РОБЕРТ ГОВАРД
Повести и рассказы.
Порядок расположения серий рассказов и отдельных произведений соответствует
порядку их публикации в библиотеке остросюжетной литературы от Дениса,-
http://mysuli.aldebaran.ru
Царь Кулл:
Бегство из Атлантиды.
Царство теней.
Алтарь и скорпион.
Черная бездна (неоконченное).
Кошка Делькарды.
Череп молчания.
Предрассветные всадники (неоконченное).
Сим топор я буду править!.
Удар гонга.
Мечи Пурпурного Царства.
Колдун и воин (неоконченное).
Зеркала Тузун Туна.
Валузия (сборник стихов).
Проклятие золотого черепа.
Соломон Кейн:
Ричард Тугуд "Соломон Кейн. Хронология".
Перестук костей.
Под пологом кровавых теней.
Черепа среди звезд.
Клинки братства.
Холмы смерти.
Луна черепов.
Крылья в ночи.
Ужас пирамиды.
Десница судьбы.
Замок дьявола.
Ястреб Басти.
Дети Ашшура.
Бран Мак-Морн:
Ожившее предание.
Черви Земли.
Короли Ночи.
Джеймс Эллисон:
Воин снегов (роман).
Долина червя.
Каменное сердце.
Шествующий из Валгаллы.
Турлоф О'Брайен:
Куда ушел Седой Бог.
Черный человек.
Боги Бэл-Сагота.
Кормак Мак-Арт:
Тигры морей.
Мечи Северного моря.
Ночь волка.
Мерзкое святилище.
Черный Вулми:
Мечи Красного Братства.
Месть Черного Вулми.
Де Монтур:
В лесу Виллефэр.
Когда восходит полная луна.

Стивен Костиган:
Моряк Костиган и Свами.
По правилам Акулы.
Разбитые кулаки.
Великодушие настоящего мужчины.
Честь корабля.
Кулачный боец.
Викинги в бойцовских перчатках.
Ночь битвы.
Китайские забавы
Генерал Стальной Кулак.
Бой без правил.
Эль Борак:
Кровь богов.
Страна кинжалов.
Сын белого волка.
Появление Эль Борака.
Рассказ Хода Хана.
Железный воин.
Лал Сингх:
Рассказ о кольце раджи.
Лал Сингх - воин Востока.
Брекенридж Элкинс:
Джентльмен с Медвежей Речки.
Кордова ковбоев не жалует.
Брекенридж Элкинс и налоги.
Лихие дела в Красном Кугуаре.
Серенада Жеваного Уха.
Мирный странник.
Пока клубился дым.
Элкинсы не сдаются!.
Пламя Ашурбанипала:
Черный камень.
Грохот труб.
Delinda Est.
Обитатели Черного побережья.
Дом Эрейбу.
Черный Канаан.
Луна Замбибве.
Голуби Ада.
Долина сгинувших.
Сердце старого Гарфилда.
Тень Зверя.
Пришелец из тьмы.
От любви к Барбаре Аллен.
Дети тьмы.
Живущие под усыпальницами.
Повелитель кольца.
Дом, окруженный дубами.
Тварь на крыше.
Голос Эль-Лила.
Мертвые помнят.
Келли-Колдун.
Ужас из кургана.
Остров смерти.
Золото пустыни.
Гончие смерти.
Эксперимент Джона Старка.
Не рой мне могилу.
Погибель Дэймода.
Каирн на мысе.
Последняя песнь Казонетто.
Повелитель Самарканда.
Гиена Сенекозы.

Змея из ночного кошмара.
Испанское золото.
Нож петля и пуля.
Ястребы над Египтом.
Боги Севера.
Вероотступники.
Двое против Тира.
Тень Вальгары.
Нехт Самеркенд.
Дорога в Азраэль.
Язычник.
Фессалийцы.
Твои школьные дни.
Купидон против Поллукса .
Размышления слабоумного.
Зверь из бездны.
Роберт Говард
"Царь Кулл"
Бегство из Атлантиды
"Exile of Atlantis"
ORC Даумантис
Солнце садилось. Его последние алые лучи заливали землю и лежали кровавыми
коронами на покрытых снегом вершинах. Три человека, вдыхая запахи, принесенные
ветром из далеких лесов, полюбовались угасанием дня, а потом обратились к более
насущным нуждам. Один из них, готовивший оленину на маленьком костре, потрогал
дымящееся кушанье и облизнул палец с видом знатока.
- Готово. Кулл, Хор-нак, можно есть!
Говоривший был молод, почти мальчик, высокий, широкоплечий паренек с узкой
талией, двигавшийся с изяществом леопарда. Из его товарищей одни был постарше,
властный, крепко сложенный волосатый мужчина со свирепым лицом. Другой казался
близнецом говорившего, не считая того, что он был немного крупнее - выше, крепче
в груди и шире в плечах. Даже больше, чем первый юнец, он производил впечатление
стремительности, скрытой в длинных гладких мышцах.
- Хорошо, - сказал он. - Я голоден.
- А когда ты не бываешь голоден, Кулл? - пошутил первый.
- Когда я сражаюсь, - ответил Кулл серьезно.
Второй бросил на своего друга быстрый взгляд, словно пытаясь проникнуть в его
мысли.
- Ну а тогда ты жаждешь крови, - вмешался старший. - Ам-ра, кончай
трепотню и подавай нам поесть.
Опускалась ночь, замерцали звезды. Над погруженной в сумерки горной страной
проносился слабый ветер. Где-то вдали внезапно заревел тигр. Хор-нак инстинктивно
потянулся к лежащему рядом с ним копью с кремневым наконечником. Кулл повернул
голову, и странный блеск появился в его холодных серых глазах.
- Полосатые братья вышли на охоту, сказал он.
- Они поклоняются восходящей луне. - Ам-ра показал на восток, где уже
появилось красноватое сияние.
- Почему? - спросил Кулл. - При луне они видны и их добыче, и их врагам.
- Когда-то, много сотен лет тому назад, - сказал Хор-нак, - царь-тигр,
преследуемый охотниками, воззвал к женщине на луне, и она скинула ему вниз лозу,
по которой он взобрался к ней на луну и провел там много лет в безопасности. С тех
пор весь полосатый народ поклоняется луне.
- Я в это не верю, сказал Кулл резко. - Почему полосатый народ должен
почитать луну за то, что та помогла одному из них, сдохшему уже давным-давно?
Множество тигров взбиралось на Обрыв Смерти, спасаясь от охотников, но они не
поклоняются этому обрыву. Да и как они могут знать о том, что случилось так давно?
Хор-нак нахмурился.
- Не слишком-то приличествует тебе, Кулл, вышучивать твоих старейшин или
насмехаться над легендами усыновившего тебя народа. Эта повесть должна быть
правдивой, потому что она передавалась из поколения в поколение, дольше людской
памяти. То, что всегда было, то и должно быть вовеки.
- И в это я не верю, вторично возразил Кулл. - Эти горы были всегда, но когданибудь
они рассыплются в песок и исчезнут. Когда-нибудь море покроет эти горы...
- Хватит святотатствовать! - вскричал Хор-нак сердито. - Кулл, мы близкие
друзья, и я терплю все это, потому что ты еще молод. Но одно ты должен зарубить себе
на носу - уважай традиции. Ты смеешься над обычаями и путями нашего народа, ты,
кого этот народ спас в дебрях, кому он дал дом и племя.
- Я был безволосой обезьяной, бродящей по лесам, - честно признал Кулл, не
стыдясь. - Я не умел говорить на языке людей, и моими единственными друзьями
были тигры и волки. Я не знаю, кем были люди моего народа, чья кровь течет в моих
жилах.
- Это все не имеет значения, - прервал его Хор-нак. - Хоть ты и похож на
человека из племени изгнанников, живших в Долине Тигров, которые погибли во
время Великого Наводнения, это ничего не значит. Ты проявил себя доблестным
воином и великим охотником...

- Где ты найдешь равного ему в метании копья или в борьбе? - прервал его Амра
с загоревшимися глазами.
- Истинная правда, - сказал Хор-нак. - Он делает честь племени Приморских
гор, но, не смотря на все это, он должен придерживать свой язык и научиться
относиться с почтением к святыням прошлого и настоящего.
- Я не насмехаюсь, - сказал Кулл спокойно. - Но я знаю, что многое из того, о
чем говорят жрецы, - это ложь, потому что я бегал с тиграми и знаю диких зверей
лучше, чем эти жрецы. Животные - это не боги и не дьяволы, они подобны людям,
только без похоти и жадности человека.
- Опять святотатство! - воскликнул Хор-нак сердито. - Человек - это
величайшее творение Валки!
Ам-ра вмешался, пытаясь изменить тему беседы.
- Утром я слышал бой береговых барабанов. На море идет война. Валузия
сражается с лемурийскими пиратами.
- Проклятье тем и другим! - проворчал Хор-нак.
Глаза Кулла снова заблестели.
- Валузия! Земля чар! Когда-нибудь я увижу великий Город Чудес!
- И скверным будет этот день, буркнул Хор-нак. - Тебя закуют в цепи, и тебе
будет суждена пытка и смерть. Ни один человек из нашего народа не видит Великого
Города иначе, как попав в рабство.
- Проклятие ему, - пробормотал Ам-ра.
- Проклятие и кровавая судьба! - воскликнул Хор-нак, грозя кулаком востоку. -
За каждую каплю пролитой атлантами крови, за каждого раба, надрывающегося на их
проклятых галерах, да постигнет черное проклятие Валузию и все Семь Империй!
Ам-ра воодушевленно вскочил на ноги и повторил часть проклятия. Кулл отрезал
себе еще один ломоть жареного мяса.
- Я дрался с валузийцами, сказал он. - И они храбро сражались, но убивать их
было легко. И они вовсе не выглядели свирепыми.
- Ты дрался со слабаками из стражи северного берега, - проворчал Хор-нак, -
или же с командами выброшенных на берег купеческих судов. Подожди, пока ты не
встанешь лицом к лицу с налетающими Черными Отрядами или с самим Великим
Воинством, как стоял я. Хай! Вот тогда ты и напьешься крови! Я грабил валузийские
берега с Гандаро, Носителем Копья, когда я был младше тебя, Кулл. О, огнем и мечем
мы прорвались далеко вглубь империи. Пятьсот человек нас было, из всех прибрежных
племен Атлантиды. А вернулось из нас только четверо! У деревни Ястребов, которую
мы разграбили и сожгли, передовые из Черных Отрядов раздавили нас. Хай! Там копья
напились и мечи утолили жажду! Убивали мы и убивали нас, но когда гром битвы
затих, четверо из нас бежали с поля боя, и все - жестоко израненные.
- Аскаланте рассказывал мне, - продолжал Кулл о своем, - что стены вокруг
Хрустального Города в десять раз выше высокого мужчины, что блеск золота и серебра
слепит глаза, а женщины, гуляющие по улицам или глазеющие из окон, одеты в
странные гладкие одежды, блестящие и шуршащие.
- Уж Аскаланте-то должен знать, - мрачно сказал Хор-нак, - раз он был у них
рабом так долго, что забыл свое доброе атлантское имя и вынужден с тех пор
обходится валузийской кличкой, которую они ему дали.
- Он убежал от них, - заметил Ам-ра.
- Да, но на каждого раба, вырывающегося из темниц Семи Империй, приходится
семеро гниющих в темницах и умирающих каждый день, ибо не подобает атланту
влачить рабскую жизнь.
- Мы враждовали с Семью Империями с испокон веков, - пробормотал
задумчиво Ам-ра.
- И будем враждовать, пока мир не рухнет! - с диким довольством сказал Хорнак.
- Ибо Атлантида, благодарение Валке, враг всем людям.
Ам-ра поднялся и взял копье, готовясь встать на страже. Остальные двое прилегли
на траву и почти мгновенно заснули.
Что снилось Хор-наку? Возможно, битва или громовой топот буйвола, а быть
может - девушка из пещер. Что же до Кулла...
Сквозь туманы его сна пробились издалека золотые голоса труб. Облака лучистого
сияния плыли над ним, и вот величественное зрелище открылось его спящей душе.
Неисчислимое скопление людей без края и конца, их оглушительные крики,
сливающиеся в громовой рев, в котором угадывались слова незнакомой речи.
Послышалось слабое бряцание стальных доспехов - отряды огромного воинства
появились справа и слева. Туман поредел, и из него отчетливо выступило лицо,
увенчанное царской короной, с профилем ястреба, бесстрастное, неподвижное, с
глазами, напоминавшими цветом холодные серые волны северного моря. И тогда
вновь прогремели голоса: "Славься царь! Славься царь! Славься, царь Кулл!".
Кулл вздрогнул и очнулся. Луна озаряла дальние горы, ветерок шелестел в высокой
траве. Рядом храпел Хор-нак, а Ам-ра стоял на страже - нагая бронзовая статуя на
фоне звезд. Взгляд Кулла скользнул по его собственному скудному одеянию -
леопардовой шкуре, обернутой вокруг бедер. Голый варвар-дикарь... Глаза его
заблестели. Царь Кулл!
Он снова погрузился в сон.
Поднявшись наутро, они направились к пещерной стоянке своего племени. Солнце
стояло еще невысоко, когда их взорам открылась широкая голубая река и показались
знакомые темные зевы пещер.

- Глядите, - резко выкрикнул Ам-ра. - Они кого-то жгут!
Перед пещерами возвышался крепкий столб, к которому была привязана молодая
девушка. В глазах людей, столпившихся вокруг, не было ни следа жалости.
- Самрита, - сказал Хор-нак с окаменевшим лицом. - Она вышла за
лемурийского пирата, это распутница.
- Да! - буркнула женщина с жестокими глазами. - Моя родная дочь стала
позором Атлантиды. Больше она мне не дочь! Дружок ее помер, а Самриту выбросило
на берег, когда их корабль был разбит нашим.
Кулл с сочувствием разглядывал девушку. Он не мог понять, почему все эти люди,
ее собственная плоть и кровь, так ополчились на нее просто потому, что она полюбила
врага их народа. Во взорах, обращенных к ней, Кулл уловил лишь одни взгляд участия.
Странные голубые глаза Амры были полны печали и сочувствия.
Трудно сказать, какие чувства отражались на неподвижном лице Кулла, но взгляд
обреченной девушки не отрывался от его взора. В ее глазах не было страха, лишь
напряженный зов. Взгляд Кулла упал на поленья у ее ног. Скоро жрец,
выкрикивающий сейчас проклятия рядом с ней, подожжет эти поленья факелом,
дымившимся сейчас в его левой руке. Кулл видел, что девушка была прикована к
столбу тяжелой деревянной цепью, своеобразным, типично атлантским изделием. Он
не смог бы разорвать эту цепь, даже если бы пробился сквозь преграждавшую ему путь
толпу. Глаза девушки умоляли его. Взглянув еще раз на поленья, он прикоснулся к
длинному кремневому кинжалу за поясом. Она поняла, кивнула, в глазах ее вспыхнула
искорка надежды.
Кулл ударил так же неожиданно и внезапно, как кобра. Он выхватил нож из-за
пояса и метнул его. Нож вошел прямо под сердце, убив девушку мгновенно. Люди
застыли, словно зачарованные. Кулл повернулся, метнулся в сторону и вскарабкался по
двадцатифутовому отвесному обрыву, точно кошка. Кто-то из ошарашенной толпы
схватил лук и прицелился. Кулл перевалился через край обрыва, лучник прищурился
- и тут Ам-ра, словно нечаянно, подтолкнул его, и стрела ушла далеко в сторону. И
Кулл исчез.
Он слышал крики у себя за спиной. Его соплеменники, воспламененные жаждой
крови, дико ринулись за ним, чтобы догнать и убить за нарушение их странного и
кровавого кодекса чести. Но никто в Атлантиде не мог бы обогнать Кулла из племени
Приморских гор.

---

---

---

Кулл спасается от своих соплеменников лишь с тем, чтобы попасть в плен к
лемурийцам. Следующие два года он проводит рабом на галере, пока ему не удается
бежать. Он пробирается в Валузию, где становится отверженным в горах, а затем
его хватают и бросают в темницу. Удача улыбается ему, и он становится сначала
гладиатором на арене, затем солдатом воинства и, наконец, военачальником. Тогда,
опираясь на наемников и некоторых недовольных аристократов, он захватывает
трон. Кулл убивает деспотичного царя Борну и срывает корону с его окровавленной
головы. Сон становится явью. Атлант Кулл восседает на троне древней Валузии.
Роберт Говард
"Царь Кулл"
Царство теней
"The shadow kingdom"
I. Кулл, царь Валузии
Рев труб нарастал, как приливная волна, как шум прибоя, бьющегося о белые
скалы Валузии. Из толпы слышались радостные возгласы, женщины бросали цветы, а
стук серебряных подков все приближался, и вот, наконец, первые ряды воинов
показались на широкой светлой улице, огибавшей устремленную в небо Башню Славы.
Впереди, трубя в длинные золотистые фанфары, ехали герольды - стройные
юноши в пурпурных одеяниях. За ними шли лучники - высокие статные горцы,
следом за лучниками - тяжеловооруженная пехота: широкие щиты громыхали в такт
шагам, в том же темпе покачивались наконечники копий. За пехотой следовали
лучшие в этом мире воины - Алые Убийцы, от шлемов до шпор все в красном. Они
величаво проплыли на своих великолепных скакунах и, хотя, несомненно, хорошо
слышали обращенные к ним восторженные возгласы, смотрели прямо перед собой,
застыв в седлах, словно бронзовые изваяния. За этими гордыми, страшными в бою
воинами пестрыми потоками влились на площадь отряды наемников: диких
кочевников из My и Каалу, вооруженных широкими тяжелыми мечами и дротиками. За
ними, в некотором отдалении, тесно сомкнув ряды, шли лучники из Лемурии. Позади
всех - легкая пехота, а замыкали шествие снова горнисты.
Это изумительное зрелище щемящей болью восторга отзывалось в сердце Кулла,
царя Валузии. Вот он скользнул взглядом по горнистам; вот поднял руку, отвечая на
приветствия всадников, остановил взгляд на пехоте. Его глаза вспыхнули, когда в поле
зрения показались Алые Убийцы, зрачки сузились, когда их сменили наемники. Эти
шли гордо, глядя на царя смело, но с уважением. Кулл ответил им таким же смелым
взглядом. Он ценил храбрость, а во всем мире не было воинов отважнее, чем эти -
даже среди дикарских племен пограничья. Однако, сколь бы глубоким ни было это
чувство взаимного уважения, между ними не могло возникнуть даже намека на
дружеские отношения. Кулл, царь Валузии, был по происхождению атлантом, а не
валузийцем, а атланты издревле воевали со своими западными соседями. И хотя имя
Кулла было предано проклятью также среди гор и долин его собственного народа, а
сам он старался вытравить из памяти все, что касалось его происхождения, в нем еще
много оставалось от варвара, и давние обиды продолжали прочно гнездиться в его
сердце.

---

---

Парад войск закончился. Кулл повернул жеребца и твердой рукой направил его во
дворец. По дороге он бросил несколько слов сопровождавшим его членам Царского
Совета.
- Армия подобна мечу, - сказал он. - Нельзя позволять ржаветь оружию.
Из всё еще клубившейся на площади толпы слышались обрывки фраз:
- Это Кулл, видишь! Какой мужчина! Ты посмотри на его плечи! А какие
мускулы!
И тише, но с угрозой:
- Проклятый узурпатор!
- Да, это позор для Валузии, этот варвар на древнем Троне.
Острый слух Кулла уловил шепот, но царь не придал ему особого значения. Он
твердой рукой перехватил руль Клонившейся к упадку империи, еще более твердо его
удерживал - это, разумеется, далеко не всем было по нраву.
Когда придворные, льстиво поздравив его с удавшимся парадом, разошлись, царь
опустился на обитый горностаевым мехом трон и погрузился в тяжелые раздумья.
Слуга, почтительно склонившись в низком поклоне, доложил о том, что в соседнем
зале дожидается приема гонец пиктского посла. С трудом вырвавшись из лабиринта
запутанных проблем государственной политики, царь без особой симпатии взглянул на
непрошеного гостя. Это был широкоплечий воин, среднего роста, с характерной для
его расы смуглой кожей.
- Глава Совета Ка-ну, правая рука царя пиктов, приветствует тебя и просит
передать, что у пиршественного стола в его резиденции есть место для Кулла, царя
царей, императора Валузии.
- Хорошо, - ответил Кулл. - Передай почтенному Ка-ну, послу Западных
Островов, что повелитель Валузии отведает вина с его стола, как только луна взойдет
над холмами Залгары.
Пикт, однако, не двинулся с места.
- Мой вождь просит, чтобы ты пришел один, о господин.
Глаза царя озарились холодным, словно сталь меча, блеском.
- Один?
- Да, мой господин.
Они молча смотрели друг на друга, причем лишь тонкая паутинка этикета
сдерживала кипевшую в них взаимную межплеменную ненависть. Они обменивались
гладкими учтивыми фразами цивилизованной расы, которая не была расой ни того, ни
другого, а в глазах их горела давняя дикая ярость. Пусть Кулл был царем Валузии, а
пикт - представителем посла суверенной союзной страны, сейчас в зале приемов
встретились два варвара, ослепленные старой, как мир, ненавистью, оглушенные
шумом давно отгремевших сражений.
Перевес был на стороне царя, и он наслаждался этим в полной мере. Подперев
рукой голову, он долго смотрел в темные, непроницаемые глаза застывшего, как
статуя, посланника.
- Значит, я должен прийти, один? - тон вопроса Кулла был таким, что глаза
пикта грозно сверкнули. - А чем ты докажешь, что тебя действительно послал Ка-ну?
- Моим словом, - мрачно ответил пикт.
- С каких это пор можно верить слову пикта? - Кулл прекрасно знал, что пикты
никогда не лгут, но явно хотел вывести из себя собеседника.
- Я знаю, чего ты хочешь, о царь, - спокойно ответил тот. - Ты ждешь, чтобы я
выказал свой гнев. Напрасно. Но я уже достаточно зол и вызываю тебя на поединок. На
копьях, на мечах или на кинжалах, на конях или спешенными. Если ты мужчина,
прими мой вызов!
Царь взглянул на пикта с невольным уважением: столь безрассудная отвага не
могла не вызывать восхищения. Тем не менее, он не упустил оказии разозлить его еще
больше.
- Царь не может принять вызов от безвестного дикаря, - сказал он с
пренебрежением. - Можешь идти. Передай Ка-ну, что я приду - один.
Глаза пикта зловеще сверкнули. Весь дрожа от первобытной жажды крови, он
повернулся, медленно пересек зал приемов и исчез за огромной дверью.
Кулл задумался. Глава Совета пиктов хочет, чтобы он пришел к нему без охраны.
Почему? Заговор? Кулл дотронулся до рукояти длинного меча. Нет, пиктам слишком
выгоден мир с Валузией, чтобы нарушать его из-за каких то давних счетов. Кулл был
атлантом, извечным врагом всех пиктов, но он был также царем Валузии, сильнейшего
союзника Западных Островов. Он улыбнулся, подумав об иронии судьбы,
превратившей его во врага прежних друзей и союзника исконных врагов. Подчиняясь
жажде власти, он порвал узы дружбы, традиций, рода. И Валк, бог морей и суши,
свидетель - он эту жажду утолил сполна. Он стал царем Валузии - страны,
кренящейся к упадку, живущей лишь воспоминаниями о прежней славе, но все еще
могущественной, самой сильной из Семи Империй.
Его народ называл Валузию Страной Снов, и ему казалось, что он живет именно во
сне. Его удивляли дворцы и дворцовые интриги, армия и народ. Все это было похоже
на бесконечный маскарад, на котором настоящие лица скрываются за улыбающимися
масками. И ведь добыть трон оказалось совсем не трудно - стоило лишь смело
воспользоваться удачным случаем. Затем свист меча, восторженно принятая всеми
смерть тирана, умелое лавирование между политиками - и Кулл, искатель
приключений, выдворенный из родной Атлантиды, оказался на недосягаемой высоте
- он стал царем царей, властелином Валузии. Сейчас, однако, он отчетливо осознавал,
что удержать власть во много раз труднее, чем захватить. И вновь Кулл почувствовал
странное беспокойство. Кто он такой, чтобы править народом, хранящим необычные,
страшные, извечные тайны? Архистарым народом.

