не видел.
Долорес предложила ему присесть, быстро взбежала по лестнице на второй этаж, постучала, затем скрипнула дверью, и вдруг она испуганно охнула.
Мигель выронил костыль и, шипя от боли и подволакивая ногу, помчался вслед за ней. Цепляясь за перила, с трудом преодолел два десятка ступенек, чуть не потерял сознание у двери, но собрался и ввалился в комнату Сесила Эсперанса.
Долорес оторопело стояла в самом центре комнаты, приложив ладони ко рту, а вокруг — словно Бонапарт прошел. Постель смята, подушки на полу, маленький китайский столик нещадно раздавлен, а узорный марокканский ковер усыпан осколками фарфора и обильно полит кофе. И только Сесила Эсперанса здесь не было.
Мигель стремительно окинул взглядом комнату, привычно отмечая многочисленные признаки борьбы, и прохромал к мятой постели. Наклонился, и по его спине прошел холодок: прямо на подушке лежала знакомая черная шелковая нитка.
«Как с Ансельмо! — охнул он. — Господи! Неужели он его все-таки убил?!» Мигель переместился к настежь распахнутому окну. На белом мраморном подоконнике виднелись отчетливые отпечатки грязных босых ног. Сесила определенно вытащили через окно.
— Дьявол! — выругался Мигель и повернулся к Долорес. — У вас оружие есть?
Девушка кивнула.
— Возьмите, запритесь в комнате и никуда не выходите! — жестко распорядился Мигель и бросился к выходу. Поскользнулся и съехал по лестнице вниз, кряхтя от боли, выскочил на террасу и обвел сад пристальным взглядом. До этих пор Себастьян членов семьи Эсперанса не убивал, но, видимо, всякое правило должно иметь исключения.
«И где мне его искать?!»
Мигель прохромал вниз по скрипучей ореховой лестнице террасы и заковылял по широкой, выложенной желтым плитняком тропе.
Он вдруг подумал, что, возможно, напрасно поверил садовнику и на самом деле и старого полковника, и Тересу с Лусией убил именно Себастьян, а никакие не анархисты и уж тем более не Сесил. Все внутри его сопротивлялось этой следственной версии, но то, что Мигель увидел в комнате, снова переставило акценты, и он теперь даже не знал, чему верить.
Он дошагал до развилки троп и замер.
Черт его знает, как и когда садовник успел это сделать, но сад был неузнаваем! Широкая, даже не тропа — настоящая дорога вела сквозь зеленые путы молодых колючих лиан, мимо буйных, каскадами льющихся с каждой альпийской горки цветов куда-то вперед, где фиолетовые и сиреневые краски редкой для этих мест сирени плавно перетекали в небо и словно таяли в нем. И казалось, отойди он в сторону с дороги хоть на несколько шагов, и назад уже дороги не найти.
Мигель зябко поежился и, преодолевая головокружение, заставил себя пройти еще несколько десятков метров, пока не поймал себя на том, что никого более не преследует, а только тем и занимается, что пытается сообразить, как будет отсюда выбираться. Черт его знает, в чем тут дело, но сочетание цветов буквально гипнотизировало, а дорожки делали такие странные повороты, что он уже и не взялся бы сказать, в какой стороне находится усадьба. И тогда Мигель решительно повернул назад.
Вернуться с первой попытки не удалось. Развилок оказалось больше, чем он предполагал, и каждый раз Мигель почему-то выбирал не ту. Ему не удавалось сориентироваться даже по сторонам света. Сойти с дороги было сложно — колючки, но каждый раз дорога уводила его на несколько градусов в сторону от цели, и Мигель внезапно обнаруживал себя то на каскаде прудов, то у грота, то над прячущимся в зарослях ручьем. И лишь часа через два беспрерывных плутаний, когда Мигель решил прорываться прямо сквозь колючки, он вышел к дому.
Долорес ждала его на террасе.
— Не нашли? — с угасающей в глазах надеждой спросила она, и Мигель печально покачал головой.
— Я должен осмотреть дом.
— Конечно! — закивала головой девушка. — Только в комнату к кузену не ходите, он пока еще спит.
Мигель посмотрел на часы — 14.00 — и решил, что первым делом разбудит кузена: еще один мужчина в пустом доме ему бы не помешал. Извинился перед Долорес, попросил провести его в комнату к Пабло и спустя пару минут стоял перед кроватью с храпящим на весь флигель крепким молодым мужчиной.
Пабло спал лицом вниз и прямо в одежде. Мигель нагнулся над ним, осторожно тронул за плечо и замер. По самому краю рукава Пабло шла полоска до боли знакомого бурого цвета.