- Я Кулл! - сказал он сам себе, поднимая гордо голову. - Кулл!
Он обвел взглядом зал и ощутил вдруг в душе странную неуверенность. И тут он
заметил, что в темном углу стенная обивка едва заметно шевельнулась.

---

II. И безмолвные дворцы Валузии заговорили
Луна еще не показалась на горизонте, и сад освещался факелами, пылавшими в
серебряных держателях, когда Кулл занял почетное место за пиршественным столом
Ка-ну, посла Западных Островов. В после, сидевшем по его правую руку, трудно было
найти что-либо от той воинственной расы, представителем которой он был в Валузии.
Ка-ну был опытным дипломатом, состарившимся в гуще политических интриг, ни
племенные традиции, ни сословные предрассудки не имели над ним никакой власти.
Встретившись с человеком, он думал не о том, кто он такой и что собой представляет,
но о том, можно ли его использовать в своих целях, и если можно, то как.
Кулл вяло отвечал на учтивые вопросы Ка-ну, с тоской думая о том, что и он когданибудь
может стать таким же, как этот престарелый пикт. Посол был толстым и
обрюзгшим, с тех пор, когда он в последний раз держал в руках меч, прошло уже очень
много лет. А ведь Куллу встречались люди и постарше Ка-ну, шагавшие в бой в
первых рядах воинов.
За спиной Ка-ну стояла девушка необыкновенной красоты, наполнявшая вином его
кубок. Надо сказать, отдыхать ей не приходилось. Ка-ну беспрерывно сыпал шутками
и анекдотами, и Кулл, презирая в душе чрезмерную болтливость, тем не менее старался
не пропустить мимо ушей ни единого слова. За столом сидели также другие пиктские
вожди и дипломаты. Последние вели себя непринужденно, в поведении же первых
ощущалась определенная скованность, им нелегко было переступить через себя,
забыть о давних раздорах и вражде. И все же Кулл наслаждался атмосферой приема,
столь отличной от той, которая господствовала при его дворе. Как похоже это было на
Атлантиду.
Кулл пожал плечами. Что ж, Ка-ну, который, наверное, забыл, что он пикт, прав, и
ему, Куллу, тоже пора стать валузийцем не только внешне.
Когда луна оказалась, наконец, в зените, Ка-ну, который съел и выпил больше, чем
любые трое из его гостей вместе взятые, откинулся на софе и вздохнул с видимым
облегчением.
- Теперь оставьте нас, друзья, - сказал он. - Мы с царем должны обсудить дела,
о которых детям знать не положено. Да-да, ты тоже иди, моя малышка, дай я только
поцелую твои "сладкие губки" вот так, а теперь беги, бутончик ты мой розовый.
Ка-ну погладил седую бороду и посмотрел испытующим взглядом на угрюмо
молчащего Кулла.
- Так ты считаешь, Кулл, - сказал вдруг дипломат, - что Ка-ну старый
распутник, который годится лишь на то, чтобы лакать вино и щупать девок?
Кулл вздрогнул от неожиданности. Старик высказал вслух именно то, о чем он
только что подумал.
- Вино веселит разум, женщины прелестны, но - хе-хе! - не думай, что хоть
что-нибудь из этого мешает старому Ка-ну заниматься делом.
Он захохотал так громко, что его огромное брюхо заколыхалось, подобно медузе.
Кулл наклонился вперед. Это уже становилось похожим на издевку, и в глазах царя
загорелись грозные огоньки.
Посол потянулся за кувшином, наполнил свой кубок и взглянул на гостя. Тот молча
покачал головой.
- Ну, что ж, - нимало не смущаясь, сказал Ка-ну, - а моей старой голове
постоянно требуется разогрев. Я все больше старею, Кулл, так почему же я должен
отказываться от тех немногих удовольствий, которые нам, старикам, еще доступны.
Да, я старею, опускаюсь, меня гложет тоска.
Заметить это по его виду было, однако, трудно: румяное лицо посла лоснилось,
глаза блестели так, что седая борода казалась на его лице чем-то лишним. "И правда,
он прекрасно выглядит, - подумал Кулл, чувствуя себя слегка уязвленным. - Этот
старый прохвост утратил все черты своей - и его, Кулла, - расы, но, несмотря на это,
наслаждается старостью, как никто иной".
- Послушай же, - сказал, наконец, Ка-ну, - рискованное это дело - хвалить
юношу, глядя ему в глаза. Но я должен высказать то, что думаю о тебе на самом деле,
иначе мне не завоевать твоего доверия.
- Если ты хочешь завоевать его лестью, то...
- Успокойся! Кто говорит о лести? Я льщу только тем, кого хочу обмануть.
Глаза Ка-ну вспыхнули холодным огнем, мало совместимым с язвительной
улыбкой, игравшей на его губах. Старый лис разбирался в людях и знал, что с этим
варваром-тигром следует играть в открытую, что он, подобно волку, нюхом
обнаруживающему капкан, мигом уловит любую фальшь, таящуюся за паутиной слов.
- У тебя достаточно сил, - сказал пикт, подбирая слова тщательнее даже, чем на
заседаниях Совета, - чтобы стать величайшим из царей, чтобы восстановить - хотя
бы частично - давнее могущество Валузии. Да, это так. Что касается Валузии, до нее
мне дела нет, хотя вино и женщины здесь великолепны. Однако чем она сильнее, тем в
большей безопасности находится народ пиктов. Более того, с атлантом на троне она
может присоединить к себе Атлантиду...

Кулл горько усмехнулся: Ка-ну коснулся старой раны.
- Атлантида прокляла мое имя, когда я переступил порог этого мира в поисках
счастья и славы. Мы... они - извечные враги Семи Империй. Тебе это должно быть
хорошо известны.
Ка-ну погладил бороду и загадочно усмехнулся.
- Оставим это. Хотя я знаю, о чем говорю. Никто не станет затевать войну, если
она не будет сулить выгоду. Нас ждет эпоха мира и покоя, я предчувствую победу
добра над злом, вижу людей, живущих в любви и довольстве. Ты можешь приблизить
эту эпоху... Если, конечно, останешься в живых.
- Ха! - Кулл вскочил на ноги с такой ошеломляющей быстротой, что Ка-ну,
привыкший оценивать людей так, как иные оценивают лошадей, почувствовал, что его
сердце зашлось от восторга. "О боги! Этот юноша - само совершенство! Нервы и
мускулы как из стали, превосходная координация движений, мгновенная реакция -
все, что делает воина непобедимым в бою". Ни одна из этих мыслей, проскользнувших
в мозгу Ка-ну, никак не отразилась, однако, в его полных сарказма, произнесенных
холодным тоном словах:
- Успокойся. Сядь и оглядись вокруг. В саду пусто, за столом, кроме нас с тобой,
тоже никого нет. Надеюсь, ты меня не боишься?
Кулл внимательно осмотрел сад и сел на место.
- Это в тебе проснулся дикарь, - сказал дипломат. - Подумай только, если бы я
что-то замышлял против тебя, разве выбрал бы я для встречи место, где все подозрения
падут на меня? Ах, молодежь, как многому вам еще надо научиться! Тут вот сидели
мои люди, и им было очень не по себе от соседства с тобой потому, что ты атлант по
рождению. Ты, в свою очередь, презираешь меня за то, что я пикт. А я вижу в тебе
Кулла - повелителя Валузии, Кулла - царя царей, а не Кулла - легкомысленного
атланта, атамана шайки грабителей, захватившей богатую страну. Ты тоже должен
почувствовать себя, наконец, человеком без нации, гражданином мира. И, кстати, если
бы ты погиб завтра, кто стал бы царем Валузии?
- Каануб, барон Блаал.
- Ах, вот как. Мне многое не нравится в этом человеке, но более всего то, что он
всего лишь марионетка в чужих руках.
- Почему это? Он был самым значительным из моих противников, и я никогда и
мысли не допускал, что он защищает чьи-либо еще интересы, кроме своих
собственных.
- Ночь все слышит, - ответил Ка-ну. - И внутри нашего мира есть еще миры.
Мне, впрочем, ты можешь доверять. Брулу Копейщику - тоже. Взгляни-ка сюда.
На его раскрытой ладони лежал браслет - троекратно свернувшийся кольцом
крылатый дракон с тремя рубиновыми рогами на голове.
- Приглядись к нему повнимательнее. Когда Брул появится у тебя завтра ночью,
этот браслет будет у него на руке. Доверься этому человеку и сделай все, что он
укажет. И в доказательство того, что я доверяю тебе, - смотри!
Он рывком вытащил из складок своей одежды предмет, блеснувший магическим
зеленоватым светом, и тут же спрятал его обратно.
- Похищенный бриллиант! - воскликнул царь изумленно. - Зеленый алмаз из
храма Змея. О боги! Так значит, это твоя работа? Но зачем ты мне его показал?
- Чтобы спасти тебе жизнь. Чтобы ты мне поверил. Если ты заподозришь меня в
предательстве, можешь сделать со мной, что пожелаешь. Моя жизнь в твоих руках. Я
не могу теперь тебя обмануть, ведь ты одним словом можешь вынести мне смертный
приговор.
Старый хитрец, произнося эти слова, весь сиял и самодовольно прикрывал глаза,
явно радуясь произведенному им впечатлению.
- Но почему ты отдаешься в мои руки? - удивление Кулла росло с каждой
минутой.
- Я уже сказал тебе об этом. Теперь ты видишь, что Я честен с тобой. А завтра,
когда Брул придет к тебе во дворец, ты послушаешься его совета, не боясь измены. И
хватит об этом. Эскорт ждет тебя, мой господин, у ворот, чтобы сопроводить во
дворец.
Кулл встал.
- Но ведь ты ровным счетом так ничего мне и не сказал.
- Ох, молодость, молодость, как ты нетерпелива! - сейчас Ка-ну более чем
когда-либо напоминал своим видом толстого грубовато-веселого эльфа. - Иди,
юноша, и пусть тебе приснятся трон, армии, царства, ну а я увижу во сне вино,
женщин, розовые лепестка. Будь счастлив, царь!
Направляясь к выходу, Кулл еще раз оглянулся. Ка-ну, развалившийся на софе,
прямо-таки источал добродушную жизнерадостность. У ворот Кулла поджидал какойто
воин на коне. Царь несколько удивился, обнаружив, что это тот самый человек,
который принес ему приглашение пиктского посла. Проезжая по пустым улицам
города, они не сказали друг другу ни единого слова.
Дневные краски, гомон и суета уступили место глубокой ночной тишине В
серебристом свете луны более чем когда-либо ощущалась древность города.
Громадные колонны в дворцах и замках, казалось, подпирали небеса. Лестницы,
пустые и тихие, возносились куда-то в беспредельную высь, исчезая во мраке
небесных сфер. "Лестницы в небо", - подумал Кулл. Таинственное великолепие этой
сцены будоражило его воображение.

Цок-цок-цок! Только серебряный звук подков нарушал царившую на залитых
лунным светом улицах тишину. Невероятная древность города почти физически
давила на Кулла, ему казалось, что он слышит, как огромные притихшие здания
смеются над ним. Какие они скрывают в себе тайны?
"Ты молод, - слышался ему шепот дворцов, святилищ и храмов, - ты молод, а
мы - стары. Мир, который воздвиг нас, тоже когда-то был молод. И ты, и твой народ
уйдете, а мы будем стоять здесь вечно. Мы были здесь еще до того, как Атлантида и
Лемурия поднялись из океанских вод. Мы будем стоять здесь и тогда, когда зеленая
вода покроет многомильным слоем горные хребты Лемурии и холмы Атлантиды. По
этим улицам шествовали могучие цари, их много сменилось здесь еще тогда, когда
Кулл - выходец из Атлантиды, был лишь маленькой частичкой сна Ка, Птицы Мира.
Проезжай, Кулл-атлант, тебя сменят более достойные, ибо более достойные были и до
тебя. Теперь о них забыли, они обратились в прах, а мы стоим, смотрим, ждем...
Проезжай, Кулл-атлант, Кулл-царь, Кулл-дурак!
Куллу казалось, что подковы его скакуна подхватили этот рефрен и выбивают в
ночной тишине издевательский ритм: "Кулл-царь, Кулл-дурак!"
"Свети, луна, ты освещаешь дорогу царю! Сияйте, звезды, вы - факелы на пути
императора! Звените, подковы, это царь царей едет по Валузии! Эй, Валузия, проснись!
Едет Кулл, твой повелитель! Скольких повелителей я уже видел! И скольких еще
увижу!" - это отозвался молчавший до сих пор царский дворец.
Царские гвардейцы - Алые Убийцы - выскочили навстречу царю, подхватывая
поводья его скакуна. Пикт молча рванул узду, заворачивая своего коня, и исчез во тьме.
Куллу почудилось, что он видит, как тот скачет по притихшим городским улицам,
словно призрак - выходец из Прежнего Мира.
Он не спал в эту ночь. Уже брезжил рассвет, а он все мерил шагами тронный зал,
обдумывая то, что услышал. "Ка-ну ничего не сказал, но тем не менее полностью
отдался на мою милость или немилость. Что он имел в виду, когда говорил, что барон
Блаал - лишь марионетка? Кто такой Брул, который должен появиться во дворце с
этим странным браслетом на руке? И, самое главное, - зачем Ка-ну показал ему
зеленый алмаз, много лет назад похищенный из храма Змея? Если бы об этом узнали
страшные жрецы этого святилища, расплата была бы ужасна. Даже храбрым
соплеменникам Ка-ну не удалось бы спасти его от их мести. Но он ведь чувствовал
себя в безопасности, - думал Кулл. - В его дипломатических способностях
сомневаться не приходится, он не пошел бы на такой риск, не будь на то серьезной
причины. Или же все это - только предлог, чтобы посеять в нем, Кулле, недоверие к
гвардии и облегчить успех нового заговора? Осмелится ли Ка-ну сохранить ему жизнь
теперь?".
Ответов на эти вопросы у царя не было.

---

III. Те, что приходят ночью
Луна еще не появилась на небе, когда Кулл, держа руку на рукояти меча, выглянул
из окна. Окно выходило во внутренний дворцовый сад, сейчас его дорожки и аллеи
были пусты, а деревья превратились в неясные тени. Из фонтанов, тех, что поближе,
били в небо сверкающие в звездном свете серебристые струйки воды, от тех, что
подальше, доносилось лишь глухое журчание. Стражи в саду не было. Крепостные
стены тщательно охранялись, и сама мысль о том, что сюда может проникнуть кто-то
чужой, казалась абсурдной.
По стенам дворца вились виноградные лозы. Кулл как раз подумал о том, что по
ним, вообще-то, нетрудно взобраться наверх, когда чья-то тень вынырнула из темноты
под окном и за парапет ухватилась голая бронзовокожая рука. Длинный меч царя
сверкнул, выхваченный из ножен, и остановился на половине пути - на мускулистом
предплечье блестел знакомый браслет в виде дракона. Следом за рукой на парапет, а
затем и в комнату, с ловкостью леопарда скользнул и ее обладатель.
- Ты - Брул? - спросил царь и смолк в изумлении - перед ним стоял тот самый
человек, которого он жестоко оскорбил днем и который потом сопровождал его после
приема в посольстве пиктов.
- Да, я - Брул Пикинер, - ответил тот осторожно, затем заглянул в глаза Кулла
и шепнул:
- Ка нама каа лайерама! Кулл удивился.
- Что это значит?
- А ты разве не знаешь?
- Нет, слова мне незнакомы, ни в одном языке из тех, что мне известны, таких
нет. И все же мне кажется, я их где-то слышал.
- Может быть, - это было единственное, что царь услышал в ответ. Пикт
прошелся по комнате, внимательно осматривая все, что в ней находилось. Это было
одно из помещений библиотеки, здесь стояло несколько столов, софа и два больших
шкафа, битком набитых книгами, написанными на пергаменте.
- Скажи, господин, кто охраняет вход?
- Восемнадцать Алых Убийц. А, кстати, как ты сумел проникнуть в сад, как
перелез через стену?
Брул пренебрежительно улыбнулся.
- Стража в твоем дворце слепа и глуха: я мог бы дюжинами таскать девиц у них
из-под носа, а они ничего бы не заметили. А стены, я взобрался бы на них и без
помощи виноградной лозы. Когда я в густом тумане охотился на тигров, мне
приходилось забираться на куда более отвесные скалы. Однако, нам пора... Хотя нет,
дотронься сначала до моего браслета.

Он протянул руку, и когда удивленный Кулл выполнил его просьбу, вздохнул с
явным облегчением.
- Хорошо. А теперь сбрось эти царские одежды.
Сегодня ночью тебя ждут приключения, которые не снились ни одному атланту.
Все одеяние самого Брула составляла узкая набедренная повязка с воткнутым за
нее коротким кривым мечом.
- Кто ты такой, чтобы мне приказывать? - спросил уязвленный Кулл.
- Разве Ка-ну не просил тебя прислушаться к тому, что я скажу? - спросил пикт
со злостью. - Поверь, господин, я не питаю к тебе дружеских чувств, но ни о каком
поединке между нами сейчас и речи быть не может. Забудь пока об этом. А теперь
идем.
Он бесшумно подошел к двери. Небольшое отверстие в ней позволяло наблюдать
за тем, что происходило снаружи, оставаясь невидимым. Брул жестом подозвал Кулла.
- Что ты там видишь?
- Ничего особенного. Восемнадцать гвардейцев.
Пикт кивнул головой и потащил Кулла за собой.
Остановившись у противоположной стены, он провел рукой за одной из панелей,
затем отступил в сторону, одновременно вытаскивая меч. Царь удивленно хмыкнул,
когда часть стены выдвинулась, открывая слабо освещенный коридор.
- Тайный ход! - сказал он тихо. - А я и понятия о нем не имел. О боги, клянусь,
кое-кто за это ответит!
- Тише! - прошипел Брул. Он стоял, весь обратившись в слух, и в его позе было
что-то, от чего волосы на голове Кулла зашевелились - не от страха, а скорее от
какого-то неясного мрачного предчувствия.
Наконец Брул снова кивнул, и они прошли за тайную дверь, оставив ее открытой.
Коридор был пуст, но в нем не было ни единой пылинки, что свидетельствовало о том,
что забытым и заброшенным он вовсе не был. Источник света оставался невидимым. В
стене через каждые несколько локтей виднелись двери, они, вероятно, были тщательно
замаскированы со стороны комнат.
- Этот дворец похож на пчелиные соты, - пробормотал Кулл.
- Да, господин, за тобой днем и ночью наблюдает множество глаз.
Пикт шел медленно, перед каждым шагом тщательно выбирая место, куда
поставить ногу. Меч он держал низко и постоянно оглядывался, окидывая стены
внимательным взглядом.
Коридор резко повернул, и Брул осторожно заглянул за угол.
- Посмотри, - шепнул он - Но помни: ни единого звука! Речь идет о жизни и
смерти.
Сразу же за поворотом начиналась лестница, ведущая вверх. Кулл перевел взгляд
выше и содрогнулся. На лестничной площадке лежали восемнадцать гвардейцев,
назначенных в караул по дворцу на эту ночь. Только сильная рука Брула смогла
удержать рванувшегося вперед царя.
"Измена, - билось у него в мозгу, - их убили только что. Ведь еще и нескольких
минут не прошло, как эти люди стояли на посту".
Когда они вернулись в библиотеку, Брул старательно закрыл тайный ход, затем
кивнул царю, чтобы тот снова посмотрел через отверстие в двери наружу. Царь
наклонился к глазку и отпрянул в ужасе: у двери стояли на посту все те же
восемнадцать гвардейцев.
- Это колдовство... - прошептал он, хватаясь за меч, - неужели в карауле стоят
мертвецы?
- Да, - послышался едва различимый шепот Брула. Секунду они смотрели в
глаза друг другу. Кулл сморщил лоб, пытаясь прочесть что-либо на лице пикта. В
конце концов губы Брула почти беззвучно шевельнулись:
- Змеи... которые... могут... говорить...
- Замолчи, - ладонь Кулла упала на губы пикта. - Говорить о чем-либо
подобном - верная смерть. Эти слова прокляты.
Брул спокойно посмотрел на царя.
- Взгляни еще раз, господин. Быть может, была смена караула?
- Нет, это те самые люди. Клянусь Валком, это колдовство, это наваждение. Я же
своими глазами видел трупы этих воинов едва ли несколько мгновений назад. А сейчас
они стоят здесь. Пикт отошел от двери.
- Кулл, что ты знаешь об истории и традициях народа, которым правишь?
- Много... и мало. Валузия так стара...
- Это правда, - глаза колонна загорелись странным светом. - Мы, варвары, -
дети по сравнению с жителями Семи Империй. Ни людская память, ни летописи не
простираются в прошлое настолько, чтобы сказать, когда со стороны моря пришли
сюда первые люди и кто построил огромные города на побережье. Но знай - не всегда
люди властвовали над людьми.
Царь вздрогнул. Их взгляды встретились.
- У моего народа есть легенда.
- У моего тоже, - перебил его колонн. - Это случилось еще до того, как мы,
островитяне, стали союзниками Валузии, во времена царствования Львиного Клыка,
седьмого царя пиктов, так много лет тому назад, что никто уже не может сейчас
сказать точно, как давно это было. Покинув Острова Заходящего Солнца, мы
переплыли море, обогнули Атлантиду и огнем и мечом обрушились на Валузию.
Пылающие, словно факелы, замки превратили тогда глубокую ночь в ясный день, звон
мечей возносился до небес, и царь, царь Валузии, который пал в этой страшной сече.

- Голос пикта затих, и они несколько секунд смотрели друг на друга в молчании.
- Валузия стара, - тихо проговорил, наконец, Кулл. - Холмы Атлантиды и горы
My были всего лишь островами в океане во времена ее юности.
Ночной ветер, насыщенный давно забытыми запахами, шевельнул занавесями. Как
шепот из далекого прошлого, он рассказывал о тайнах, которые были древними уже
тогда, когда мир был молод. Куллу вдруг показалось, что рядом стоят чудовища,
которые нашептывают ему на ухо что-то страшное. Он знал, что с Брулом происходит
то же самое. Его душу наполнило удивительное ощущение единства с этим воином
чуждого ему народа. Они были похожи на двух соперничающих леопардов, которые,
попав в западню, дают дружный отпор охотникам.
Брул открыл тайный ход, и они вновь пошли по коридору, но в обратную сторону.
Пикт, замедлив шаг, показал на одну из секретных дверей.
- Отсюда видна лестница, ведущая в коридор.
В ту же секунду, когда они приникли к замаскированным смотровым отверстиям,
на лестнице появилась чья-то темная фигура.
- Это же Ту, председатель Царского Совета! - одними губами воскликнул Кулл.
- Ночью, со стилетом в руке, что это значит?
- Убийство. Покушение, - шепнул Брул. - Стой! - Царь уже собирался
распахнуть дверь. - Если мы обнаружим себя здесь, неминуемо погибнем. Там, во
мраке, их много. Пойдем.
Почти бегом они вернулись в библиотеку. Пикт закрыл тайный ход и потащил
Кулла в соседнюю комнату. Там он раздвинул шторы в углу, и оба они укрылись за
ними. Минуты тянулись невыносимо долго. Царь слышал шум ветра в соседней
комнате, бившийся в его ушах, словно шепот призрака. Наконец в комнату вошел,
крадучись, Ту. Вероятно, он прошел через библиотеку и, не обнаружив там жертву,
решил продолжить поиски здесь Ту остановился и внимательно осмотрел освещенную
единственной свечой комнату, держа стилет наготове. Явно встревоженный
непонятным исчезновением царя, он двинулся дальше и оказался прямо перед
затаившим дыхание Куллом.
- Давай! - выдохнул Брул.
Кулл выпрыгнул из укрытия. Председатель Царского Совета повернулся к нему, но
перед такой стремительной атакой шансов у него не было. Острие меча сверкнуло в
слабом свете свечи, и Ту рухнул на спину - из его груди торчал меч Кулла.
Нагнувшись над ним, царь обнажил зубы в торжествующей усмешке, но тут же
отпустил рукоятку меча и отшатнулся Лицо Ту заволокла мгла, его контуры дрожали и
колебались. Затем лицо исчезло, словно сброшенная маска, а на его месте появилась
мертвая безносая морда огромной змеи.
- Боги! - прошептал Кулл, чувствуя выступивший на лбу холодный пот. - О
боги!
Подошел Брул. Его лицо было невозмутимым, но в глазах бился такой же, как у
царя, ужас.
- Забери свой меч, господин, - сказал он. - Для него впереди еще найдется
работа.
Кулл нерешительно дотронулся до рукоятки меча. Когда он поставил ногу на грудь
лежащего перед ним чудовища, его пронизала ледяная дрожь. В эту минуту, повинуясь
какому-то остаточному мышечному рефлексу, страшная пасть монстра раскрылась.
Кулл содрогнулся от омерзения, но вырвал меч, наклонился над тварью, выдававшей
себя за Ту, председателя Царского Совета. Кроме головы, все остальное было
человеческим.
- Человек с головой гада, - шепнул он Брулу. - Жрец Бога-Змея?
- Да. Настоящий Ту спит и знать ни о чем не знает. Эти твари могут выдать себя
за кого угодно. Они каким-то колдовским заклятием набрасывают на себя пелену чар,
и их уже не отличишь от живого человека
- Значит, старые легенды не врут, - вздохнул царь. - Эти мрачные сказания,
которые немногие осмеливаются повторить, не плод фантазии. Я догадывался об этом,
но и сейчас никак не могу в это поверить. А стража у входа...
- Это тоже люди-змеи. Стой! Куда ты?
- Перебью их, - бросил Кулл сквозь стиснутые зубы.
- Бить, так в голову, - сказал Брул. - У входа восемнадцать, да в коридоре,
наверное, находится кто-нибудь еще. Ка-ну узнал о заговоре от своих шпионов,
которые проникли в тайники жрецов Змея и все там разнюхали. Ему давно уже
известны тайные ходы во дворце, он заставил меня наизусть выучить их схему, чтобы я
смог тебе помочь. Ты погиб бы, как погибли до тебя многие другие цари Валузии. Я
пришел один, чтобы не возбуждать подозрений, да в одиночку и во дворец проникнуть
было легча. Часть заговора ты видел. Люди-змеи стоят на страже у царских покоев, а
этот, с лицом Ту, мог пройти куда угодно. Утром, если планы жрецов сорвутся,
настоящие гвардейцы вернутся на свои места, понятия не имея о том, что произошло.
На них, в случае чего, и падет вся вина. А теперь побудь здесь немного, я пойду спрячу
тело.
С этими словами пикт спокойно взвалил себе на плечи страшный груз и исчез за
секретной дверью. Кулл остался в одиночестве. Ему было не под силу собрать
путавшиеся в голове мысли. Сколько в городе жрецов Змея? Кто из его доверенных
советников, храбрых военачальников, человек, а кто - нет? Как отличить истину от
фальши? И кому теперь можно довериться?

Секретная дверь отворилась, и вошел Брул.
- Ты быстро справился.
- Да, - воин сделал шаг вперед и посмотрел под ноги. - Смотри, на ковре
осталась кровь.
Кулл нагнулся. Краем глаза он уловил вдруг какое-то движение, блеск стали.
Распрямляясь, словно пружина, он одновременно нанес страшный удар снизу. Пикт
повис на мече атланта, выронив собственный из мертвой руки. Кулл подумал с
горечью, что так, видимо, предначертано было судьбой предателю - пасть от удара
человека его расы. Бездыханное тело Брула рухнуло на ковер, и в ту же секунду черты
его лица дрогнули и начали стираться, а на их месте появилась морда гигантской змеи,
ее ледяные глаза даже после смерти с нечеловеческой злобой уставились в
остолбеневшего Кулла.
- Снова жрец Змеи, - сказал про себя царь. - О боги, как коварны их планы! А
Ка-ну, он человек или тоже из их компании? С кем я разговаривал там, в саду? О
всемогущие боги! - Его пронизала дрожь от страшной мысли: может быть, в Валузии
вообще нет людей, и все ее обитатели - змеи?
Он стоял неподвижно, не решаясь сдвинуться с места.
Его сознание отметило, однако, странный факт: на руке того, кто называл себя
Брулом, не было браслета с драконом. За спиной Кулла послышался шорох, и он
обернулся.
Через потайную дверь в комнату входил Брул.
- Остановись! - на руке, вытянутой вперед, чтобы отразить удар меча, сверкнули
рубины браслета в виде дракона. - Боги! - Пикт замолчал, затем губы его искривила
мрачная улыбка.
- Жрецы Змеи невероятно хитры и коварны! Этот, наверное, прятался в коридоре,
а когда увидел, что я несу труп его соплеменника, принял мой облик. Теперь надо
избавляться еще от одного трупа.
- Стой! - в голосе Кулла звучала угроза. - На моих глазах двое людей
превратились в монстров. Откуда мне знать, что ты - не жрец Змеи?
Брул рассмеялся.
- По двум причинам, господин. Ни у одного из людей-змей нет такого браслета,
- он поднял руку, - а также ни один из них не сможет повторить вот эти слова, - и
Кулл снова услышал странные звуки: - Ка нама каа лайерама.
- Ка нама каа лайерама, - машинально повторил он. - Где я мог слышать эти
слова? Нет, я их никогда раньше не слышал, но тем не менее, тем не менее...
- Да, ты помнишь их, Кулл, - сказал пикт, - они таятся в затянутых тяжелым
мраком лабиринтах твоей памяти. Ты никогда в этой жизни их не слышал, но в тех
столетиях, которые ушли в прошлое, они так сильно отпечатались в твоей бессмертной
душе, что их звучание всегда будет задевать скрытые струны воспоминаний, сколько
бы реинкарнаций она не претерпела в грядущих эпохах. Эти слова, которые втайне
переходят от поколения к поколению, когда-то, много веков назад, были кличем в
устах человека, сражавшегося со страшными чудовищами Старого Мира. Только
настоящий человек, человек до мозга костей, сможет их повторить, ибо только его
глотка и его губы смогут их вымолвить, иным тварям это недоступно. Значение слов
давно забыто, но сами они остались.
- Это правда, - согласился Кулл. - Я помню эти легенды. О боги! -
воскликнул он вдруг.
Словно повинуясь заклинанию, его память распахнулась настежь, открывая
неимоверные туманные глубины. Он опускался ниже и ниже, от жизни к жизни,
наблюдая за тем, как оживают призрачные тени и минувшие столетия Он видел людей,
сражающихся с монстрами, очищающих Землю от ужасной скверны. На сером,
постоянно изменяющемся фоне появлялись и исчезали образы родом из кошмарного
сна, фантастические твари, порожденные страхом и безумием, а человек, эта шутка
богов, слепой и недалекий, рожденный из праха и в прах обращающийся, влачился
долгой и кровавой тропой своего предназначения, ничего не понимая, ни в чем не
разбираясь, жестокий, ошибающийся, но с искрой святого огня в душе.
- Они ушли, - сказал Брул, словно читая его мысли. - Женщины-птицы,
гарпии, люди-нетопыри, летающие монстры, люди-волки, демоны, гоблины - все, за
исключением этих вот тварей и нескольких людей-волков. Это была долгая и страшная
война, прошли века, пока люди стали расой, владеющей миром. Люди в конце концов
победили, и это было так давно, что лишь невнятные легенды пробились к нам из тех
невероятно давних времен. Люди-змеи были последними, но и они оказались
побежденными, их оттеснили на пустынные земли, чтобы они вымерли там среди
настоящих змей. Но они выжили и вернулись, вернулись в масках, когда людская раса
ослабла и забыла о прежних сражениях. И снова вспыхнула страшная война. Среди
людей нынешней эпохи таились чудовищные существа Старого Мира, способные,
благодаря своим знаниям и колдовству, придавать себе любые формы, превращаясь в
любые существа. Никто и ни в ком не мог быть уверенным до конца, человек не смел
верить другому человеку. Но люди изобрели все-таки способ отличить истину от
фальши. Своим символом и знаком они избрали изображение крылатого дракона -
величайшего врага змей. А слова, которые ты от меня услышал, они использовали как
пароль и боевой клич, потому что, как я уже говорил тебе, их может вымолвить только
настоящий человек. И люди победили. Но монстры после долгих лет изгнания
возвращаются снова, потому что люди напоминают обезьян - забывают то, что не
мозолит им глаза. Когда люди, развращенные роскошью, забыли о старых религиях,
чудовища пришли и под маской пророков и проповедников новой, истинной веры
создали могучий культ Бога-Змея. Они обладают столь великой силой, что карают
смертью за малейшее упоминание о людях-змеях в разговоре, все с трепетом
склоняются перед Богом-Змеей - слепые глупцы, они не видят связи между ним и той
мощью, которую сокрушили их предки столетия назад. Да, как жрецы, люди-змеи
обладают огромным могуществом, но и это еще не все. - Брул вздрогнул.

- Продолжай!
- Цари владели Валузией как люди, - тихо сказал пикт, - но, погибая в боях,
умирали, как змеи. Так умер тот, кто пал от копья Львиного Клыка, когда мы,
островитяне, воевали с Семью Империями. Но как это могло случиться? Ведь эти цари
рождены были женщинами и жили так, как живут люди! Ответ один: настоящих царей
тайно убивали - ты тоже должен был умереть этой ночью, - а жрецы Змея занимали
их место. И ни одна живая душа об этом не догадывалась.
Царь выругался сквозь стиснутые зубы.
- Да, ты прав, все так, наверное, и было. Давно известно, что тот, кто увидит Змея,
обречен на скорую погибель. Они умеют стеречь свои тайны.
- Дипломатия в Семи Империях - подлинное искусство, - продолжал Брул. -
Люди знают, что среди них есть шпионы Змея и его союзники - такие, например, как
Каануб, барон Блаал. Но никто не решается высказать вслух свои подозрения, все
боятся мести. Люди не доверяют друг другу, а дипломаты не говорят между собой о
том, о чем все думают. Если бы удалось выявить среди них хоть одного человека-змея,
разоблачить его на глазах у всех, дело было бы наполовину сделано - люди
объединились бы и покарали предателей. Но пока только у Ка-ну хватает ума и
смелости бороться со жрецами Змея. И даже ему было известно лишь то, что уже
произошло. До сих пор я мог предугадывать события - Ка-ну знал о них, - но с этой
минуты мы можем рассчитывать лишь на самих себя. Думаю, что пока мы в
безопасности. Люди-змеи там, за дверью, не покинут поста до тех пор, пока их не
заменят настоящими гвардейцами. Но можешь не сомневаться - завтра они
попытаются повторить покушение. Что они предпримут - об этом никому не
известно, даже Ка-ну. Мы должны держаться друг за друга, Кулл. Мы либо победим,
либо погибнем вместе. А теперь пойдем со мной, я отнесу эту падаль туда, где лежат
остальные трупы.
Они направились вниз по коридору. Их ноги ступали бесшумно, лица матово
светились в мертвенном свете. Куллу за каждым поворотом чудилась засада, пустота
коридора настораживала, и в нем снова проснулись подозрения: не ведет ли пикт его в
засаду? Кулл пропустил Брула вперед, и его обнаженный меч повис над незащищенной
шеей пикта - если предаст, то погибнет первым. Однако Брул, даже если догадывался
о сомнениях царя, ничем не показал этого. Он спокойно шагал вперед и остановился
только тогда, когда они вошли в какую-то заброшенную, пыльную комнату. Брул
раздвинул складки тяжелых занавесей, висевших на стенах, и сбросил на пол тело.
Когда они возвращались, Брул вдруг остановился так внезапно, что царь едва не
проткнул его шею все еще занесенным над пиктом мечом.
- Там кто-то есть, - шепнул он. - Ка-ну утверждал, что коридоры будут
пустыми, но...
Он вытащил меч и осторожно ступил вперед. Кулл последовал за ним. Коридор
повернул, и они увидели перед собой странное призрачное сияние. Они прижались
спинами к стене, напряженно ожидая, что произойдет дальше. Кулл услышал
свистящее дыхание пикта, теперь он больше не сомневался в его преданности.
Сияние обрело форму - неясный силуэт, похожий на человеческий, его контуры
постоянно менялись, словно его окутывало облако дыма. По мере приближения
очертания человеческой фигуры становились все более явственными. Наконец они
увидели огромные лучистые глаза на лице, которое, казалось, испытало все возможные
муки и страдания. В них не было угрозы, лишь безбрежная печаль, а это лицо, это
лицо.
- Всемогущие боги! - выдохнул Кулл. - Это Эаллал, царь Валузии, погибший
тысячу лет назад!
Брулу впервые за ту страшную ночь изменила выдержка: его глаза расширились от
ужаса, меч в руке задрожал. Кулл стоял, выпрямившись, крепко сжимая рукоять меча.
Его лоб заливал холодный пот, на голове волосы встали дыбом, но он был царем царей
и готов был сразиться с любым врагом, живым или мертвым.
Призрак спокойно шагал, не обращая на них никакого внимания. Кулл отшатнулся,
когда он проходил мимо, ощутив на лице его ледяное, словно порыв северного ветра,
дыхание. Тень Эаллала тихим мерным шагом прошествовала далее и исчезла за
поворотом коридора.
- О боги! - простонал Брул, вытирая со лба обильный пот. - Это был дух, а не
человек.
- Да, - кивнул головой Кулл. - Ты узнал его лицо? Это было лицо Эаллала,
царя, властвовавшего в Валузии тысячу лет назад, его коварно убили в комнате,
которую с тех пор называют проклятой. Ты, наверное, видел его статую в Галерее
Славы Царей.
- Верно. И я начинаю припоминать эту историю. Клянусь Валком, Брул, это было
очередное свидетельство страшного могущества жрецов Змея. Они убили этого царя и
заставили его душу служить им. Мудрецы недаром говорили, что если человек
погибает от руки людей-змей, его душа обрекается на вечное рабство.
Кулл задрожал.
- Это страшная судьба. Послушай, - его стальные пальцы сжались на предплечье
пикта, - если эти твари ранят меня смертельно, добей меня своим мечом, чтобы
спасти душу.

- Клянусь! - ответил Брул. - И ты обещай сделать то же самое.
Их ладони встретились, скрепляя могучим рукопожатием кровное соглашение.

---

IV. Маски
Кулл сидел в тронном зале и задумчиво смотрел на море обращенных к нему лиц.
Сановник с длинным витым жезлом тихо и певуче говорил о чем-то, но царь не
слышал его слов. Рядом с ним, ожидая распоряжений, стоял Ту, председатель Царского
Совета. Кулл, когда смотрел в его сторону, содрогался от страшных воспоминаний.
Окружавшая царя придворная жизнь была гладкой, словно поверхность моря между
ударами волн, события ушедшей ночи казались бы сном, если бы взгляд царя время от
времени не падал на опиравшуюся на подлокотник трона мускулистую смуглую руку с
драконьим браслетом - рядом с троном стоял Брул.
Нет, эта странная интерлюдия не была сном. Он сидел на троне в зале приемов,
смотрел на придворных, дам, кавалеров и дипломатов, и ему казалось, что их лица -
всего лишь иллюзия, тень, игра воображения. Он всегда считал эти лица масками, но
прежде смотрел на них со снисходительным презрением, догадываясь, что за ними
скрываются низкие душонки - мелочные, жадные, сладострастные и лживые. Теперь
же, обмениваясь с кем-либо из кавалеров гладкими фразами придворного этикета, он
почти явственно видел, как губы на улыбающемся лице собеседника расплываются, а
на их месте появляется страшная змеиная пасть.
Валузия - страна снов и кошмаров, царство теней, в котором правят призраки, да
и сама власть - не более чем иллюзия. А что тогда составляет настоящую жизнь?
Честолюбие, могущество, гордыня? Мужская дружба, любовь женщины - чего Кулл
не узнал до сих пор, военная добыча - что? Который из Куллов был настоящим -
тот, который сейчас сидит на трон, или тот, который скитался по Атлантиде, тот,
который грабил Западные Острова, или тот, который мечтательно улыбался, глядя на
зеленые морские волны? В конце концов, жрецы Змеи со своей магией пошли лишь
чуть дальше, потому что маски носили все - каждый из мужчин и каждая из женщин.
У них много масок. Но под каждой ли из них скрывается змея?
Шло время, прием близился к завершению, зал, наконец, опустел - в нем остались
лишь Кулл да его молчаливый соратник, если не считать сонной стражи у дверей.
Кулла тоже клонило ко сну. Ни он, ни Брул не смежили глаз в эту ужасную ночь. Кулл
к тому же не спал и в ночь предшествующую, когда Ка-ну впервые намекнул ему о
предстоящих невероятных событиях. Прошлой же ночью, вернувшись в библиотечную
комнату, они бодрствовали до самого рассвета, ожидая нападения, но, как выяснилось,
- напрасно. В дни молодости Кулл, пользуясь своей поистине волчьей
выносливостью, мог несколько дней обходиться без сна. Но сейчас он был измучен
ужасом ушедшей ночи и неустанной лихорадочной работой мысли. Нужно было
отдохнуть, но о каком отдыхе могла идти речь? Хотя и сам он, и Брул не спускали глаз
со стражи ночью, заметить момент замены им так и не удалось. Утром все гвардейцы
без запинки повторили магическую фразу Брула. Ни один из них не заметил чего-либо
особенного, странного, всем им казалось, что они самым обычным образом провели
ночь в карауле. Кулл ничего им не сказал. Он верил, что все они - люди, но
предпочитал пока сохранять все происходящее в тайне.
Брул нагнулся и сказал, понизив голос до шепота:
- Я думаю, Кулл, что они вот-вот ударят. Ка-ну только что подал мне знак. Жрецы
знают, что заговор разоблачен, но не догадываются, как много нам известно.
Мы должны быть готовы к нападению. Ка-ну и вожди пиктов будут поблизости,
пока все более или менее не прояснится. Но знай, господин, если дело дойдет до
решающего сражения, улицы Валузии утонут в крови.
Кулл угрюмо усмехнулся. Он с радостью принял бы любую развязку. Странствия
по лабиринтам чар и иллюзий были глубоко чужды его натуре, он тосковал по звону
мечей и тому сладостному чувству свободы, которое приносит битва.
В зале приемов вновь появился Ту, за ним следовали другие члены Совета.
- Государь, близится назначенное тобой время заседания Совета. Мы готовы
сопровождать тебя.
Кулл встал. Советники, выстроившиеся двумя рядами, опускались на колени, когда
он проходил мимо, затем поднимались и шли следом за ним. У некоторых из них
удивленно поползли вверх брови при виде пиктского воина, гордо следовавшего за
царем, но протестовать вслух никто не решился. Брул свысока, со свойственным всем
варварам вызывающим пренебрежением посматривал на их гладко выбритые лица.
Пройдя по нескольким коридорам, они оказались в зале Совета. Дверь зала, как это
было положено по обычаю, закрыли на замок, и советники стали по рангу
рассаживаться перед возвышением, на которое взошел царь. Брул, не проронив ни
слова, занял место за его спиной.
Кулл обвел взглядом собравшихся. Да, здесь измене места нет. Все семнадцать
членов Совета были ему хорошо знакомы, все они его горячие сторонники еще с тех
пор, когда он только начинал борьбу за трон.

- Народ Валузии, - произнес он традиционное обращение и оборвал,
удивленный тем, что происходило в зале.
Советники, все как один, поднялись на ноги и двинулись к нему. Их лица не
выражали угрозы, но подобное поведение было более чем странным. Один из них
подошел уже совсем близко, когда Брул сделал шаг вперед.
- Ка нама каа лайерама! - загремел в зловещей тишине его голос.
Тот из советников, который шел первым, остановился и сунул руку под тунику.
Брул действовал молниеносно: в воздухе сверкнул его меч, и советник рухнул лицом
вниз на мозаичный пол. Он лежал неподвижно, а его голова расплывалась, как туман
под дуновением ветра, превращаясь в змеиную.
- Бей, Кулл! - крикнул пикт. - Здесь все - слуги Змея!
Все, что было потом, слилось в сплошной кровавый вихрь. Кулл увидел, что
знакомые лица тают, обнажая кошмарные морды рептилий. Они лавиной обрушились
на царя. Разум Кулла отказывался воспринимать происходящее, но тренированные
мышцы воина действовали помимо воли хозяина. Мечи взметнулись вверх, и атака
захлебнулась в потоках крови. Монстры напирали, готовые пожертвовать жизнью ради
уничтожения царя. Их страшные морды тянулись к нему, лишенные век глаза сверкали
лютой ненавистью. В воздухе разливался ужасный смрад - запах змей, знакомый
Куллу по скитаниям в джунглях Кулл не чувствовал ран, хотя его уже несколько раз
задели мечом и стилетом. Он был в своей стихии. Правда, таких противников ему до
сих пор встречать не приходилось, но они были живыми, в их жилах текла кровь,
которую он мог пролить, они умирали, если меч пробивал их тела. Выпад, удар, меч на
себя, поворот... И все же Кулл, несомненно, погиб бы, если бы рядом с ним не было
человека, который защищал его спину. Царь словно сошел с ума. Он даже не пытался
отбивать удары, рвался вперед, обуреваемый единственным желанием: убивать,
убивать, убивать! Кулл, в совершенстве владеющий мечом, казалось, напрочь забыл об
искусстве фехтования, видимо, какая-то струна лопнула в его душе, оставив одну лишь
примитивную жажду крови. Каждый удар его меча сбивал с ног врага, но они толпой
клубились вокруг - и раз за разом Брул принимал на себя нацеленные на царя удары,
поражая противника меткими выпадами снизу. Кулл торжествующе захохотал.
Страшные хари кружились вокруг него в алом тумане. Он почувствовал, что острие
стилета проникает в мышцы его руки, и с размаха опустил меч на голову врага,
разрубая его почти напополам. Затем туман рассеялся, и Кулл увидел пикта, стоявшего
рядом с ним над горой мертвых тел.
- Боги, что это была за битва! - сказал Брул, протирая залитые кровью глаза. -
Если бы они умели владеть мечом, мы, Кулл, легли бы здесь мертвыми. К счастью, эти
жрецы понятия не имеют о военном искусстве. Убивать их было легче, чем кого-либо
другого. И все же, будь их чуть больше, дело обернулось бы иначе.
Кулл кивнул головой, соглашаясь. Бешеное исступление боя покинуло его, оставив
безмерную усталость. Из глубоких ран на груди, плечах, руках и ногах текла кровь.
Брул, сам весь в крови, с беспокойством смотрел на царя.
- Господин, давай позволим женщинам перевязать твои раны,
Кулл отстранил его властным жестом.
- Прежде чем уйти отсюда, надо внимательно все осмотреть. Но ты можешь идти.
Я прикажу, чтобы тебе оказали необходимую помощь.
Пикт невесело рассмеялся.
- Твои раны опаснее... - начал он и оборвал фразу, пораженный внезапно
пришедшей ему в голову мыслью. - О боги! Ведь это вовсе не зал Совета!
Кулл оглядел комнату, чувствуя, что с глаз спадает очередная пелена.
- Нет, это не зал Совета, это та самая комната, в которой погиб Эаллал,
прозванная проклятой, она с тех пор стояла опечатанной...
- Им все-таки удалось обмануть нас! - крикнул взбешенный Брул, пиная ногами
тела, лежащие на полу. - Мы, словно бараны, влезли в их ловушку!
- Итак, перед нами снова их колдовские штучки, - сказал Кулл. - Если в
Царском Совете Валузии остались еще настоящие люди, они сидят сейчас в подлинном
Зале Совета. Поспешим туда!
Оставив позади заполненную трупами проклятую комнату, они пробежали по
пустым коридорам и остановились под дверью Зала Совета. Кулл вздрогнул. Из-за
двери доносился голос - его собственный голос! Царь дрогнувшей рукой раздвинул
портьеры и заглянул внутрь. Там сидели члены Совета, неотличимые от тех, которых
они только что на пару с Брулом отправили на тот свет, а на возвышении стоял... Кулл,
царь Валузии.
- Я схожу с ума, - шепнул сам себе Кулл. - Я - Кулл?. Это я здесь или Кулл -
тот, а я всего лишь отражение чьей-то блуждающей мысли?
Брул схватил его за плечо и резко встряхнул, приводя в чувство.
- Что с тобой? Тебя еще удивляет подобное после всего того, что мы пережили?
Ты что, не видишь, что это - настоящие люди, а на возвышении человек-змея в твоем
облике? Эта тварь собирается править страной вместо тебя. Убей его, иначе мы
погибнем. Алые Убийцы, настоящие, стоят за ним, и кроме тебя никто не сможет до
него добраться. Но поторопись!

Кулл стряхнул с себя оцепенение и поднял голову прежним гордым движением. Он
глубоко вдохнул воздух, словно пловец перед прыжком в воду, и тигриным прыжком
взлетел на возвышение. Брул был прав. Там стояли Алые Убийцы, их реакция
оттачивалась специальными упражнениями и была быстрее мысли. Любой другой,
напавший на узурпатора, погиб бы, не успев к нему прикоснуться. Но появление царя,
как две капли похожего на того, который стоял на возвышении, сбило их с толку.
Замешательство длилось едва ли мгновение, но этого оказалось достаточно. Тот,
второй, попытался выхватить меч, но едва успел дотянуться до рукояти, когда меч
Кулла пронзил его грудь, и монстр, которого все вокруг принимали за своего
властелина, рухнул наземь.
- Остановитесь! - Кулл повелительно поднял руку, успокаивая сидящих в зале, и
показал на труп, лежавший у его ног. Все отшатнулись в ужасе, ибо именно в этот
момент лицо Кулла на нем начало исчезать, открыв отвратительную морду чудовища.
В зале появился Брул, одновременно с ним, но через другую дверь вошел Ка-ну, оба
пожали окровавленную руку царя.
- Граждане Валузии! Вы все видели своими глазами. Вот настоящий Кулл,
величайший из царей, когда-либо властвовавших в Валузии. Могуществу Змея пришел
конец. Приказывай, государь!
- Поднимите эту падаль! - сказал Кулл, и гвардейцы повиновались приказу. - А
теперь ступайте за мной.
Все направились к проклятой комнате. Обеспокоенный Брул хотел поддержать
царя, но тот оттолкнул его руку. Кулл истекал кровью, каждый шаг давался ему с
трудом. Вот, наконец, дверь. Царь хрипло захохотал, услышав испуганные возгласы
спутников. По его приказу гвардейцы сбросили свою ужасную ношу на груду
остальных тел, затем царь жестом приказал всем им удалиться и закрыл дверь. Он
боролся с головокружением, белые удивленные лица вокруг него тонули в багровой
мгле, кровь струйками стекала по телу. Кулл знал, что если не сумеет сделать то, что
задумал, не сделает этого больше никогда.
Скрежетнул меч, выползающий из ножен.
- Брул, где ты?
- Я здесь, государь, - лицо пикта появилось перед глазами, но голос звучал так
слабо, что казалось - между ними сотни миль и сотни лет.
- Помни о нашей клятве. А теперь прикажи им отойти.
Кулл левой рукой отстранил стоявших вплотную к ним советников и поднял меч.
Вложив в удар всю оставшуюся в мышцах силу, он по рукоятку наискосок вогнал его в
дверь, намертво пригвоздив ее к косяку.
- Да будет эта комната теперь проклята вдвойне. Пусть эти гниющие трупы
остаются в ней навеки как символ неминуемого поражения Змея. Я клянусь, что буду
преследовать людей-змей на всех материках и океанах, пока не уничтожу последнего,
и Добро, наконец, победит Зло. В этом клянусь вам я... Кулл... царь... Валузии...
Колени под ним подогнулись, и лица обступивших его придворных закружились в
сумасшедшем танце.
Советники метались вокруг, рыдая и крича. Ка-ну, отчаянно ругаясь, кулаками
проложил себе дорогу к неподвижному телу царя.
- С дороги, глупцы! Хотите погасить в нем последнюю искру жизни, если она еще
теплится в его теле? Что с ним, Брул? Он жив? Умер?
- Умер? - с язвительной улыбкой отозвался пикт. - Не так-то просто убить
такого человека. Он получил пару-другую глубоких ран, но ни одна из них не
смертельна, хотя он и потерял много крови. Лучше будет, однако, если эти олухи
приведут, наконец, женщин - перевязать ему раны. Клянусь Валком, Ка-ну, я и
предположить не мог, что в наши времена живут еще такие, как он, люди. Через пару
дней он уже сядет в седло, и тогда горе проклятым бестиям, они узнают силу руки
Кулла, властелина Валузии.
Роберт Говард
"Царь Кулл"
Алтарь и скорпион
"The altar and the scorpion"
ORC Даумантис

---

- Бог ползучей тьмы, помоги мне!
Стройный юноша чье, белое тело блестело, как слоновая кость, стоял на коленях в
полумраке. Полированный мраморный пол леденил его колени, но его сердце было
еще холоднее, чем камень.
Высоко над ним, теряясь в сгущающейся тени, нависал огромный лазуритовый
свод, поддерживаемый мраморными стенами. Перед ним сверкал золотой алтарь, и на
этом алтаре сияло огромное хрустальное изображение скорпиона, изготовленное с
искусством, превосходящим обычное мастерство.
- Великий Скорпион, - продолжал юноша свою молитву, - даруй помощь
верующему в тебя! Ты знаешь, как в давно минувшие дни Гонра из рода Меча, мой
великий предок, пал перед твоим святилищем на груду убитых им варваров, хотевших
осквернить его святость. И устами твоих жрецов ты обещал помощь народу Гонры во
веки веков.

Великий Скорпион! Ни разу доселе ни мужчина, ни женщина моей крови не
напоминали тебе о твоем обещании. Но теперь, в этот страшный час, я припадаю к
твоим стопам, чтобы умолить тебя вспомнить о твоем обещании, ради крови, выпитой
мечом Гонры, и крови, излившейся из сердца Гонры!
Великий Скорпион! Турон, верховный жрец Черной Тени, мой враг. Кулл, царь
всей Валузии, идет из своего города пурпурных башен, дабы огнем и мечом поразить
жрецов, противящихся ему и доныне приносящих человеческие жертвы своим темным
древним божествам. Но раньше того, как царь сможет явиться и спасти нас, и я, и
девушка, которую я люблю, будем брошены на черный алтарь в Храме Вечной Тьмы.
Такова воля Турона! Он отдаст наши тела древним и ужасным тварям, а наши душу -
божеству, вечно таящемуся в Черной Тени.
Кулл восседает высоко на троне Валузии и ныне спешит к нам на помощь. Но
Турон правит нашим затерянным в горах городом и уже сейчас идет по моему следу.
Великий Скорпион, помоги нам! Вспомни Гонру, отдавшего свою жизнь за тебя, когда
дикари Атлантиды прошли огнем и мечом по Валузии.
Стройная фигура юноши поникла, голова безнадежно склонилась. Огромное
мерцающее изображение на алтаре блестело ледяным сиянием в тусклом свете, ничем
не показывая, что страстная мольба почитателя странного божества услышана им.
Внезапно юноша выпрямился. Быстрые шаги прозвучали на длинных широких
ступенях снаружи храма. Девушка ворвалась в сумрак арки входа, словно белое пламя,
гонимое ветром.
- Турон! Он идет! - выдохнула она, падая в объятия своего возлюбленного.
Лицо юноши побелело, и он еще крепче обнял свою подругу, тревожно глядя на
двери храма. Шаги, тяжелые из зловещие, прогремели по мрамору, и грозная фигура
возникла у входа.
Турон, верховный жрец, был высоким тощим человеком, трупоподобным
гигантом. Его глаза под тяжело нависшими бровями сверкали, словно озера пламени, и
узкая щель рта щерилась в кривой усмешке. Его единственным одеянием была
шелковая набедренная повязка, за которую был заткнут жуткого вида клинок, а в
костлявой руке он сжимал короткий тяжелый бич.
Две его жертвы прижались друг к другу, уставившись на мучителя
расширившимися глазами. Словно птички на змею. И медленная, покачивающаяся
походка Турона, приближающегося к ним, тоже напоминала извилистое скольжение
ползущей змеи.
- Турон, берегись! - воскликнул юноша храбро, но его голос дрогнул от
охватившего его ужаса. - Если у тебя не осталось страха перед царем или жалости к
нам, бойся оскорбить Великого Скорпиона, под чьей защитой мы сейчас пребываем.
Турон захохотал, сознавая свою мощь и власть.
- Царь! - ухмыльнулся он. - Что мне твой царь, мне, кто могущественней
любого царя? Великий Скорпион? Хо-хо! Забытый бог, божок, о котором помнят лишь
дети и женщины. Ужели ты думаешь, что он спасет тебя от Черной Тени? Дурак! Да
сам Валка, бог всех богов, не смог бы спасти тебя ныне! Ты обещан богу Черной Тени.
Он шагнул к подросткам и схватил их за плечи, глубоко вонзив ногти в мраморную
плоть. Они пытались сопротивляться, но он рассмеялся и с невероятной силой поднял
их в воздух. Он держал их на вытянутых руках, как обычный человек мог бы держать
младенца. Его скрежещущий металлический смех отразился от стен зала, заполнив
воздух бесчисленными отголосками злобной издевки.
Зажав юношу меж колен, он связал девушку по рукам и ногам, хотя она и рвалась
из его цепких, сильных рук. Затем, грубо швырнув ее на пол, связал точно так же и
юношу. Отступив назад, он полюбовался делом своих рук. Наступила тишина,
слышались лишь отрывистые всхлипывания девушки. Затем верховный жрец
заговорил:
- Глупцы, вы надеялись убежать от меня! Всегда люди твоей крови, мальчишка,
противостояли мне в Совете и при дворе. Но теперь ты заплатишь за это. Хо-хо! Я
правлю этим городом сегодня, и пусть будет царем тот, кто может им быть!
Мои жрецы наводнили улицы, и никто не осмелится сказать им "нет"! Если бы
даже царь явился сюда сию минуту, он не смог бы разбить моих воинов так быстро,
чтобы это спасло вас.
Его взгляд обежал внутренность храма и упал на золотой алтарь и безмолвного
хрустального скорпиона.
- Хо-хо! Только дураки могут верить в божество, которому люди давным-давно
перестали поклоняться! У которого нет даже жрецов, дабы служить ему, и чье
святилище существует лишь ради памяти о его былом величии, кого почитает только
простонародье и глупые женщины!
Истинные боги темны и кровавы! Припомните мои слова, когда скоро вы
возляжете на эбеновый алтарь, за которым вечно лежит Черная Тень. И прежде, чем вы
умрете, вы познаете истинных богов, могущественных, ужасных богов, пришедших из
забытых миров и затерянных владений тьмы. Тех, кто был рожден на замерзших
звездах и черных солнцах, скитающихся там, где не увидишь света других звезд. Вы
познаете головокружительную истину о Неназываемом, чью суть нельзя выразить
земными понятиями, но чей символ - Черная Тень.

Девушка перестала плакать и застыла, словно погрузившись в гипнотический
транс. Нетрудно было понять, что за этими угрозами таилась ужасающая, чуждая
человеку бездна, полная чудовищных теней.
Турон протянул подобные клешням руки, чтобы взвалить несчастных подростков
себе на плечи. Его пальцы сомкнулись на нежном плече девушки...
Дикий вопль разбил хрустальный гонг молчания на миллионы дрожащих осколков.
Турон подскочил и тут же рухнул ничком, рыча и вопя. Какое-то крохотное существо
устремилось прочь и исчезло за дверью. Вопли Турона перешли в высокое, тонкое
повизгивание и оборвались. Тишина опустилась, словно туман смерти.
Наконец юноша благоговейно прошептал:
- Что это было?
- Скорпион! - отозвалась девушка низким дрожащим голосом. - Он прополз по
моей груди, не причинив мне вреда, а когда Турон схватил меня, он ужалил его.
И снова наступило молчание. Затем юноша прошептал задумчиво:
- В этом городе никогда не водились скорпионы.
- Великий выбрал его из числа своего народа и послал нам на помощь! -
прошептала девушка. - Боги никогда и ничего не забывают, и Великий Скорпион
сдержал свое слово. Возблагодарим же его!
И связанные по рукам и ногам юные влюбленные распростерлись ниц и долго
лежали так, вознося хвалу огромному, безмолвному, сверкающему скорпиону на
алтаре, - пока далекий звук множества серебряных подков и звон мечей не
возвестили им о прибытии царя.

---

Роберт Говард
"Царь Кулл"
Черная бездна [неоконченное]
"Black abyss"

---

В холодных глазах Кулла, царя Валузии, отразилось некоторое замешательство,
когда в его покои ворвался человек и встал прямо перед царем, дрожа от гнева. Монарх
вздохнул, - он узнал нарушителя спокойствия. Ему известен был бешеный нрав
служивших ему варваров. Разве и сам он не был родом из Атлантиды? Брул Копьебой,
стоя посреди царского чертога, демонстративно срывая со своего обмундирования
эмблемы Валузии одну за другой, явно желая показать, что больше не имеет ничего
общего с Империей. Куллу было понятно значение этого жеста.
- Кулл! - рявкнул пикт, белый от снедающей его ярости. - Я требую
правосудия!
Кулл снова вздохнул. То было время, когда о мире и покое можно было только
мечтать, но ему, как он полагал, удалось обрести и то, и другое в Камуле. Ах, сонная
Камула... - даже сейчас, в ожидании продолжения гневной тирады взбешенного
пикта, мысли Кулла лениво текли по времени вспять, даря воспоминания о
нескончаемой череде сонных праздных дней, прошедших с момента его прибытия в
эту горную метрополию удовольствий, где дворцы из мрамора ярусами окружали холм
в форме сводчатого купола.
- Люди моего народа служат империи множество лет! - взмахнул сжатым
кулаком пикт. - А сегодня одного из моих воинов похищают у меня из-под носа
прямо в царском дворце!
Кулл рывком выпрямился в кресле:
- Что за бред? Какой еще воин и кто его похитил?
- Это я предоставляю выяснить тебе, - прорычал пикт. - Только что он стоял
рядом, подпирая мраморную колонну, как вдруг - вж-ж-жик! - и исчез, оставив в
качестве ключа к разгадке этой тайны лишь испуганный вскрик да странный мерзкий
запах.
- Может, ревнивый муж?.. - размышлял вслух Кулл.
Брул грубо прервал его:
- Гроган отродясь не заглядывался на девок, даже из собственного народа. Эти
камулианцы все, как один, ненавидят нас, пиктов. Это написано у них на лицах.
Кулл улыбнулся:
- Тебе это просто кажется, Брул. Здешний народ слишком ленив и любит
развлечения, чтобы ненавидеть кого-либо. Они поют, сочиняют стихи. Я полагаю, ты
не думаешь, что Грогана умыкнули поэт Таллигаро, певица Зарета или принц
Мандара?
- Какая мне разница, - огрызнулся Брул. - Но вот, что я скажу тебе, Кулл:
Гроган как воду проливал свою кровь за империю, и он лучший из командиров моих
конных лучников. Я разыщу его, живого или мертвого, даже если придется для этого
разнести в клочья всю Камулу, камень за камнем! Валка! Я скормлю этот город
огненному зверю, а потом потушу огонь потоками крови...
Кулл поднялся с кресла:
- Отведи меня к тому месту, где ты в последний раз видел Грогана, - сказал он.
Брул прервал свою пылкую речь и, угрюмо глядя перед собой, вышел из зала.
Вместе с царем прошел он по ведущему вниз извилистому коридору. Кулл и Брул
походили друг на друга врожденной гибкостью движений и звериной грацией,
остротой зрения и присущей варварам необузданностью характера, но в то же время
они были очень разными.

Кулл был высок, широкоплеч, с мощной грудной клеткой - массивный, но не
оставляющий впечатления тяжеловесности. Солнце и ветер сделали его лицо
бронзовым. Волосы царя были острижены так, что напоминали гриву льва, а серые
глаза сверкали холодным блеском.
Брул выглядел как типичный представитель своей расы: среднего роста, ладно
скроенный, но сухощавый и жилистый как пантера, с более темной, чем у царя, кожей.
- Мы находились в сокровищнице, - проворчал пикт, - Гроган, Манаро и я.
Гроган прислонился к выступающей из стены полуколонне - и исчез прямо у нас на
глазах! Панель качнулась внутрь и его не стало, мы успели заметить темноту внутри, в
нос мне ударил отвратительный смрад. Стоявший рядом с Гроганом Манаро в тот же
миг выхватил меч и ткнул клинком в отверстие, поэтому панель не смогла полностью
закрыться. Мы налегли на нее, но без толку, и тогда я поспешил за тобой, оставив
Манаро возле потайной двери.
- А зачем ты посрывал валузийскую символику? - спросил Кулл.
- Это я со зла, - угрюмо буркнул Копьебой, избегая смотреть ему в глаза. Царь
без единого слова кивнул. Он понимал, что это было естественным проявлением
чувств взбешенного дикаря, для которого единственно возможным способом
взаимоотношений с врагом была схватка.
Они проникли в сокровищницу. Ее дальняя стена была склоном холма, на котором
возвышалась Камула.
- Манаро божился, будто услышал едва различимую музыку, - сказал Брул. -
Да вот он, приник ухом к трещине. Эй, Манаро!
Кулл нахмурился, увидев, что рослый валузиец не изменил своей позы и никак не
отреагировал на приветствие. Он прильнул к панели, одной рукой стиснув меч, не
дающий закрыться секретному дверному проему, прижав ухо к широкой трещине.
Темнота позади черной щели была почти осязаемой - казалось, за таинственным
отверстием притаилась тьма, изготовившаяся к прыжку, словно огромная кошка.
Царь порывисто шагнул вперед и грубо потряс солдата за плечо. Окоченевшее тело
Манаро отделилось от стены и рухнуло к ногам Кулла. В выпученных глазах мертвеца
застыл ужас.
- Валка! - выдохнул Брул. - Убит... Каким я был идиотом, что оставил его здесь
одного!
Царь покачал головой.
- На его теле нет крови, но - посмотри на его лицо!
Брул пригляделся, с губ его сорвалось ругательство. Черты погибшего валузийца
превратились в застывшую маску ужаса, и это явно было вызвано услышанным.
Кулл осторожно приблизился к трещине в стене. Через минуту он подозвал
пикта. Откуда-то из глубины скрывающейся за стеной чернильно-черной
неизвестности доносился низкий воющий звук, будто гудели призрачные трубы.
Странная эта музыка звучала столь тихо, что ее с трудом можно было
различить - но и этого было довольно, чтобы уловить в ней ненависть и злобу
тысячи демонов. Кулл передернул могучими плечами................................
Роберт Говард
"Царь Кулл"
Кошка Делькарды
"Delcardes' cat"
Царь Кулл - правитель Валузии со своим главным советником Ту отправился
взглянуть на говорящую кошку Делькарды. Всем известно, что любая кошка может
посмотреть на царя, но ведь не каждому царю удается посмотреть на такую кошку, как
говорящая кошка Делькарды. Поэтому Кулл решил не думать о кознях некромансера
Тулса Обреченного и отправился к Делькарде.
Кулл был настроен скептически, а Ту настороженно. Советника переполняли
подозрения, хотя он и сам не знал почему. Годы заговоров и интриг научили его
осторожности. Он мог поклясться, что говорящая кошка - это мошенничество, фокус
и явный обман, и утверждал, что если бы такое чудо существовало, оно стало бы
оскорблением для богов, устроивших мир так, что только человек мог наслаждаться
силой слова.
Но Кулл знал, что на заре истории звери разговаривали с людьми. Он в детстве
слышал много легенд о говорящих животных. Поэтому, при всем своем недоверии к
подобным слухам, царь Валузии был готов поверить в то, что кошка научилась
говорить.
Один вид Делькарды наводил на мысли о самых невероятных чудесах. Обычно эта
юная дама принимала гостей лежа на устланном шелками ложе. Двигалась она с
ленивой грацией, словно огромная, прекрасная кошка.
Когда царь вошел в апартаменты Делькарды, девушка уставилась на него из-под
длинных густых ресниц, придававших невыразимое очарование ее узким, чуть
раскосым глазам. Губы красавицы были пухлыми и алыми. На лице ее, как обычно,
застыла легкая задумчивая улыбка. Шелковые одеяния и украшения из золота и
драгоценных камней почти не скрывали контуров ее пленительного тела. Но Кулла не
привлекали женщины Валузии. Он правил этой страной, но в душе оставался атлантом,
а значит, дикарем в глазах своих подданных. Больше всего Кулл думал о битвах,
походах и о том, как бы удержаться на ненадежном троне древнего государства.
Царю-атланту Делькарда казалась загадочной и царственной, окутанной дымкой
мудрости и укрытой вуалью женской магии. Для старого Ту она была обычной
женщиной, а значит, потенциальным источником всевозможных неприятностей. Ка-ну,
посланник пиктов и ближайший советчик Кулла, считал Делькарду без меры
избалованным ребенком, готовым на любые проказы.

Однако Ка-ну не пошел с царем, когда тот отправился посмотреть на говорящую
кошку.
Когда царь пришел к Делькарде, кошка - виновница многочисленных слухов -
растянулась на шелковой подушке, и уставилась на правителя Валузии зелеными
глазами. Ее звали Саремес, и к ней был приставлен раб - тощий мужчина, нижнюю
часть лица которого закрывала тонкая вуаль. Он, словно статуя, застыл рядом с
кошкой, готовый исполнять любое ее желание.
- Ваше Величество, - обратилась к царю Делькарда, - я прошу вас об одной
милости. Пообещайте мне одну вещь, прежде чем Саремес заговорит.
- Говори, - приказал ей Кулл.
Девушка широко улыбнулась и от радости захлопала в ладоши.
- Позволь мне выйти замуж за Кулру Тума из Зарфхана.
Тут вперед выступил советник Ту. Он заговорил, не дав Куллу и слова вымолвить.
- Мой господин, это дело обсуждалось уже много раз! Я так и знал, что за этим
приглашением что-то кроется! В жилах Делькарды львиная доля царской крови. Но
девушки княжеского рода не могут выйти замуж за чужеземцев, которые по
происхождению много ниже их. Это против обычаев Валузии!
- Однако царь может рассудить иначе, - возразила Делькарда.
- Мой господин, - обратился Ту к царю с видом человека, терпение которого
готово лопнуть в любой момент. - Если Делькарда выйдет замуж за Кулру Тума, то,
скорее всего, в царстве начнется война, мятеж и смута. Да мы за сотню лет не
разберемся с неприятностями, которые принесет нам этот брак.
Советник уже собирался пуститься в длинные рассуждения о законах, генеалогии и
истории, но Кулл, не терпевший подобных разговоров, прервал его:
- Валка и Хотах! Что я вам, старуха или жрец, чтобы лезть в такие дела? Решите
все между собой и не втягивайте меня в брачные дела. В Атлантиде мужчины и
женщины женятся и выходят замуж за кого они хотят, и никак иначе! Все эти
условности "цивилизованного" мира мне не понятны.
Делькарда надула губки, скривившись. Ту состроил рожу ей в ответ. Но обида тут
же сменилась доброжелательностью хозяйки. Женщина солнечно улыбнулась и с
грацией кошки повернулась к Куллу.
- Поговорите с Саремес, Ваше Величество, а то она уже начинает обижаться на
меня.
Кулл неуверенно повернулся к кошке и посмотрел на нее. У зверька был длинный,
серый, шелковистый мех, вела она себя совершенно спокойно. Царю она показалась
загадочным созданием.
- Она выглядит словно молоденький котенок, но на деле очень стара, -
объяснила Делькарда. - Это кошка Древних. Говорят, она живет уже тысячелетия.
- И сколько же лет тебе на самом деле, Саремес? - насмешливым голосом
спросил Кулл.
- Валузия была еще молода, когда я состарилась, - ответила кошка. Слова
звучали отчетливо, но тембр голоса был непривычным.
Кулл вздрогнул и отступил.
- Валка и Хотах! - снова выругался он. - Она и в самом деле говорит!
Делькарда радостно рассмеялась, но кошка, похоже, оставалась совершенно
невозмутимой.
- Я говорю, мыслю и сознаю, что существую, - заявила она. - Я была подругой
цариц и советницей царей задолго до того, как Атлантида поднялась со дна океана. Я
видела предков валузийцев, пришедших в эти края с востока и вытеснивших Древних.
Я же появилась здесь еще до того, как Древние приплыли из-за океана. Это случилось
столько столетий назад, что у любого человека закружится голова, если он попробует
подсчитать их. Я старше Тулсы Обреченного - вашего извечного врага. Шли века, и я
наблюдала, как возносились империи и рушились царства; как цари рвались в бой и
возвращались на щитах. Когда-то меня чтили, как богиню, и странными были
неофиты, поклонявшиеся мне. Ужасные ритуалы устраивали в мою честь... Издавна
многие колдовские создания чтили мой род - существа столь же странные, сколь их
деяния.
- Можешь ли ты читать по звездам и предсказывать события? - Варварский
разум Кулла сразу же обратился к тому, из чего можно было извлечь пользу.
- Да. Книга прошлого и будущего открыта для меня. Но я говорю людям лишь то,
что им нужно знать.
- Тогда скажи мне, куда вчера вечером делось мое тайное письмо Ка-ну.
- Вы засунули его в ножны своего кинжала и тут же позабыли об этом, -
ответила кошка.
Кулл вытащил из ножен кинжал и, перевернув, потряс их. Тоненький листок
пергамента вывалился оттуда.
- Валка и Хотах! - В третий раз повторил царь. - Саремес, да ты настоящая
колдунья, а не кошка! Видишь, Ту, я был прав!
Но советник неодобрительно поджал губы. Мрачно, исподлобья взглянул он на
Делькарду. Женщина ответила ему невинным взглядом, и тогда, кипя от возмущения,
Ту повернулся к Куллу.
- Поверьте, Ваше Величество, все это обычное мошенничество!
- Послушай, Ту, никто не видел, как я прятал это письмо. Я и сам позабыл об
этом.
- Ваше Величество, во дворце множество шпионов...

- Шпионов? Не строй из себя дурака, Ту, ты ведь мой советник. Если послушать
тебя, то выходит, кошка рассылает шпионов, чтобы те следили, куда я прячу письма?
Ту вздохнул. Он был старым человеком и с трудом принимал все новое и
непонятное.
- Ваше Величество, вы лучше подумайте о тех людях, что могут скрываться за
занавесями позади кошки!
- Господин Ту! - с вежливым укором обратилась Делькарда к советнику. - Вы
позорите меня и оскорбляете Саремес! Нельзя отвергать очевидное, пусть даже оно
непривычно вам.
Кулл почувствовал, что в этот раз Ту начинает слегка раздражать его.
- Не знаю, правда ли эта кошка обладает даром прорицательницы, но то, что она
разговаривает, сомнению не подлежит, - сказал он советнику, стараясь говорить как
можно мягче. - Уж этого-то вы отрицать не можете.
- Тут какой-то колдовской фокус, - упрямо возразил Ту. - Разговаривать могут
люди, но не звери. Иначе звери были бы такими же разумными, как люди.
- Это не так, - ответил Кулл. Царь Валузии уже убедил себя в реальности
говорящей кошки и горел желанием доказать советнику, что тот не прав. - Я слышал
легенды о том, как лев говорил с Камброй. А то, что птицы разговаривают со
стариками из племен горцев, сообщая им, где прячется дичь, я знаю совершенно точно.
И никто не отрицает, что звери говорят друг с другом на своем, только им понятном
языке. Много месяцев бродил я по лесистым склонам гор, по травянистым саваннам
Валузии и часто слышал, как в ночи переговариваются, рыча, тигры... Так почему же
какой-нибудь зверь не мог выучить язык людей? В те дни, ведя жизнь вольного
охотника, я научился понимать рычание тигров. Именно тогда я стал считать тигра
моим покровителем, с тех пор стараюсь без особой нужды не убивать их... Разве что
защищая собственную жизнь... - добавил Кулл, чуть подумав.
Ту скривился. Подобные речи о тотемах и табу вполне подошли бы вождю
дикарей, но слышать такие разговоры от царя Валузии - весьма странно.
- Ваше Величество, кошка ведь не тигр, - промямлил он.
- В этом ты прав, - согласился с ним Кулл. - Мне кажется, эта кошка мудрей
всех тигров, вместе взятых.
- И это тоже верно, - спокойно подтвердила Саремес. - Возможно, вы все же
поверите мне, господин советник, если я расскажу, что только что открылось при
проверке казны Валузии?
- Нет! - рявкнул Ту. - Уж я-то знаю, что хитрые шпионы способны оклеветать
кого угодно!
- Невозможно убедить человека, если он не желает принять очевидное, -
невозмутимо промурлыкала Саремес старую валузийскую поговорку. - И все же
знайте, уважаемый господин Ту, что казначей обнаружил излишек в двадцать талов
золота. Посланец уже спешит сюда, чтобы сообщить вам эту приятную новость... Вот,
- промурлыкала она, когда в коридоре послышались торопливые шаги, - он уже
здесь.
Стройный придворный, облаченный в серые одеяния казначейства Валузии, вошел
и поклонился вначале Куллу и советнику, потом хозяйке дома. Когда Кулл разрешил
придворному говорить, тот еще раз поклонился и сказал:
- Ваше Величество и вы, господин советник! Только что при пересчете казны
Валузии обнаружен излишек в двадцать талов золота.
Делькарда засмеялась и радостно захлопала в ладоши, но Ту нахмурился еще
больше.
- Когда это открылось?
- Меньше чем полчаса назад.
- И сколько людей знают об этом открытии?
- Никто, господин мой. Только я и царский казначей знали об этом. Теперь я
рассказал эту новость вам....
- Да-а! - Ту жестом приказал дворянину удалиться. - Можешь идти. Я займусь
этим делом чуть позже. - Вид у советника был кислый.
Как только дворянин из казначейства вышел, Кулл вновь повернулся к красавице
хозяйке.
- Делькарда, это ведь твоя кошка? - спросил Кулл.
- Ваше Величество, у Саремес нет хозяина, - ответила хозяйка. - Она всего
лишь оказала мне честь, согласившись пожить в моем доме. Она - моя гостья. Эта
кошка - сама себе госпожа, и так, судя по ее рассказам, было тысячи лет.
- Хотел бы я, чтобы она жила у меня во дворце, - объявил Кулл.
- Саремес, царь Валузии предлагает тебе свое гостеприимство, - почтительно
обратилась к кошке Делькарда.
- Я согласна пожить во дворце правителя Валузии, - с достоинством ответила
кошка. - Я останусь в царском дворце, пока мне не захочется отправиться куданибудь
еще. Я, Ваше Величество, - великая странница. Мне нравится путешествовать,
гулять по улицам городов, поднявшихся там, где столетия назад зеленели дикие леса. Я
люблю бродить по пескам пустынь, раскинувшихся там, где когда-то тянулись ввысь
башни столиц огромных империй...
Вот так и случилось, что Саремес - говорящая кошка - оказалась в царском
дворце Валузии. Ее сопровождал раб-прислужник. Кошке предоставили просторные
покои, пол которых был устлан шелковыми подушками. Ежедневно ей подавали
лучшие яства с царского стола. Вся царская прислуга воздавала почести удивительному
созданию. Все, кроме Ту, который ворчал, видя, что какой-то кошке, пусть даже и
говорящей, оказывают подобную честь. Саремес же относилась к нему с
презрительным равнодушием, зато с Куллом она держалась как с равным, но говорила
с ним, как и подобает верноподданному.

Она часто появлялась в Тронном зале дворца и находилась там часами, возлежа на
шелковой подушке. Раб, носивший эту подушку, должен был всегда сопровождать
кошку, куда бы она ни отправилась.
Бывало, Кулл и сам приходил в покои своей странной гостьи, и они подолгу
беседовали в сумрачные вечерние часы. Множество историй поведала царю кошка.
Она знала уйму древних легенд и преданий, каждый ее рассказ был пропитан
многовековой мудростью.
Кулл внимательно и с интересом слушал рассуждения колдовского создания,
понимая, что эта кошка куда умней, чем все его советники, вместе взятые. К тому же
она говорила царю правду, без лести и преувеличений. Иногда кошка вещала, словно
пифия или оракул. Но почему-то она предсказывала лишь мелкие события будничной
жизни. И еще она постоянно предупреждала царя, чтобы он остерегался Тулсы
Обреченного. На вопрос же о том, что случится лет, скажем, через десять, кошка
отвечала так:
- Я прожила большее число лет, чем вы, Ваше Величество, можете себе
представить... Так вот, я точно знаю, что для любого человека благо не знать того, что
ему суждено Судьбой. Ведь чему быть, того не миновать. И человек не может избежать
того, что ему на роду написано. Поверьте мне, Ваше Величество, лучше выходить на
ночную дорогу, которую должен пересечь лев, закрыв глаза, если уж нет другой
дороги.
- Да, - согласился Кулл. - С одной стороны, конечно, Судьбу не обманешь, но
если честно, я в этом сильно сомневаюсь. Если человек будет предупрежден о том, что
его ждет, это ослабит его или придаст ему сил. Все зависит от того, что это за человек.
Но тогда получится, что и это тоже предопределено?
- Но если уж все так сложится, то человек будет предупрежден, - согласилась
Саремес. И от этих слов сомнения Кулла стали еще сильнее. - Но все же Судьба
неизменна, хотя у любого человека есть, пусть небольшая, свобода выбора.
- Тогда ничто не может быть заранее предопределено. Если перед человеком
открываются разные дороги, никогда нельзя заранее сказать, какую он может выбрать,
- возразил Кулл. - И как тогда могут быть истинными пророчества?
- У Судьбы много разных путей, Кулл, - ответила Саремес. - Я брожу по
перепутьям этого мира и знаю, что ожидает путника на каждой из дорог... Однако даже
боги не ведают, какую из дорог выберет человек, свернет ли он направо или налево,
когда придет на распутье. Но, ступив на дорогу, он уже не может повернуть вспять.
- Тогда, во имя Валки, почему бы тебе не указать мне на опасности и
преимущества каждого пути? Тогда ты помогла бы мне выбрать правильный путь? -
спросил свою гостью Кулл.
- Потому что я не столь уж и всемогущая, - ответила кошка. - Боги не любят,
когда смертные мешают исполнению их замыслов. Я не могу раскрыть судьбу ни
одному человеку, иначе боги отнимут у меня мою силу. К тому же это может
обернуться несчастьем для того, кому я хочу помочь Хотя от каждого перекрестка
расходится много дорог, человек может выбрать лишь одну из них, и часто она в конце
концов оказывается ничуть не лучше, чем другие... Надежда озаряет своим светочем
одну из этих дорог, и человек, не задумываясь, сворачивает на нее, хоть она может
оказаться хуже остальных... Все это очень сложно.
Кошка еще долго говорила, но Кулл то ли не мог понять, то ли не хотел принять ее
рассуждения.
- ...Теперь, Ваше Величество, вы видите, что моя власть имеет свои границы,
иначе я стала бы слишком могущественна и боги разозлились бы, не желая принять
мое существование. Поэтому на меня и существ, обладающих подобным даром,
наложено заклятие. Хотя мы можем читать книгу прошлого, нам разрешено кидать
лишь мимолетные взгляды в будущее, спрятанное за густым туманом времени.
Кулл прекрасно понимал, что большинство доводов Саремес слабые и нелогичные.
Ее слова попахивали колдовством. Но холодный, немигающий взгляд Саремес
заставлял царя соглашаться помимо его воли.
- Ну ладно, - после долгих уговоров согласилась говорящая кошка. - Я
отброшу завесу времени лишь на мгновение, но только ради вас, Ваше Величество...
Делькарда вскоре выйдет замуж за Кулру Тума.
Кулл встал, раздраженно пожав плечами:
- Я не собираюсь становиться их сватом. Пусть Ту занимается брачными делами.
И все же пророчество кошки запало в голову Куллу. Саремес же, видя, что
разожгла интерес царя, продолжала искусно плести паутину философских
рассуждений. Упорство Кулла и желание его узнать свою судьбу стало слабеть.
Странными были их беседы: Кулл сидел, подперев подбородок громадным
кулаком, и внимал речам кошки, развалившейся на шелковой подушке и томно
вытянувшейся во всю длину. Кошка же рассказывала царю о загадочных и
удивительных вещах. Ее глаза странно поблескивали, а уста оставались
неподвижными, в то время как раб - ученый Китулос - стоял рядом с кошкой
подобно статуе, недвижимый и безмолвный.
Кулл высоко ценил мнение Саремес и охотно спрашивал ее совета в
государственных делах. Кошка же давала эти советы неохотно или вообще не отвечала
царю на его вопросы, а пускалась в пространные рассуждения. К тому же Кулл
обнаружил, что советы кошки обычно совпадали с его собственными желаниями.

Тогда у него зародилось подозрение: а не читает ли она его мысли?
Китулос же раздражал царя Валузии своей неподвижностью и безмолвием. Но
Саремес не желала и слышать о том, чтобы кто-нибудь, кроме этого раба, ухаживал за
ней. Куллу ужасно хотелось сорвать вуаль, скрывающую лицо этого таинственного
человека. И только из уважения к Саремес он сдерживался, чтоб не содрать дурацкую
тряпку.

---

---

---

Однажды Кулл пришел в покои Саремес, и она уставилась на царя и не сводила с
него взгляда. Раб с закрытым лицом стоял словно идол рядом с подушечкой его
госпожи.
- Ваше Величество, в этот раз я откину для тебя завесу тумана времени, -
обратилась к царю Серамес. - Отвратительное чудовище только что утащило в
глубины Запретного Озера вашего друга - Брула Копьебоя.
Кулл вскочил с проклятием, охваченный яростью. Он не на шутку встревожился за
пикта,
- Брул? Во имя Валки, зачем он отправился на Запретное Озеро?
- Он хотел искупаться и отдохнуть от придворной жизни. Торопитесь, Ваше
Величество. Вы еще можете спасти Брула, даже если его утащили в Зачарованную
Страну, лежащую под озером.
Кулл метнулся к двери. Он был удивлен, но не слишком сильно. Брул слыл
непоседой и с легкостью мог попасть в переплет. Однако царь Валузии встревожился.
Он расценивал пиктов как самых надежных союзников, и понимал, сколь
невосполнима будет утрата для Валузии, если с Брулом что-то случится. Кулл собрался
уже позвать стражников, но Саремес остановила его:
- Нет, Ваше Величество. Вам лучше ехать одному. Даже ваш приказ не заставит
людей нырять в глубины мрачного озера. Валузийцы считают, что купаться в этом
озере - все равно, что совершить святотатство для любого, за исключением царя.
- Что ж, отправлюсь в одиночку, - грустно вздохнул Кулл. - Надо же кому-то
спасти Брула от чудовищ... Расскажи обо всем Ка-ну и моему советнику Ту.

---

---

---

Проворчав что-то неразборчивое в ответ на почтительные расспросы стражников,
Кулл оседлал своего громадного жеребца и ускакал из города. Он уехал один,
приказав, чтобы никто не следовал за ним. То, что предстояло совершить царю, он
должен был сделать в одиночку. Ведь Кулл не хотел, чтобы кто-нибудь из граждан
Валузии увидел, как он вытаскивает Брула или его бездыханное тело из Запретного
Озера. Царь проклинал нахальную опрометчивость пикта и запрет, нарушение
которого могло вызвать мятеж.
Сумерки уже наползали с гор Залгар, когда Кулл остановил коня на берегу озера,
лежавшего посреди огромного глухого леса. С виду озеро казалось совершенно
обычным. Его воды мирно накатывались на широкие белые пляжи, а крохотные
островки, темнеющие вдали, казались украшениями из изумрудов и нефрита. Слабый
мерцающий туман распростер над озером свои крыла, создавая ощущение
сверхъестественного, ленивого покоя. Кулл долго прислушивался и ему показалось,
что из сапфировых глубин доносится слабая далекая музыка.
Кулл раздраженно выругался. "Уж не затевается ли здесь какое-то колдовство?".
Потом царь сбросил дорогие одежды и украшения, за исключением пояса и
набедренной повязки. Сжимая меч, ступил он в мерцающую голубую воду и уверенно
пошел вперед, пока вода не стала доходить ему до пояса. Зная, что дальше дно резко
идет вниз, Кулл набрал полную грудь воздуха и нырнул.
Погружаясь в сапфировые глубины, Кулл подумал о том, что он, возможно,
совершил ошибку. Ему следовало разузнать у Саремес, какое место на озере Брул
выбрал для купания. Но потом царь подумал, что кошка могла и не ответить ему. А
даже если бы она стала уверять, что Куллу суждено потерпеть неудачу, царь все равно
попытался бы спасти друга. Так что Саремес была права, говоря, что человеку лучше
не знать своего будущего. А что касается того места, где на Брула напали, то, пока
Кулл добирался до озера, чудовище могло утащить Копьебоя куда угодно. Поэтому
Кулл решил в первую очередь осмотреть дно озера...
Как раз, когда он подумал об этом, мимо него скользнула какая-то тень, нечто, чуть
отличавшееся цветом от нефритового и сапфирового мерцания глубин озера. А через
мгновение Кулл увидел, что тени приближаются к нему. Глубоко под ногами он начал
различать странное свечение, исходящие со дна озера. Теперь тени окружали его со
всех сторон. Они сплели вокруг царя причудливую сеть, постоянно меняющуюся,
сверкающую паутину света, переливающуюся тысячами оттенков. Вода здесь
светилась, словно пылающий топаз, и таинственные существа колыхались и искрились
в волшебном великолепии подводного мира. Больше всего они напоминали
разноцветные тени, туманные и призрачные и вместе с тем, без сомнения,
материальные.
Однако Кулл вскоре решил, что тени не собираются нападать на него. Тогда он
перестал обращать на них внимание и начал разглядывать дно озера. Опускаясь все
глубже и глубже он наконец коснулся дна. Кулл мог бы поклясться: он наступил на
что-то живое, так как почувствовал ритмичную вибрацию под ногами. Дно озера
излучало свечение, но довольно слабое. Кулл видел шагов на тридцать, а дальше все
терялось в сапфировом сумраке. Дно озера было плоским. Свечение то постепенно
разгоралось, то угасало. Кулл посмотрел под ноги и увидел, что дно покрывает какаято
растительность, похожая на мох, светящаяся словно белое пламя. Казалось, на дне
озера расселись мириады светляков, одновременно поднимающие и опускающие свои
крылышки. Этот мох пружинил у Кулла под ногами, как живое существо.

Кулл начал подниматься к поверхности. Выросший среди прибрежных гор
Атлантиды - далекого острова в Атлантическом море, он великолепно плавал и мог
оставаться под водой в два раза дольше обычного ныряльщика. Но это озеро было
большим, и Кулл решил беречь силы. Он вынырнул, наполнил свою мощную грудь
воздухом и снова нырнул. Вновь тени закружились вокруг него, ослепляя царя своим
призрачным блеском. На этот раз Кулл погружался быстрее и, достигнув дна, поплыл
прочь от берега. Светящийся мох сиял, освещая дно, а разноцветные тени кружили
вокруг царя. Но постепенно их сменили другие чудовищные, кошмарные тени,
отбрасываемые невидимыми существами. Чуть подальше от берега дно устилали
черепа и кости людей, осмелившихся нарушить покой Запретного Озера.
Неожиданно что-то огромное обрушилось на Кулла, словно шквал. В первый
момент царь подумал, что это огромный осьминог, так как телом чудовище
напоминало осьминога. У него были гибкие длинные щупальца... Но когда тварь
оказалась рядом, Кулл увидел, что у нее есть ноги, как у человека. Жуткое лицо
уставилось на царя из чащи изгибающихся, змеящихся щупальцев. Правитель Валузии
встал на дно, уперся ногами в светящийся мох. Найдя точку опоры, он почувствовал,
что страшные щупальца обвиваются вокруг его тела, и хладнокровно обрушил меч на
дьявольский лик. Существо отступило и осело. Странная тварь сдохла у ног царя.
Кровь расплылась вокруг алым туманом. Пора было вновь глотнуть воздуха. Кулл,
сильно оттолкнувшись от дна, устремился вверх.
Выскочив из воды словно пробка, он бросил мимолетный взгляд на запад. Солнце
уже готовилось нырнуть за горизонт.
Не успел Кулл отдышаться, как увидел огромную тушу, скользящую к нему по
поверхности. Это был водяной паук, но размером побольше кабана. Холодные глаза
гигантского насекомого сверкали адским пламенем. Кулл, держась у поверхности,
работая ногами и свободной рукой, занес меч для удара и, когда паук бросился на него,
рассек тварь надвое. Туша чудовища исчезла, опустившись на дно.
Легкий шум заставил Кулла обернуться. Еще один паук, покрупнее первого, был
уже почти рядом.
Тварь попыталась сковать движения царя, оплести ему руки чудовищной паутиной.
Но Кулл порвал жуткие липкие нити, словно гнилые веревки, и, схватив за лапу,
нависшую над ним тварь, начал тыкать тварь мечом... Паук быстро вырвался и
заскользил прочь, обагрив воду ядовитой кровью.
- Валка! - выругался царь. - Похоже, озеро - настоящий рассадник самых
гнусных тварей. Впрочем, убивать их легко. Как же им удалось пленить Брула,
который считается после меня вторым воином во всех Семи Царств?
Но оказалось, что в водах Запретного Озера водятся чудища и пострашнее...
Кулл вновь нырнул, и на этот раз увидел лишь пляску разноцветных теней и кости
безвестных мертвецов. Вынырнув, он глубоко вдохнул и опять нырнул, уже в
четвертый раз. Теперь он был неподалеку от одного из островков. Плавая под водой,
Кулл размышлял о том, какие странные тайны скрывают густые изумрудные заросли
этих островов.
Царь решил пока обойти их стороной.
Легенда утверждала, что храмы и святилища, высившиеся на этих островах,
воздвигнуты руками ужасных тварей. Говорили, что иногда обитатели озера по ночам
поднимаются из глубин и выходят на берег, чтобы исполнить отвратительные ритуалы.
Царь собирался снова нырнуть, когда у него за спиной послышался слабый шорох.
Кулл, предупрежденный врожденным чутьем варвара, вовремя обернулся, чтобы
увидеть летящее на него огромное тело. Эта тварь отвратительным образом сочетала в
себе черты и человека, и зверя.
Гигантские пальцы сомкнулись на предплечьях царя и потащили его ко дну. Он
отчаянно сопротивлялся, но тварь зажала ту руку, в которой Кулл держал меч, мертвой
хваткой. Когти чудовища глубоко впились в левое запястье царя. И все же Куллу
удалось развернуться так, что теперь он, по крайней мере, мог разглядеть противника.
Голова чудовища чем-то напоминала голову огромной акулы, но ее морду венчал
длинный жуткий рог, изогнутый, словно сабля. У твари оказалось четыре руки, но
гигантского размера. Пальцы отвратительного создания заканчивались кривыми
когтями. Двумя руками чудовище крепко держало Кулла, а двумя другими выгибало
голову царя назад, видимо желая сломать ему шею.
Однако не так-то легко было справиться с Куллом из Атлантиды. Дикая ярость
охватила царя.
Упираясь обеими ногами в дно, Кулл чудовищным усилием вырвал левую руку и
попытался перехватить меч, зажатый в правой руке. Но ничего из этого не получилось.
Тогда Кулл в отчаянии обрушил свой кулак на морду чудища. Но сапфировая вода,
ослабила силу удара.
Человек-акула опустил голову, видно собираясь насадить жертву на рог. Но прежде
чем он смог нанести удар, Кулл ухватился за его рог левой рукой. Мускулы царя
напряглись словно стальные канаты.
Состязание в силе и выдержке продолжалось. Кулл не мог быстро двигаться в воде
и знал, что единственная надежда на победу - держаться вплотную к чудовищу. Он
снова попытался высвободить руку с мечом, и человеку-акуле пришлось вцепиться в
нее всеми четырьмя руками. Левой рукой Кулл по-прежнему держался за рог, чтобы
тварь не прикончила его одним ужасным ударом. В свою очередь человек-акула так и
не осмелился отпустить хоть одну из своих рук от руки, в которой Кулл сжимал меч.

Они боролись, кружась возле самого дна. И тут Кулл понял, что если так будет
продолжаться и далее - он обречен. Царь уже начал ощущать стеснение в груди. А
блеск в холодных глазах человека-акулы явственно говорил: "Я знаю: мне достаточно
лишь удержать тебя под водой еще на какое-то время. Каким бы замечательным
пловцом ты не был, скоро ты захлебнешься".
Ни один обычный человек не смог бы победить в таком поединке. Но царь Валузии
не был обычным человеком. Он был варваром из Атлантиды и обладал стальными
мускулами и трезвым рассудком, которые и делают человека великим воином. Кроме
этого, Кулл никогда не ведал страха, и сейчас грудь его разрывалась от ярости.
Понимая, что вот-вот проиграет, Кулл в какое-то мгновение возненавидел себя за
собственную беспомощность... И тогда он решился на отчаянный поступок.
Отпустив рог чудовища и одновременно метнувшись в сторону, насколько это
возможно, он вцепился левой рукой в одну из рук твари. Человек-акула немедленно
нанес удар. Его рог скользящим движением распорол бедро Кулла и - неслыханная
удача - застрял в тяжелом поясе Кулла. Пока тварь пыталась выпутаться, царь изо
всех сил сдавил руку чудовища и почувствовал, как кости хрустнули под его пальцами.
Плоть чудовища начала расползаться под стальными пальцами Кулла, словно гнилой
плод.
Пасть человека-акулы беззвучно распахнулась, морда скривилась от боли. Он
вновь нанес удар рогом. И снова Кулл увернулся. Потеряв равновесие, противники
перевернулись и, продолжая бороться, стали медленно опускаться на дно, в самую
гущу светящихся мхов. Кулл наконец-то высвободил руку с мечом и ударом снизу
вверх распорол чудовищу брюхо.
Вся схватка продолжалась считанные секунды, но Куллу, высвободившемуся из
лап ужасной твари и рванувшемуся наверх, казалось, что он провел под водой
несколько часов. В голове звенело, ребра болели, легкие жгло. Царь заметил, что дно
озера резко поднимается. Видимо его отнесло к одному из островков...
И тут вода вокруг царя вскипела. Он почувствовал, как гигантские кольца стиснули
его с головы до пят. У Кулла не осталось сил, чтобы бороться. Он едва не потерял
сознание. Его потащили куда-то со страшной скоростью. В ушах раздался звон далеких
колоколов, и вдруг тело Кулла подняли над водой. Царь широко раскрыл рот и
живительный воздух хлынул в легкие.
Борясь с головокружением, Кулл хотел было рассмотреть, в плен какой твари он
попал на этот раз, но не успел, так как неведомый враг вновь утянул царя под воду.
В мягком пульсирующем свете подводного мира Кулл увидел далеко внизу дно,
заросшее светящимся мхом. Оказалось, в этот раз тело царя сжимала своими кольцами
огромная змея, обвившаяся несколько раз вокруг тела царя. Она тащила своего
пленника неведомо куда.
Кулл не пытался сопротивляться. Он берег силы. Если змея не продержит его под
водой слишком долго, у него, несомненно, будет возможность сразиться с нею в ее
логове или там, куда она затащила его. К тому же Кулл был стиснут так, что не мог
даже пошевелиться.
Змея, стремительно несущаяся сквозь голубую бездну, показалась Куллу самой
огромной из всех, что он видел за свою жизнь. В ней было сотни две футов.
Нефритовые и золотистые чешуйки складывались в причудливые красочные узоры.
Глаза твари горели ледяным огнем. Но даже сейчас Кулл не пал духом, хотя оказался
во власти огромного золотисто-зеленого чудовища.
Сияющее, как драгоценность, дно вновь стало повышаться. Возможно, впереди
был островок, а может, и берег озера. И тут внезапно впереди открылся темный зев
огромной пещеры. Змея устремилась туда. Заросли огненного мха кончились. Кулла
окружила непроницаемая тьма. А через мгновение змея снова подняла его над водой.
Казалось, путешествие продолжается бесконечно. Но вот чудовище вновь нырнуло.
И снова стало светло. Но это был свет, какого Кулл раньше никогда не видел.
Бледное сияние тускло мерцало над темной, как эбонит, водной гладью. Это был
неземной черный, колдовской свет. Он казался черней любой тьмы. Только теперь
Кулл понял, что змея унесла его в Зачарованную Страну, сокрытую под дном
Запретного Озера. Кольца змеи неожиданно разжались, и тварь отбросила царя вперед,
туда, где смутно вырисовывались очертания чего-то огромного...
Кулл поплыл вперед, изо всех сил работая руками и ногами. Вскоре он уже смог
различить очертания домов и огромных башен. Перед ним раскинулся огромный
город. Он стоял на краю равнины из черного камня и поднимался все выше и выше,
пока шпили его мрачных строений не терялись в полутьме. Громадные, массивные
кубические постройки из мощных глыб базальта встали перед царем Валузии, когда он
вылез из воды и поднялся на набережную по высеченным в камне ступеням. Только
тут Кулл заметил, что вдоль всего берега между зданий возвышаются колоссальные
обелиски.
Ни один проблеск живого земного света не смягчал ужасающей мрачности
подземного города. Именно от его стен и башен исходило черное мерцание,
пульсирующее над сумрачными водами. Чуть отойдя от края причала, Кулл увидел, что
перед ним, там, где здания расступались, образуя обширную площадь, собралась
огромная толпа каких-то существ.

Царь Валузии прищурился, пытаясь приспособиться к странному освещению.
Существа подошли поближе. Они тихо перешептывались, разглядывая царя. Их голоса
казались шелестом трав под порывами ночного ветра. Подземные жители выглядели
призрачными, нематериальными. Но глаза их горели злобным огнем.
Одно из существ выступило вперед. Оно напоминало человека, и черты бородатого
лица говорили о благородном происхождении, но густые брови были мрачно
нахмурены.
- Ты явился сюда как и подобает вестнику твоего народа! - обратился к Куллу
подземный житель. - Ты пришел окровавленным, с обнаженным мечом в руке!
Кулл сердито усмехнулся.
- Валка и Хотат! - выругался он. - Большая часть этой крови - моя
собственная, и пустили мне ее гнусные твари из вашего проклятого озера!
- Смерть и разрушение идут по пятам за людьми, - мрачно продолжал
незнакомец. - Нам ли не знать этого? Мы жили под Озером Голубых Вод еще задолго
до того, как человечество узнало о богах.
- Никто из моих подданных не досаждает вам... - начал было Кулл.
- Они боятся. Когда-то люди земли попытались вторгнуться в нашу темную
обитель. Мы убили их, и началась война между людьми и народом Озера. Мы
ополчились на людей и посеяли ужас в их сердцах. Мы знали, что люди несут нам
смерть. И плели чары, сплетали заклинания, сводящие людей с ума, калечащие их
души. Тогда наши враги запросили мира... Все было точно так, как я говорю... По
нашему повелению люди наложили запрет на Озеро. Ни один человек не может войти
в наш город, кроме царя Валузии... Так было решено тысячелетия назад. И с тех пор
любой человек, ступивший на берег Зачарованной Земли, умирает... Его тело
всплывает в тихих водах Верхнего озера. Если ты не царь Валузии, ты обречен!
- Не нужна мне ваша проклятая обитель! - возмущенно объявил Кулл. - Я ищу
Брула, Копьебоя, которого вы похитили.
- Ты лжешь, - ответило создание мира тьмы. - Ни один человек не осмеливался
нарушить покой Озера уже более столетия. Ты пришел в поисках сокровищ. А может,
ты хочешь изнасиловать наших женщин и убить наших мужчин... Ты умрешь!
- Но я - царь Валузии. А это значит...
- Это не имеет значения. Владыка людей должен явиться покорно склонившись, а
не с обнаженным мечом в руке. Ты умрешь!
Кулл услышал зловещий шепот. Подземные люди зашептали заклятия. Постепенно
их слова начали обретать материальную форму. Они проплывали в мерцающем свете,
словно легкие паутинки, оплетали Кулла зыбкими щупальцами. Легким движением
меча, сбросив с себя сонные покровы, царь Валузии разразился проклятиями. Он без
труда разорвал колдовские оковы. Древняя вырождающаяся магия оказалась бессильна
против суровой примитивной логики дикаря.
- Ты молод и силен, - снова обратился к Куллу повелитель страны теней. -
Гниль цивилизованных людей еще не проникла в твою душу, и наши чары не могут
убить тебя. Ты не понимаешь их...
Тут обитатели подземного города обнажили кинжалы и стали наступать на Кулла.
Тогда царь расхохотался. Отойдя на несколько шагов, он прижался спиной к
одному из обелисков. Пальцы Кулла сжали рукоять меча так крепко, что мышцы на его
правой руке вздулись огромными узлами.
- Вот это игра, правила которой мне отлично известны! - усмехнулся царь.
Люди-тени замерли.
- Не пытайся избежать собственной судьбы, - приказал Куллу старик. - Мы
бессмертны, и нас нельзя убить оружием смертных.
- А вот теперь ты лжешь! - ответил Кулл с хитростью варвара. - Ведь, по твоим
же собственным словам, ты боишься смерти, которую люди несут с собой. Ты можешь
жить вечно, но стальной клинок с легкостью оборвет нить твоей жизни. Подумай сам.
Все вы изнежены и слабы, не умеете обращаться с оружием... Я вижу, как вы держите
кинжалы... А я был рожден для того, чтобы убивать. Может, вы и покончите со мной.
Ведь вас в этом городе тысячи, а я один. Но ваши чары бессильны, и многие из вас
погибнут прежде чем я паду под ударами ваших клинков... Я стану убивать вас
десятками, сотнями... А теперь подумайте, стоит ли платить за мою жизнь такую цену?
Увидев, что у врагов есть кинжалы, Кулл понял, что раз у подземных жителей под
рукой оказалось такое оружие, то, значит, они им пользуются и, скорее всего, сами
могут погибнуть от его ударов.
Теперь царь Валузии не боялся, он готов был обрушиться на своих врагов -
страшный и окровавленный варвар из далекой Атлантиды. Тем не менее он предпочел
бы остаться в живых.
- Выбирайте сами: или вы приведете ко мне Брула и отпустите нас, или, когда
стихнет битва, мой труп будет покоиться на горе тел, - продолжал он. - К тому же
среди моих наемников есть пикты и лемурийцы, которые отправятся на поиски моего
тела даже в глубины Запретного Озера. Они зальют вашей кровью Зачарованную
Страну... Ведь они дикие люди, живущие по собственным законам. Варвары не
почитают запретов цивилизованных народов. Им наплевать на то, что потом может
случиться с Валузией. Они будут думать только обо мне, таком же варваре, как и они
сами.

- Старый мир предан забвению. Скоро придет и наш конец... - мрачно произнес
владыка подземной страны. - Мы, обладавшие когда-то беспредельной властью,
должны выслушивать дерзости дикаря!.. Клянись, что ты больше никогда не войдешь в
воды Запретного Озера и не позволишь другим нарушить этот запрет. Тогда мы
отпустим тебя.
- Вначале приведите ко мне Копьебоя.
- Такого человека никогда не было и нет в нашем городе.
- Но кошка Саремес сказала мне...
- Саремес?.. Мы знаем ее уже давно. Однажды она нырнула в зеленые воды и
несколько столетий провела в Зачарованной Стране. Она обладает мудростью
столетий, но я не знал, что она говорит языком людей... Я повторяю: человека,
которого ты ищешь, здесь нет. Я клянусь...
- Можешь мне не клясться ни богами, ни дьяволами, - перебил его Кулл. - Дай
мне честное слово, как настоящий человек.
- Я даю его тебе, - объявил правитель подземной страны, и Кулл поверил ему. В
голосе владыки было что-то такое, отчего Кулл чувствовал себя маленькой щепкой в
безбрежном бурном океане.
- И я даю тебе свое слово. Ни один человек отныне не преступит запретной черты
и не станет досаждать вам, - ответил Кулл.
- Я верю тебе. Ты не похож на людей, которых я знал. Ты настоящий царь и, я
надеюсь, человек, верный своему слову.
Кулл поблагодарил владыку подземного города и, убрав меч в ножны, повернулся к
ступеням, собираясь возвращаться тем же путем, что попал сюда.
- А знаешь ли ты, как выбраться во внешний мир, царь Валузии?
- Нырну, поплыву вперед да уж как-нибудь выберусь. Змея тащила меня довольно
долго...
- Ты храбр, - удивился подземный правитель, - но так ты можешь проплавать
во тьме до самой смерти.
Он воздел руки к каменному своду, и появившийся неизвестно откуда-то бегемот
подплыл к набережной и остановился у подножия лестницы.
- Не слишком грациозный конь, - продолжал правитель города, - но зато он
быстро отнесет тебя на берег Верхнего озера.
- Минутку, - замешкался Кулл. - Все же скажите мне: где я сейчас? Под
островом или под сушей? Может, эта земля и правда, согласно легендам, лежит в
другом мире?
- Ты в самом центре Вселенной... Время и пространство - все это лишь иллюзия.
Они не существуют, они - лишь порождение разума человека, который вынужден
ставить себе ограничения и преграды.
Существует лишь абсолютная реальность. А то, что окружает нас, - только ее
внешние проявления, точно также как Верхнее озеро лишь отдаленное подобие этого,
истинного... Теперь же иди, царь. Ведь ты же сдержишь свое слово...
Кулл слушал с почтением, мало что понимая из речей подземного жителя, но
догадываясь, что в них содержится великая мудрость. На прощание царь Валузии
пожал руку правителю подземного города, слегка содрогнувшись от прикосновения
нечеловеческой плоти. Он в последний раз окинул взглядом безмолвные громады
черных зданий, перешептывающиеся, похожие на мотыльков фигуры у их подножия и
сверкающую агатовую поверхность вод, по которой, словно пауки по паутине,
пробегали волны черного света.
Повернувшись, Кулл спустился к воде и прыгнул на спину бегемота.
Они долго плыли по пещерам. Через водовороты и бурлящие пороги нес Кулла
огромный зверь. Из темноты раздавались вздохи гигантских невидимых чудищ.
Большей частью бегемот плыл так, что голова Кулла торчала из-под воды, и царь мог
дышать, но иногда зверю приходилось нырять и плыть по подводным лабиринтам.
Наконец Кулл увидел светящийся волшебный мох, устилавший дно озера.
Бегемот вынес царя из подводной пещеры. Он отнес Кулла к тому месту, где царь
вошел в воду. Жеребец Кулла терпеливо стоял там, где царь оставил его. Луна едва
начала подниматься над озером. Кулл даже воскликнул от удивления.
- Клянусь Валкой! Похоже, что все путешествие заняло не больше часа! А я-то
думал, что с тех пор прошло много часов или даже дней.
Он вскочил в седло и поскакал в столицу Валузии, раздумывая о том, что в словах
правителя подземного мира о времени и впрямь кроется истина.

---

---

---

Кулл устал, был сердитым и чувствовал себя одураченным. Воды озера смыли с
него кровь, но долгая скачка заставила рану на бедре вновь открыться, и кровь потекла
снова. Более того, у царя онемела нога и это его раздражало. Но больше всего он
сердился из-за того, что кошка Саремес солгала ему. То ли она сама ошиблась, то ли
послала царя к озеру с каким-то злым умыслом, чуть не отправив его на тот свет... Но
зачем ей было так поступать?
Царь ругнулся, вообразив, что скажет ему советник Ту. Конечно, даже говорящая
кошка может ошибаться, но отныне Кулл решил, что впредь никогда не станет
следовать ее советам.
Кулл промчался по молчаливым улицам древнего города, залитым серебристым
лунным светом, и стражи у ворот разинули рты при его появлении, но, поступили
мудро, воздержавшись от расспросов.

Когда Кулл появился во дворце, там царило смятение. Ругаясь, Кулл пробрался в
Зал Совета, а оттуда в покои кошки Саремес. Кошка невозмутимо лежала, свернувшись
калачиком на подушке. А вокруг, стремясь перекричать друг друга, толпились
советники царя.
Раба Китулоса нигде не было видно. Кулла встретил настоящий взрыв восклицаний
и вопросов, но он, ни слова не говоря, направился прямо к подушке Саремес и
уставился на кошку.
- Саремес! - обратился царь к животному. - Ты солгала мне.
Кошка холодно посмотрела на царя, зевнула и ничего не ответила. Кулл пришел в
замешательство, и тут Ту схватил за руку своего повелителя.
- Ваше Величество, во имя Валки, где вы были? Откуда эта кровь?
Кулл раздраженно отмахнулся.
- Оставим это, - рявкнул он. - Эта кошка отправила меня к черту в зубы. Где
Брул?
- Кулл!
Царь тут же обернулся и увидел, что Брул только что вошел в комнату. Одежда
пикта была в дорожной пыли. Бронзовое лицо пикта оставалось бесстрастным, но в его
темных глазах горели радостные огоньки.
- Во имя всех дьяволов! - выругался воин, пытаясь скрыть свои чувства. - Мои
всадники прочесали все холмы и леса в поисках тебя. Где тебя носило?
- Бродил по дну Запретного Озера, разыскивая твою никчемную душу, - угрюмо
ответил Кулл, хотя он очень обрадовался, увидев, что пикт жив и здоров.
- Запретное Озеро! - удивился Брул с непосредственностью дикаря. - Ты что,
спятил? Что бы я стал там делать? Вчера я отправился с Ка-ну к границе Зарфханы, а
когда мы вернулись, то первое, что услышали, - это вопли Ту. Советник собирался
отправить всю армию на твои поиски. Мои люди поскакали во всех направлениях,
кроме дороги на Запретное Озеро. Нам и в голову не пришло искать тебя там.
- Саремес солгала мне... - начал было Кулл.
Но его слова утонули в шуме возбужденных голосов советников, требовавших,
чтобы царь никогда больше не исчезал, бросив Валузию на произвол судьбы.
- Тише! - проревел Кулл, воздев руки к потолку. В его глазах загорелся опасный
огонек. - Валка и Хотат! Что я вам - младенец, чтобы меня отчитывали за шалости?
Ту, что здесь произошло?
В тишине, наступившей после вспышки царского гнева, снова заговорил Ту:
- Ваше Величество, нас с самого начала водили за нос. Говорящая кошка -
сплошной обман. Это - мошенничество.
- Что?
- Ваше Величество, разве вы никогда не слышали о людях, которые могут
говорить так, что кажется, будто говорит совсем другой человек?
Кулл густо покраснел.
- Да, во имя Валки! Я настоящий дурак, раз позабыл об этом! Старый колдун из
Лемурии обладал этим даром... Но кто же говорил за...
- Китулос! - воскликнул Ту. - И я оказался таким же дураком, не принимая его
в расчет. Пусть он и раб, но он же величайший ученый Валузии и мудрейший человек
во всех Семи Царствах. К тому же он раб этой злодейки Делькарды, которая - слава
богам! - уже корчится на дыбе.
Кулл громко чертыхнулся.
- Да, - помрачнев уверил Ту своего господина. - Когда я узнал, что вы ускакали
неведомо куда, я заподозрил измену. Тогда я и припомнил, что Китулос обладает
способностью чревовещания, а также то, что кошка всегда рассказывала вам лишь о
мелочах, но никогда не произносила великих пророчеств, придумывая путаные
отговорки. Тогда-то я понял, что Делькарда подсунула вам эту кошку и Китулоса,
чтобы одурачить вас и втереться в доверие, а потом обречь вас на смерть. Я послал за
Делькардой, приказал пытать ее и она во всем созналась. У нее были коварные планы...
И подумайте только, раб должен был день и ночь сопровождать Саремес. Как же
иначе, раз ему приходилось чревовещать и морочить вам голову.
- А где же Китулос? - спросил Кулл.
- Он исчез, когда я явился в покои Саремес и...
- Эй, Кулл! - донесся до царя чей-то жизнерадостный голос, и в дверях появился
мужчина, похожий на бородатого эльфа. Его сопровождала стройная испуганная
девушка.
- Ка-ну и Делькарда! Так, значит, палачи еще не выпытали все твои тайны!
- Ваше Величество! - воскликнула красавица, бросившись к царю и упав на
колени пред ним. Она обвила руками могучие ноги Кулла. - Ваше Величество, они
обвинили меня в ужасных вещах! Может быть я и виновата в том, что обманула вас,
господин мой, но я не желала вам ничего плохого! Я хотела только выйти замуж за
Кулра Тума!
Кулл поднял девушку на ноги. Он еще сердился, но ему было жаль красавицу.
Видно было, что девушка очень испугана и раскаивается.
- Кулл, - воскликнул Ка-ну. - Хорошо, что я вернулся именно сейчас, а не то
ты с Ту перевернул бы все царство с ног на голову!
Советник скривился, но ничего не сказал. Он постоянно ревновал к посланнику
пиктов, который тоже был ближайшим советником Кулла.
- Я возвращаюсь и что же вижу? Во дворце суета, люди бегают, вопят и
толкаются, непонятно зачем. Я отправил Брула и его всадников поискать тебя, а сам
заглянул в камеру пыток - куда же мне еще было идти, раз уж Ту здесь
раскомандовался...

От этих слов советник скривился еще сильнее.
- Да, в камеру пыток, - продолжал Ка-ну совершенно невозмутимо. - Там я
обнаружил, что куча дураков собирается пытать маленькую Делькарду. Она рыдала и
готова была признаться во всех смертных грехах. Только вот палачи Ту почему-то ей
не верили. А ведь она всего лишь шаловливый ребенок. Вот я и притащил ее сюда.
Послушай, Кулл, Делькарда говорила правду, утверждая, что Саремес - ее гостья и
что эта кошка невероятно стара. Правда и то, что она кошка Древних, и что умней
других кошек. Она приходит и уходит, когда ей это угодно. И все же она обычная
кошка. У Делькарды были друзья среди придворных. Они-то и сообщили девушке о
таких мелочах, как письмо, спрятанное в ножнах клинка, и об излишке в казне.
Придворный, принесший весть, был одним из друзей Делькарды. Обнаружив излишек,
он вначале сообщил об этом Делькарде, а потом царскому казначею. Ее "шпионы"
были самыми верными твоими сторонниками. Их сообщения не приносили тебе вреда.
Они знали, что Делькарда не может замыслить ничего дурного. Девушка же думала,
что Китулос, говоря устами Саремес, завоюет твое доверие мелкими пророчествами. А
потом убедит тебя разрешить ей выйти за Кулра Тума, она хотела добиться
осуществления ее единственного заветного желания.
- Тогда выходит, что Китулос оказался предателем, - объявил Ту.
В этот миг у дверей покоев раздался шум и вошли стражники. Они тащили за
собой высокого тощего человека со связанными за спиной руками. Лицо его было
скрыто вуалью.
- Китулос!
- Да, это он, - подтвердил Ка-ну немного растерявшись.
Китулос носил вуаль, прикрывая лицо, чтобы скрыть движение губ и работу
шейных мышц, когда он говорил вместо Саремес.
Кулл разглядывал безмолвную фигуру, стоявшую перед ним, подобно статуе. Все
умолкли, как если бы по комнате пронесся порыв ледяного ветра. В воздухе повисла
напряженная тишина. Делькарда глядела на своего бывшего раба расширившимися от
страха глазами. Стражники сбивчиво рассказали, что раб был схвачен при попытке
покинуть дворец. Он хотел воспользоваться одним из потайных выходов.
Вновь наступило напряженное молчание. Кулл шагнул вперед и протянул руку,
чтобы сорвать вуаль с лица пленника. Царь спокойно встретил взгляд двух горящих
глаза. Никто не заметил, как Ка-ну стиснул кулаки и напрягся, словно готовясь к яростной
схватке.
Кулл уже коснулся к вуали, когда странный звук неожиданно нарушил молчание.
Похоже было, что кто-то всем телом бьется об пол. Шум, казалось, доносился из
стены, и Кулл, перелетев через комнату одним прыжком, навалился на панель, из-за
которой доносился этот шум. Потайная дверь распахнулась, открыв вход в пыльный
коридор. Там на полу лежал человек с заткнутым ртом, связанный по рукам и ногам.
Слуги вытащили его оттуда и, освободив несчастного, помогли ему подняться на ноги.
- Китулос! - воскликнула Делькарда, узнав своего раба.
Кулл вздрогнул. Черты лица этого человека, уже не скрытые вуалью, были
утонченными и добродушными. Больше всего он напоминал мудреца из детской
сказки.
- Да, господа, - поклонился ученый-раб, приветствуя царя и собравшихся в
комнате придворных. - Тот, на ком теперь моя вуаль, набросился на меня, выскочив
из-за потайной двери. Он повалил меня и связал. Я долго лежал в этом пыльном
коридоре. Я слышал, как самозванец отослал царя на Запретное Озеро. Видимо, он
надеялся, что царь Валузии погибнет... Я не мог ничего сделать.
- Тогда кто же этот злодей?
Все взоры обратились к пленнику в вуали. Кулл вновь подошел к нему.
- Ваше Величество, берегись! - воскликнул подлинный Китулос. - Это...
Одним движением Кулл сорвал вуаль и отпрянул, вскрикнув. Делькарда завопила и
упала в обморок, советники отступили, побледнев, а стражники, испугавшись,
окаменели, пораженные ужасом.
Вместо лица у самозванца белел голый череп, глазницы которого пылали адским
огнем!
- Тулса Обреченный! Так я и думал! - воскликнул Ка-ну.
- Да, это я - Тулса Обреченный. Трепещите, глупцы! - прозвучал голос,
доносившийся словно из глубины пещеры. - Я - величайший из всех колдунов и
твой извечный враг, Кулл из Атлантиды. В этот раз ты победил, но берегись! Я не
собираюсь отступать.
Одним решительным движением колдун разорвал оковы на руках и пошел к двери
сквозь расступившуюся толпу. Никто не посмел встать у него на пути.
- Ты чудовищный глупец, Кулл, - промолвил колдун уже у самой двери. -
Иначе ты никогда бы не спутал меня с Китулосом, таким же дурнем, как и ты...
Кулл вынужден был согласиться с этим. Хотя мудрец и чародей были схожи
ростом и обликом, плоть ужасного колдуна напоминала тело мертвеца. Царь застыл на
месте. Но не от испуга, как остальные. Он был поражен столь неожиданным поворотом
событий. Потом, когда все очнулись, словно пробуждаясь от сна, Брул ринулся вперед,
охваченный безмолвной яростью. Его изогнутый меч сверкнул, как молния, и вонзился
меж ребер Тулсы Обреченного, проткнув колдуна насквозь, так что конец клинка
выступил из живота.

Брул отпрянул, рывком высвободил меч. Затем замахнулся, чтобы нанести, если
нужно, еще один удар. Однако ни капли крови не выступило из раны, которая для
обычного смертного была бы смертельной. Колдун повернулся и снисходительно
усмехнулся.
- Я умер много столетий тому назад! - пробормотал он сквозь крепко сжатые
зубы. - Я покину этот мир лишь когда пробьет мой час, не раньше. Видите, я не
истекаю кровью. Она давно высохла в моих венах. Я чувствую лишь легкий холодок...
Да и он пройдет, когда рана затянется... А теперь, шут, прочь с моего пути! Сейчас я
покину вас, но я еще вернусь, и ты умрешь в мучениях, когда это случится... А пока
подлечись, Кулл... и приготовься ко встрече со мной!
И пока Брул пытался понять, что же все таки происходит, а Кулл стоял, остолбенев
от удивления, Тулса Обреченный перешагнул порог комнаты и у всех на глазах
растворился в воздухе.

---

---

---

- По крайней мере, ты победил в этой схватке. Тулса Обреченный сам это
признал, - сказал Ка-ну, обращаясь к Куллу. - В другой раз мы должны быть
осторожнее. Этот колдун - воплощение Зла. Он владеет черной, нечестивой магией и
ненавидит тебя. И еще он слуга Великого Змея, жрецов которого ты уничтожил.
- Я не боюсь его, - ответил пикту Кулл. - Но в другой раз буду настороже и
награжу колдуна ударом доброго меча, даже если его и в самом деле нельзя убить.
Хотя лично я в этом сомневаюсь... У живого мертвеца должно быть уязвимое место. -
Потом царь повернулся к Ту: - Почтеннейший советник, похоже на то, что у
цивилизованных народов тоже существуют табу, раз люди не бывают на берегах
Запретного Озера.
- Ваше Величество, это ведь не языческое табу, такое, как в твоем племени. - Ту
отвечал сердито, ибо был возмущен тем, что Кулл разрешил Делькарде выйти замуж за
ее избранника. - Это дело государственное. Запрет наложен, чтобы сохранить мир
между Валузией и обитателями озера, которые сплошь отвратительные колдуны.
- Мы в Атлантиде уважаем табу, стараемся не оскорбить невидимых духов тигров
и орлов, - кивнул Кулл. - А раз так, то нет никакой разницы между обычаями
варваров и табу цивилизованных народов.
- Ваше Величество, вы должны опасаться Тулсы Обреченного. Пусть он пока
скрылся, незрим и безвреден для нас, но он вернется, - попытался перевести разговор
на другую тему старый советник.
- Ах, Кулл, - вздохнул Ка-ну, - Как трудна наша жизнь в сравнении с твоей.
Брул и я в этом Зарфхане напились вдрызг, я свалился с лестницы и теперь хожу весь в
синяках. А ты тем временем, залечивая раны, нежился в нечестивой лени на
царственных шелках.
Кулл лишь наградил пикта кислым взглядом и, ничего не сказав, повернулся к
нему спиной, уставившись на дремлющую Саремес.
- В этой кошке нет колдовства, Кулл, - подошел к своему другу и господину
Брул Копьебой. - Она мудра, но вся ее мудрость в ее взгляде. Говорить она не умеет,
зато глаза у нее поразительные. А в остальном это самая обычная кошка.
- Да, Брул, - вздохнул царь Кулл, любовно поглаживая ее шелковистую шкурку.
- И все же - она волшебное существо... Очень древнее...

---

Роберт Говард
"Царь Кулл"
Череп молчания
"The skull of silence"

---

...И, испещрив его десятком ран смертельных,
Поверг врага на землю. А потом
О вражий череп постучал перстом
И рассмеялся - коль назвали б это смехом -
И стал следить, как тают жизнь и страх
В остекленевших выпуклых глазах
Летописи Валузии

---

Люди и поныне называют тот день Днем Царского Страха. Ибо Кулл, царь
Валузии, был в конце концов всего лишь человеком. Воистину, трудно было бы найти
другого столь отважного человека, но всему есть пределы, даже мужеству. Конечно,
Кулла посещали дурные предчувствия, по спине его порой ползали мурашки, а подчас
его охватывала внезапная жуть или даже ужас перед неведомым. Но то были лишь
краткие потрясения разума и души, порожденные в основном удивлением, какойнибудь
гнусной тайной или чем-то сверхъестественным - скорее отвращение, нежели
настоящий страх. Поэтому истинный страх так редко посещал его, что люди надолго
запомнили этот день.
Да, в тот день Кулл познал Страх, неистовый, ужасающий, бессознательный,
проникающий до самых костей и леденящий кровь. Поэтому люди говорят о времени
Страха Кулла, но говорят об этом без презрения, да и сам Кулл вспоминает тот день
без всякого стыда. Ибо все, что произошло, послужило лишь к вящей славе самого
Кулла.

Вот как это случилось.
Кулл праздно восседал на троне в Зале Приемов, лениво прислушиваясь к беседе
своих друзей. Там был Ту, главный советник, Ка-ну, посланник пиктов, Брул, правая
рука Ка-ну, а также раб Кутулос, бывший величайшим ученым всех Семи Империй.
- Все суть иллюзия, - говорил Кутулос. - Все лишь внешние проявления
глубинной Сути, лежащей за пределами человеческого разумения, поскольку не
существует никаких соотношений, с помощью которых ограниченный разум мог бы
измерить безграничное. Все окружающее может быть единым по сути своей, и все -
идти от одного корня. Это было известно Рааме, величайшему мудрецу всех эпох,
некогда освободившему людей от ига безвестных демонов и указавшему народу путь к
величию.
- Он был могущественным некромантом, - сказал Ка-ну.
- Он не был волшебником, - возразил Кутулос. - Не был завывающим,
бормочущим заклинания, гадающим по потрохам змеи. В Рааме не было ничего от
шарлатана. Он познал основные принципы, постиг Стихии и понял, что воздействие
естественных причин на естественные силы приводит к естественным результатам. Он
сотворял то, что могло показаться чудесами, лишь приложением собственной силы
естественным путем, что было для него столь же просто, сколь для нас - зажечь
огонь, и что столь же недоступно для нас, как то же добывание огня для наших
обезьяноподобных предков.
- Тогда почему он не раскрыл все свои тайны людям? - спросил Ту.
- Потому что знал, что многие знания не принесут людям добра. Какой-нибудь
злодей мог бы подчинить себе целый народ, нет, даже всю вселенную, обладай он
знаниями Раамы. Человек должен учиться сам, развивая в процессе учения свою душу.
- Так ты говоришь, что все лишь иллюзия? - заявил Ка-ну, искусный в делах
государствах, но невежественный в философии и науке и посему уважавший Кутулоса
за его знания. - Как же так Ведь мы можем слышать, видеть и ощущать.
- А что такое вид и звук? - возразил раб. - Разве не отсутствие молчания, и
разве молчание - не отсутствие звука? Отсутствие чего-то не является чем-либо
вещественным. Оно ничто. А как может существовать ничто?
- Тогда зачем существуют вещественные предметы? - спросил Ка-ну, словно
озадаченный ребенок.
- Они лишь проявление действительности. Возьмем то же молчание. Где-то
существует суть молчания, душа молчания. Ничто, ставшее чем-то, отсутствие столь
абсолютное, что оно приобрело вещественную форму. Кто из вас хоть когда-нибудь
слышал полное молчание? Никто! Всегда существуют какие-то звуки - шепот ветра,
гудение насекомых, даже шорох растущей травы или шепот песчинок в пустыне. Но в
сердцевине молчания вообще нет звуков.
- Раама, - сказал Ка-ну, - когда-то заключил духа молчания в некой огромной
крепости и запечатал его навсегда.
- Да, - сказал Брул. - Я видел эту крепость. Такая огромная черная штука на
вершине одинокого холма в глуши Валузии. С незапамятных времен это прозывается
Черепом Молчания.
- Ха! - вмешался заинтересовавшийся наконец Кулл. - Друзья мои, я был бы не
прочь поглядеть на эту штуку!
- Владыка царь, - возразил Кутулос. - Неразумно нарушать покой содеянного
Раамой. Ведь он был мудрее любого из живущих. Я слышал легенду, что своей магией
он заточил демона. Не магией, скажу я, но своим знанием природных сил, и не демона,
а некую стихию, угрожавшую существованию людей. А мощь этой стихии
подтверждает то, что даже самому Рааме не удалось уничтожить ее. Он смог лишь
ввергнуть ее в заточение.
- Довольно! - нетерпеливо отмахнулся Кулл. - Раама помер столько тысяч лет
назад, что при одной мысли об этом у меня голова кругом идет. Я отправляюсь
посмотреть на Череп Молчания. Кто поедет со мной?
Все слышавшие его в сопровождении сотни Алых Убийц, могущественнейших
воинов Валузии, скакали с Куллом, когда на рассвете он выехал из столицы. Их путь
поднимался все выше среди гор Зальгары, пока, после многодневных поисков, они не
добрались до одинокого холма, мрачно поднимавшегося над окружающим плато. А на
его вершине высилась угрюмая крепость, черная, как дурная судьба.
- Это то самое место, - сказал Брул. - Никто не живет ближе сотни миль от
этой крепости, да и не жил на памяти людей. Этот край слывет проклятым.
Кулл осадил своего огромного жеребца и огляделся. Все молчали, и Кулл ощутил
окружавшее его странное, почти невыносимое безмолвие. Когда он заговорил вновь,
все вздрогнули. Куллу казалось, что от крепости на холме исходят волны
убийственной тишины. Окрест не пела ни одна птица и ветер не шевелил ветви
застывших деревьев. Когда всадники Кулла стали подниматься по склону, стук подков
их коней по скалам доносился, казалось, из бескрайней дали и не порождал эха.
Они остановились перед крепостью, нависавшей над ними, словно темное чудище,
и Кутулос вновь попытался переубедить царя.
- Кулл, подумай сам! Если ты сорвешь эту печать, ты можешь выпустить в мир
чудовище, чью мощь и ярость не одолеет ни один человек!

Кулл, сгорая от нетерпения, отмахнулся. Он был весь во власти своенравной
причуды, обычного греха властителей, и хотя обычно ему было свойственно
благоразумие, он уже принял решение и отговорить его было невозможно.
- Там, на печати, есть древние письмена. Кутулос, - сказал он. - Прочти их мне.
Кутулос неохотно спешился, и остальные последовали его примеру, кроме воинов,
оставшихся сидеть на своих конях, бронзовыми изваяниями под бледными лучами
солнца. Крепость скалилась на них, словно незрячий череп, ибо в ней не было ни
одного окна. И лишь одна огромная дверь, сделанная из железа, была перекрыта
засовами и опечатана. Создавалось впечатление, что все здание представляло собой
одно огромное помещение.
Кулл отдал несколько приказов, касавшихся расположения охраны, и был
раздражен тем, что ему приходилось напрягать голос, чтобы командиры расслышали
его. Их же ответы доносились смутно и неразборчиво.
Царь приблизился к двери, и за ним последовали четверо его друзей. У входа висел
своеобразно выглядевший гонг, на вид из нефрита, странного зеленоватого цвета. Но
Кулл не был уверен в оттенке, ибо под его удивленным взором цвет гонга переливался
и менялся. Порой казалось, что его взгляд погружался в бездонные глубины, а иногда
- скользил по прозрачному мелководью. Рядом с гонгом был подвешен молот из того
же странного вещества. Царь слегка ударил им в гонг и ахнул, почти оглушенный
последовавшим взрывом звука - это звучало, словно все земные звуки, взятые вместе.
- Читай письмена, Кутулос, - вновь приказал Кулл, и раб с почтением склонился
над ними, ибо не было сомнения, что эти письмена были начертаны самим великим
Раамой.
- Что было, может снова повториться, - напевно прочитал он. - И род людской
того да устрашится! - Он резко выпрямился. На лице его был испуг.
- Предостережение! Предостережение самого Раамы! Опомнись, Кулл, опомнись!
Кулл хмыкнул, вытащил свой меч и, сорвав печать, начал рубить огромный
металлический засов. Он бил вновь и вновь, смутно дивясь тому, насколько слабо
звучат удары. Затворы рухнули и дверь распахнулась.
Кутулос завопил. Кулл пошатнулся, вглядываясь в дверной проем. Зал был пуст?
Нет! Он ничего не увидел, там нечего было видеть, и все же он чувствовал, что воздух
пульсирует вокруг, словно нечто, вздымаясь волнами, истекало из этого нечистого зала
незримым потоком. Кутулос что-то прокричал ему на ухо, и слова его донеслись чуть
слышно, словно с чудовищного расстояния.
- Молчание! Это душа всего Молчания!
Звуки исчезли. Лошади вскидывались на дыбы, а их всадники упали ничком в пыль
и лежали, обхватив руками головы, разевая рты в беззвучном крике.
На ногах остался лишь Кулл, выставивший перед собой свой бесполезный меч.
Молчание! Полное и абсолютное! Пульсирующие, колышущиеся волны безмолвного
ужаса. Люди испускали отчаянные вопли, но звука не было!
Молчание вошло в душу Кулла. Оно стиснуло клешнями его сердце. Оно запустило
стальные щупальца в его мозг. В муках он стиснул руками виски - его череп
разламывался, раскалывался. В затопившем его потоке ужаса Куллу открылись
кровавые и ужасающие видения. Молчание простиралось над Землей, над всей
Вселенной! люди умирали в удушающей тишине. Рев рек, грохот морей и вопли ветров
слабели и умолкали. Весь Звук был затоплен Молчанием. Молчание, разрушающее
душу, оглушающее сознание, уничтожающее всю жизнь на Земле и, словно некое
чудовище, достигающее небес, дабы задушить даже пение звезд!
И вот тогда Кулл познал страх, ужас, жуть - всепоглощающий, невероятный,
душеубийственный. Потрясенный чудовищностью этих видений, он качался и
пошатывался, словно пьяный, сходя с ума от страха. Боги! Все что угодно за звук, за
самый слабый, легчайший шум! Кулл разинул свой рот подобно пресмыкающемуся во
прахе безумцу позади него, и его сердце чуть не вырвалось из груди от усилия при
попытке издать хоть какой-нибудь звук. Пульсирующая тишина издевалась над ним.
Он ударил мечом по металлическому порогу, но по-прежнему колышущиеся волны
истекали из зала, стискивая его словно клешнями, впиваясь в него, терзая его, словно
некое существо, живое и враждебное.
Ка-ну и Кутулос лежали неподвижно. Ту скорчился ничком, обхватив руками
голову, и беззвучно выл, словно умирающий шакал. Брул извивался в пыли подобно
раненому волку, слепо сжимая ножны своего меча.
Теперь Кулл почти мог видеть Молчание, ужасающее Молчание, вырвавшееся
наконец из своего Черепа, дабы расколоть черепа людей. Оно клубилось, змеилось
грязными струями и пятнами, оно смеялось над ним! Оно жило! Кулл пошатнулся и
упал, и падая, задел рукой гонг. Он не услышал ни звука, но почувствовал, что
молчание дрогнуло и неохотно отпрянуло на мгновение, как человек отдергивает руку
от пламени.
А, старый Раама, пусть он и умер давным-давно, оставил все же средство спасения
для своего народа! Смятенный разум Кулла внезапно разрешил загадку. Море! Гонг
был подобен морю, переливающемуся оттенками зелени, то глубокому, то мелкому,
никогда не остающемуся в покое, никогда не молчавшему.

Море! Живое, бурное, грохочущее днем и ночью - величайший враг Молчания!
Пошатываясь, с кружащейся головой, почти ничего уже не соображая, он схватил
нефритовый молот. Колени его подогнулись, но он ухватился одной рукой за край
дверного проема, зажав в другой молот смертной хваткой. Молчание обрушилось на
него яростной волной.
Кто ты такой, смертный, что смеешь противиться мне? Мне, что древнее богов?
Раньше, чем родилась Жизнь, я уже существовало, и буду существовать, когда Жизнь
умрет. Молчание царило во Вселенной, пока не родился Звук, и будет царить вновь.
Ибо я овладею всем космосом и убью Звук - убью Звук - убью Звук - убью Звук!
Рев Молчания отдавался в пустотах распадающегося мозга Кулла глубоким
монотонным рефреном, пока он бил в гонг - вновь - и вновь - и вновь!
И с каждым ударом Молчание отступало - дюйм за дюймом - дюйм за дюймом.
Назад, назад, назад. Кулл удвоил силу ударов. Теперь он мог уже слышать далекие
слабые звуки гонга, звенящие над невообразимыми безднами тишины, словно кто-то
на другом конце вселенной бил по серебряной монете гвоздем от подковы. И с каждым
чуть слышным звуком колышащееся Молчание вздрагивало и корчилось. Щупальца
его укорачивались и волны опадали. Молчание съеживалось.
Назад, назад, назад... Теперь оно клубилось в дверном проеме, а позади Кулла
люди с оханьем поднимались на колени, и их глаза были пусты. Кулл сорвал гонг с
подвески, направившись к двери. Он всегда сражался до конца и не признавал уступок.
Теперь уже и речи не было о том, чтобы просто заключить ужас. Вся вселенная
застыла, наблюдая за человеком, оправдывавшим существование рода человеческого
своим стремлением искупить собственную вину и обретающего в том славу.
Он вошел в проем двери, безостановочно ударяя в гонг и пытаясь справиться с
напором той силы, что таилась внутри. Вся преисподняя была разверста перед ним той
чудовищной тварью, чью самую последнюю твердыню пытался он взять приступом.
Все Молчание вновь собралось в этом зале, загнанное обратно непобедимой силой
Звука, Звука, слившего в себе все звуки и шумы Земли и заключенного в гонг рукой
мастера, давным-давно покорившего и Звук, и Молчание.
И тут Молчание собрало все свои силы для одного последнего удара. Преисподние
беззвучного холода и бесшумного пламени окружили Кулла. Ему противостояла тварь
стихийная и вещественная. Кутулос говорил, что Молчание было лишь отсутствием
звука. Тот самый Кутулос, который теперь корчился во прахе и стенал, заглянув в глаза
пустому ничто.
То было нечто большее, чем отсутствие. То было отсутствие настолько полное, что
оно стало присутствием. Абстрактная иллюзия, ставшая вещественной реальностью.
Кулл пошатывался, слепой, оглушенный, немой, почти потерявший сознание под
напором космических сил, сокрушающих его душу, тело и разум. Скрытый
змеящимися щупальцами, звук гонга вновь начал замирать. Но Кулл не прекращал
ударов. Его измученный мозг раскалывался, но он уперся ногой в порог и мощно
рванулся вперед. Он ощущал сопротивление твари, подобно волне плотного огня,
более горячего, чем пламя, и более леденящего, чем лед. И все же он продолжал
рваться вперед и чувствовал, что она уступает. Уступает...
Шаг за шагом, фут за футом, пробивался он в эту залу смерти, гоня Молчание пред
собой. Каждый шаг был вопящей, демонической пыткой. Каждый фут был
разверзающимся Адом. Из последних сил, ни на миг не прекращая бить в гонг, Кулл
теснил врага, и на лбу его проступала кровь и капала с лица.
За ним люди начинали приходить в себя, слабые и охваченные головокружением
после Молчания, вторгнувшегося в их мозг. Остолбенев, смотрели они на дверь, где их
царь вел свой смертный бой за Вселенную. Брул слепо полз вперед, таща за собой свой
меч. Он все еще был оглушен, и его вел лишь слепой инстинкт, принуждавший его
следовать за царем, даже если бы этот путь вел в Ад.
Шаг за шагом Кулл теснил Молчание, чувствуя, что оно становится все слабее и
слабее, ощущая, как оно уменьшается. Теперь звук гонга был слышен вновь, и он рос и
рос. Он заполнял залу, землю, небеса. Молчание отступало перед ним, и когда оно
сгустилось до предела, оно приобрело жуткий облик, который Кулл узрел, и все же не
мог рассмотреть. Его руки онемели, но последним усилием он участил свои удары.
Теперь Молчание забилось в темный угол и съеживалось. Ну, последний удар! Все
звуки Вселенной слились в одном ревущем, вопящем, потрясающем, всеобъемлющем
взрыве звука! Гонг разлетелся на мириады звенящих осколков. И Молчание возопило!

---

Роберт Говард
"Царь Кулл"
Предрассветные всадники [неоконченное]
"Riders beyond the sunrise"

---

- Вот так, - заключил Ту, верховный канцлер. - Лала-Ах, графиня Фанары,
сбежала со своим любовником Фенаром, фарсунианским авантюристом, покрыв
позором своего обманутого супруга и народ Валузии...
Кулл, слушавший Ту, оперев подбородок на сжатые кулаки, кивнул. Ему явно
наскучила история о том, как юная фанарская графиня наставила рога валузийскому
дворянину.

- Ладно, - нетерпеливо перебил канцлера Кулл. - Я все понял. Но мне-то что за
дело до амурных похождений легкомысленной девицы? Трудно винить ее за измену
Ка-янну, - Валка свидетель, он уродлив как носорог и с еще более отвратительным
характером. Зачем ты мне все это рассказываешь?
- Ну как ты не понимаешь, - стал терпеливо объяснять канцлер, что ему нередко
приходилось делать, служа варвару, ставшему царем: - обычаи народа и твои
собственные привычки совсем не одно и то же. Лала-Ах, бросившая супруга, не успев
отойти от алтаря, нанесла жестокое оскорбление традициям страны, нашему народу и,
следовательно, нашему царю Куллу. Потому ее необходимо вернуть и покарать. Далее:
она графиня, а по обычаям Валузии знатные дамы выходят замуж за чужеземцев
только с разрешения государя. Тут же никакого разрешения не давалось, поскольку его
никто не просил. Валузия станет посмешищем для всех стран и народов, если мы
будем позволять чужестранцам безнаказанно умыкать наших женщин.
- Во имя Валки! - воскликнул Кулл, - Вы все помешались на обычаях и
традициях. Я только об этом и слышу с тех самых пор, как воссел на трон Валузии. В
моей стране женщины сходятся с теми, кто им нравится и кого они сами выбирают.
- Может и так, Кулл, - без обиняков ответил Ту. - Но это - Валузия, а не
Атлантида. Все женщины и мужчины у нас свободны и мы стараемся не вмешиваться в
личные дела друг друга, но нельзя забывать и о том, что цивилизация - система
устоев и приоритетов. А чтобы закончить с этой историей, добавлю, что девушка не
просто графиня, а особа царской крови.

---

---

---

- Вот этот человек участвовал в преследовании беглянки со всадниками Ка-янны,
- сказал Ту.
- Да, - подтвердил молодой человек, - и у меня есть послание от Фенара для
Вас, Ваше Величество.
- Для меня? Да я в глаза никогда не видел этого Фенара...
- Воистину так, но он передал послание зарфаанскому пограничнику, с тем, чтобы
он пересказал их преследователям: "Передайте свинье-варвару, осквернившему
древний трон, что я назвал его мерзавцем. Скажите ему, что в один прекрасный день я
вернусь, чтобы обрядить его трусливую тушу в женские тряпки и приставить
ухаживать за лошадьми из моей конюшни".
Как распрямившаяся пружина, громадное тело Кулла взметнулось вверх,
опрокинув великолепное парадное кресло. Он на мгновение замер, словно утратив дар
речи, а потом бешено заорал, обращаясь к Ту и стоящему за ним юному дворянину:
- Валка, Хонен, Холгар и Хотат! - проревел он, смешав в одну кучу имена богов
и языческих идолов. Волосы канцлера встали дыбом от такого богохульства. Кулл
потряс над головой огромными руками и обрушил кулаки на столешницу с такой
силой, что массивные деревянные ножки разлетелись на куски. Ту, побледневший,
ошеломленный вспышкой дикой варварской ярости царя, отшатнулся к стене, прикрыв
спиной юношу, дерзнувшего принести царю такую весть. Однако в Кулле было
слишком много от дикаря, чтобы связать оскорбление с тем, кто его доставил.
Вымещать гнев на посланцах - привычка цивилизованных правителей.
- К лошадям! - бушевал Кулл. - Велите Алым Убийцам седлать коней! И
прислать ко мне Брула!!!
Он сорвал с себя царскую мантию, швырнул через комнату, схватил и грохнул об
пол драгоценную вазу.
- Скорее! - выдохнул Ту, указывая молодому дворянину на дверь. - Разыщи
Брула Копьебоя, да поторопись, пока он не поубивал нас всех!
Искушенный царедворец, Ту мерял Кулла и его действия мерками
предшествующих монархов, начисто забыв о том, что гигант еще не вкусил в должной
степени достижений прогресса, чтобы научиться срывать гнев на невинных.
Его первоначальное неконтролируемое бешенство сменилось холодной
целенаправленной яростью отточенной стали, жаждущей вражеской крови.
Проскользнув в царский чертог, Брул бесстрастно оглядел разрушения, произведенные
взбешенным царем. Лишь мрачная улыбка скривила его губы.
- Мы куда-то едем, Кулл? - спросил он.
Атлант, облачающийся в одежду для верховой езды, поднял глаза на вошедшего,
- в них сверкала сталь:
- Да, клянусь Валкой! Мы отправляемся в далекое и трудное путешествие! Сперва
в Зарфхаану, а там, возможно, и дальше - на заснеженные равнины или в пустыни
раскаленного песка! Пусть три сотни Алых Убийц будут наготове.
Брул оскалил зубы от нескрываемого удовольствия. Хорошо сложенный,
мускулистый воин среднего роста с блестящими на бесстрастном лице глазами,
похожий на бронзовую статую, он без единого слова повернулся и покинул зал.
- Господин мой, что ты собираешься делать? - отважился спросить Ту, все еще
содрогающийся от страха.
- Я отправляюсь по следу Фенара, - свирепо рявкнул Кулл. - Царство остается
на тебя, Ту. Я вернусь, когда скрещу мечи с этим фарсунианцем, или не вернусь вовсе.
- О нет! - простонал Ту. - Будь же благоразумен, мой царь: мало ли что
наболтал безвестный авантюрист! К тому же, император Зарфхааны ни за что не
разрешит тебе войти в свои земли с таким войском.

- Что ж, тогда я проеду по руинам зарфхаанских городов, - нахмурившись
ответил Кулл. - Мужчины Атлантиды привыкли мстить за нанесенные им
оскорбления, и хотя Атлантида отреклась от меня и я теперь Царь Валузии, - но
мужчиной-то я не перестал быть от этого, видит Валка!
Он пристегнул к поясу огромный меч и направился к двери. Ту проследил за ним
взглядом.
Перед дворцом, верхом на полностью снаряженных конях, царя ожидали четыре
сотни бойцов, три из них были воинами из отряда Алых Убийц, тяжелой кавалерии
Кулла. Отряд был сформирован из валузийских горцев, сильных, выносливых и
энергичных представителей вырождающегося народа. Оставшуюся сотню составляли
соплеменники Брула, пикты, отважные и отчаянные дикари, казавшиеся единым целым
со своими конями, наподобие кентавров, и сражавшиеся как адские демоны, как только
представится случай.
Солдаты приветственными криками встретили царя, спускающегося по ступеням
парадной лестницы дворца. Кулл был почти благодарен Фенару за
предоставляющуюся возможность на некоторое время вырваться из паутины
монотонной дворцовой жизни и заняться настоящим мужским делом.
Перед строем до зубов вооруженных головорезов восседали Брул, вождь самых
грозных союзников Валузии, и Келкор, второй по старшинству командир Алых Убийц.
Кулл резким жестом ответил на приветствия и взлетел в седло. Лошади Брула и
второго офицера застыли по обе стороны от царя.
- Внимание, - коротко скомандовал Келкор: - Вперед!
И кавалькада легкой рысью рванула с места. Торговцы и ремесленники с
любопытством глазели на грозную силу, следующую по улицам города. Звенели
серебром копыта, взметались конские гривы, сверкали на солнце бронзовые доспехи,
развевались флажки на концах длинных пик. Народ, собравшийся на рыночной
площади, с удивлением и детским восторгом провожал глазами горделивых всадников,
несущихся мимо, но как только они умчались вдаль по широкой белой улице и стих
перестук подков по булыжнику мостовой, горожане вернулись к своим привычным
делам и мелким повседневным проблемам. Так обычно и поступают люди - в конце
концов, кому какое дело, куда и зачем едут их цари?

---

---

---

По широкой дороге через предместья с их просторными усадьбами и роскошными
дворцами богачей и знати скакали царь и его маленькая армия, пока золотые шпили и
сапфировые башни Валузии не превратились в серебристое мерцание, а потом и вовсе
скрылись из виду. Впереди замаячили величественные горы Зальгары.
Ночь застала их расположившимися лагерем у подножия гор. На стоянку толпой
привалили местные жители из племен, родственных Алым Убийцам, с дарами: винами
и яствами. Воины, столь сдержанные и замкнутые в городах оставшегося за плечами
цивилизованного мира, расслабились, запели древние песни, стали обмениваться
свежими новостями и старинными преданиями. И лишь Кулл держался особняком,
прохаживаясь в одиночестве поодаль от костров, устремив взор на окружающие горы и
зеленые долины между ними. Эти места всегда таили в себе тайное очарование. Куллу
припомнились горы Атлантиды, среди заснеженных вершин которых он провел свою
юность, еще до того, как отправился в большой мир, чтобы занять древний трон. Как
разительно были непохожи, обрывистые заиндевевшие скалы Атлантиды среди
мрачных бесплодных пустошей, почти непригодных для жизни, и мягкие очертания
холмов Зальгары, высящиеся подобно древним божествам в украшениях изумруднозеленых
рощ, тенистых долин и цветочных лугов. "Древние, как само время, - думал
об этих горах Кулл, - наверно, им снятся цари прошлого, беззаботно попиравшие их
своими ногами".
Мысль об оскорблении, нанесенном ему Фенаром, заставила с новой силой
вспыхнуть угасший было в его мозгу багровый пожар ярости и гнева. Стиснув кулаки и
расправив плечи, Кулл поднял глаза к бесстрастному оку Луны.
- Хелфара и Хотат да обрекут мою душу на вечные адские муки, если я не отомщу
Фенару! - прорычал он.
Прохладный ночной бриз прошелестел в кронах деревьев как ответ на страшную
языческую клятву.
Едва красная роза рассвета заалела над холмами Зальгары, как воинство Кулла
оседлало коней и продолжило свой путь по тучным зеленым долинам меж длинных
островерхих косогоров, а первые лучи солнца заиграли на остриях пик, щитах и
шлемах.
- Мы направляемся прямо на рассвет, - заметил Келкор.
- Да, - с мрачной иронией откликнулся Брул.
Кулл глянул на своего офицера. Келкор сидел в седле прямой, как копье,
застывший и несгибаемый, словно статуя из стали. Он не случайно всегда напоминал
Куллу добрый меч закаленной стали. Ледяное спокойствие никогда не покидало
Келкора ни в словесной перепалке на военных советах, ни в диком безумии схватки.
Келкор всегда оставался уравновешен и невозмутим. У него было немного друзей, но
он никогда и не искал ничьей дружбы. Только выдающиеся личные качества
позволили Келкору возвыситься от безвестного солдата в рядах наемников до второго
по рангу военачальника в армии Валузии, - и лишь место его рождения помешало ему
стать первым: по установившемуся обычаю, предводитель царской армии должен быть
валузийцем по рождению, а Келкор был родом из Лемурии. Хотя, по правде сказать, по
внешнему виду он куда больше соответствовал представлению об идеальном
валузийце, чем сами валузийцы; он был скроен иначе, чем люди его расы, более
высокий и сухощавый, жилистый и сильный, и лишь необычные глаза выдавали
принадлежность к лемурийскому народу.

Следующий рассвет застал их проезжающими через пологие холмы, за которыми
взорам открылась Камунианская пустыня, огромное безжизненное, унылое море
желтых песков. Здесь не росли ни деревья, ни кусты, не было источников воды. Целый
день ехали они, сделав лишь одну короткую остановку, чтобы поесть и дать отдохнуть
лошадям, когда зной стал совершенно невыносимым. Измученные дорогой и жарой
воины поникли в седлах. Мертвая тишина, царящая над раскаленным маревом,
нарушалась лишь звяканьем стремян и доспехов, скрипом пропитавшихся потом седел
да монотонным глухим стуком копыт. Даже Брул снял и повесил свою кирасу на луку
седла. Одному только Келкору, казалось, не доставляют никаких неудобств палящее
солнце и тяжелые доспехи.
- Сталь, ну, чистая сталь, - прошептал Кулл восхищенно, подумав при этом,
способен ли он достигнуть таких высот самообладания, какие были подвластны этому
человеку, такому же, как он сам, варвару.
Двухдневный марш вывел их пустыни в низкие холмы, отмечающие границу
Зарфхааны. Там отряд был остановлен пограничным кордоном - двумя конными
зарфхаанцами.
- Я Кулл, правитель Валузии, - без околичностей объявил царь. - Я преследую
некоего Фенара. Не препятствуйте нашему проезду и я обещаю сохранять уважение к
вашему императору.
Пограничники, тронув лошадей шпорами, отъехали в сторону, позволив кавалькаде
следовать дальше, а когда расстояние поглотило клацанье подков, один обратился к
другому:
- Я выиграл наше пари: царь Валузии прискакал сам.
- Увы, - ответил другой. Эти чертовы варвары никогда не учатся на чужих
ошибках, норовя набить собственных шишек. Будь царь валузийцем, ты бы проспорил,
клянусь Валкой!
В долинах Зарфхааны гулким эхом отзывалась тяжелая поступь валузийской
конницы. Деревенские жители высыпали из своих домов посмотреть на свирепых
воинов, проносящихся мимо. По всей стране, на юг и север, восток и запад разносилась
весть о том, что сам Кулл Валузийский едет по Зарфхаане.
Приграничные области давно остались позади, когда Кулл решил отправить
посланца к императору, чтобы заверить его в своих мирных намерениях. Царь
остановил отряд на отдых и собрал импровизированный военный совет с Брулом, Каянной
и Келкором.
- Беглецы опередили нас на много дней, - сказал Кулл. Нам некогда заниматься
поисками их следов. Но местные жители, обратись мы к ним за помощью, наверняка
станут лгать, так что остается полагаться лишь на собственное чутье и подобно волкам,
по запаху отыскивать след оленя.
- Позволь мне допросить этих земляных червей, - обратился к нему Ка-янна,
высокомерно и злобно скривив толстые чувственные губы. - Я гарантирую, что
сумею заставить их говорить правду.
Кулл вопросительно поглядел на него.
- У меня есть свои способы... - уклончиво промурлыкал валузиец.
- Пытки? - буркнул Кулл, и в голосе его прозвучало откровенное презрение. -
Но ведь Зарфхаана - дружественная держава.
- Неужто императору есть дело до нескольких паршивых селян? - коротко,
почти ласково, поинтересовался Ка-янна.
- Ну, довольно, - отмахнулся от него царь с выражением брезгливого
отвращения на лице, но тут Брул поднял руку, чтобы привлечь к себе внимание.
- План этого типа мне нравится ничуть не больше, чем тебе, Кулл, - сказал он.
- Но даже и свинье случается порой изрекать истину, - лицо Ка-янна скривилось от
бешенства, но пикт не обратил на это ни малейшего внимания. - Давай я пошлю
несколько своих парней, пусть покрутятся немного среди крестьян, порасспрашивают,
может, припугнут немного, не причиняя вреда. Иначе мы можем потратить недели на
бесплодные поиски.
- Сразу видно, говорит варвар, - пряча улыбку, пробурчал Кулл.
- А в каком из городов Семи Империй родился ты, о, царь? - в тон ему с
притворным благоговением спросил Брул.
Келкор прервал шуточную перепалку двух друзей нетерпеливым жестом руки.
- Вот где мы находимся, - заговорил он, рисуя карту в пепле кострища концом
ножен. - Фенар вряд ли поедет на север. Все мы сошлись во мнении, что в Зарфхаане
он оставаться не станет, а дальше... море, кишащее пиратами и морскими бродягами.
На юг ему дорога закрыта, там расположена Турания, давний враг его народа. Отсюда
мое предположение: он, как и раньше, скачет на восток, чтобы пересечь границу где-то
около Талунии, и двинется в пустоши Грондара, где повернет на юг, стремясь достичь
лежащего на западе от Валузии Фарсуна через малые княжества, расположенные к югу
от Турании.
- Все это одни догадки, Келкор, - сказал Кулл, - если Фенар рассчитывает
удрать в Фарсун, почему же, во имя Валки, он мчится в совершенно противоположном
направлении?
- Потому... да ты сам знаешь это, Кулл. В это неспокойное время все наши
границы, за исключением самых восточных, усиленно охраняются и он не мог бы
проскользнуть через них незамеченным, тем более, что с ним следует графиня.
- Я уверен, Келкор прав, - Брул только что не пританцовывал от нетерпеливого
желания возобновить погоню. - Доводы его звучат убедительно, с какой стороны ни
посмотреть.

- Ну что ж, этот план ничуть не хуже любого другого, - со вздохом ответил
Кулл. - Едем на восток.
И войско двинулось через долины и перелески. "Какая благодатная страна, богатая
и ленивая, - лакомый кусочек для любого завоевателя", - размышлял Кулл под стук
копыт своей кавалерии, которую неустанно гнал вперед и вперед, не давая людям
расслабиться. Они стороной объезжали города, Кулл не хотел давать искушать своих
свирепых воинов впутаться в какую-нибудь свару с местными жителями. Кавалькада
приближалась к городу Талунии, последнему зарфхаанскому форпосту на востоке,
когда ее нагнал посланец от императора с известием, что правитель страны нисколько
не возражает против движения через его страну конного отряда Кулла и приглашает
царя Валузии посетить на обратной дороге его расположенную на севере страны
столицу. Кулла позабавила ирония ситуации - он получил высочайшее монаршее
соизволение проследовать через страну, которую он уже пересек из конца в конец и
готовился покинуть.
Войско Кулла достигло Талунии незадолго до восхода солнца, после целой ночи
напряженной скачки. Кулл надеялся, что Фенар и графиня, чувствуя себя в
относительной безопасности, остановились на отдых в приграничном городе. К тому
же атлант хотел обогнать слухи о своем появлении. Он расположил своих людей
лагерем вдали от городских стен и отправился в город в сопровождении одного лишь
Брула.
Ворота с готовностью распахнулись перед Куллом, когда он предъявил царскую
печать Валузии и особый символ, присланный ему императором Зарфхааны.
- Скажи, - подозвал царь командира караула, - в городе ли Фенар и Лала-Ах?
- Они въезжали через эти ворота много дней назад, но в городе они до сих пор
или нет, я не знаю.
- Тогда вот что, - сказал Кулл, снимая с могучей руки изукрашенный
самоцветами браслет, - запомни: я просто валузийский дворянин, странствующий со
своим товарищем-пиктом. Кто я на самом деле, никому знать не надо, понял?
Солдат во все глаза уставился на драгоценность, снедаемый алчностью:
- Конечно-конечно, господин. Но как быть с вашими солдатами, укрывшимися в
лесу?
- Из города их не видно. А если какой-нибудь крестьянин, въезжающий через
твои ворота, заикнется о замеченном им отряде, найди повод упрятать его в каталажку
до завтра. Тем временем я разузнаю все, что мне нужно.
- Во имя Валки, вы хотите сделать меня предателем?! - занервничал стражник.
- Я не думаю, что вы замышляете какую-то низкую хитрость, но...
Кулл тотчас сменил тактику:
- Ты разве не обязан повиноваться приказам твоего императора? А ведь я,
кажется, показал тебе знак, подтверждающий, что говорю от его имени. И ты дерзнешь
ослушаться? Валка, но, значит, ты как раз и есть предатель!
В конце концов, рассудил солдат, все верно: он ни за что не поддался бы на взятку
- о, нет-нет! - но коли приказ ему отдавал царь, имеющий соответствующие
полномочия от императора, то...
Кулл, не произнеся больше ни слова, вручил ему браслет вместе с легкой улыбкой,
выдающей его презрение к свойственной человеку привычке убаюкивать свою совесть
в угоду мелочным желаниям и низменным страстям, отказываясь признаться даже себе
в том, что нарушает и закон, и моральные устои.
Два всадника ехали по улицам, где потихоньку начинал суетиться торговый люд.
Гигантская фигура Кулла и бронзовая кожа Брула притягивали немало любопытных
взглядов, и царь уже пожалел, что взял с собой не Келкора или валузийца, ибо пикта
чрезвычайно редко можно было встретить в городах Востока и появление его в городе
могло породить целую кучу толков, которые могли дойти и до тех, кого они
разыскивали.
Кулл и его спутник сняли комнату в скромной таверне и устроились за столиком в
питейном зале, надеясь что-нибудь услыхать об интересующих их людях. Но уже
наступил вечер, а никто не упомянул о паре беглецов. Осторожные расспросы тоже не
дали никаких результатов. Если Фенар и Лала-Ах были все еще в городе, то они явно
старались не афишировать своего присутствия. А Кулл очень рассчитывал на то, что
прибытие отчаянного ловеласа и юной красавицы царских кровей неминуемо
привлечет к себе внимание...
Царь решил ночью побродить по улицам и, если поиски к утру не увенчаются
успехом, открыть свое инкогнито городскому голове и потребовать найти и выдать ему
преступников. Гордость Кулла бунтовала против подобных действий, наиболее
разумных и логичных. Атлант бы именно так и сделал, будь его проблема
политической или дипломатической, но тут дело касалось личной мести.
На город опустилась ночь. Два товарища шагали по освещенной факелами улице,
где, несмотря на позднюю пору, было довольно людно и шумно, как вдруг их
остановил осторожный вкрадчивый голос.
Из тени между двух больших зданий Кулла поманила рука с длинными
заостренными ногтями. Переглянувшись, царь и его спутник двинулись туда, держа на
всякий случай под рукой кинжалы. Навстречу им из сумрака выскользнула скрюченная
годами старуха-нищенка.

- Что ищешь ты в Талунии, царь Кулл? - сипло проскрипела она.
Пальцы Кулла стиснули рукоять кинжала. Он настороженно спросил:
- Откуда тебе известно мое имя?
- И стены имеют уши, - отвечала она со смехом, больше похожим на кудахтанье,
- один из рыночных зевак признал вас сегодня в таверне и поспешил растрезвонить
новость.
Кулл тихонько выругался.
- Послуш-ш-ш-шай, - прошипела старуха, - я могу отвести тебя к тем, кого ты
ищешь, - если ты готов заплатить настоящую цену.
- Я наполню твой фартук золотом, - ласково ответил царь.
- Отлично. Знай: Фенар и графиня извещены о твоем прибытии и готовятся к
бегству. Вечером они укрылись в одном доме, но скоро покинут свое убежище...
- Как же они смогут выехать из города? - перебил ее Кулл. - Ворота заперты с
самого заката.
- Помимо парадного входа всегда существует черный. В Талунии это ворота в
восточной стене. Их там ожидают лошади. У Фенара немало друзей.
- Где они прячутся?
Старуха протянула иссохшую скрюченную руку. Царь опустил монету в ее ладонь
и нищенка ухмыльнулась, исполнив гротескное подобие реверанса:
- Следуй за мной, о, повелитель... - и быстро заковыляла в тень.
Кулл и его спутник следом за ней пустились в паутину узких извилистых улочек,
двигаясь почти на ощупь, пока не остановились перед неосвещенным огромным
строением в самой бедной и запущенной части города.
- Они прячутся в комнате наверху. Из нижнего зала, выходящего на улицу, туда
ведет лестница, мой господин.
- А как ты узнала, что они здесь? - подозрительно спросил царь. - С чего бы
это им выбрать для укрытия столь неприглядное место?
Женщина беззвучно рассмеялась, раскачиваясь взад-вперед в приступе
безудержного веселья:
- Да как только я уверилась в том, что ты действительно в Талунии, господин, я
поспешила в гостиницу, где они остановились, и предложила проводить в тайное
убежище. Хо-хо-хо! Они отвалили же мне добрых золотых монет!
Кулл, потеряв дар речи, уставился на нее. Наконец он сказал:
- И как таких земля носит? Что ж, красотка, теперь отведи Брула к воротам, где
его ждут лошади. Брул, отправляйся со старухой и стереги ее до моего возвращения, на
тот случай, если Фенар ускользнет от меня...
Но Кулл, - запротестовал пикт. - Ты не можешь идти в дом один, подумай, а
вдруг это ловушка?!
- Эта женщина не посмела бы предать меня! - тут старуха содрогнулась,
помрачнев. - Иди!
Подождав, пока два силуэта растворятся во мраке, Кулл проник в здание. Пока
глаза его привыкали к царящей внутри темноте, он наощупь отыскал лестницу и начал
подниматься по ней, с кинжалом в руке, ступая с величайшей осторожностью, следя,
чтобы не скрипнула под ногой рассохшаяся ступень. Несмотря на свои внушительные
габариты, царь двигался легко и бесшумно, как леопард, и даже если наверху лестницы
затаился наблюдатель, он вряд ли смог бы услышать шаги атланта.
Так и вышло: охранник встрепенулся лишь когда рука Кулла зажала ему рот, и тут
же обмяк в глубоком обмороке от страшного удара гиганта. Согнувшись над своей
жертвой, царь замер на мгновение в ожидании любого звука, указывающего, что он
обнаружен. Тишина. Он скользнул к двери. Все чувства его были обострены, как это
бывает с охотником, преследующим добычу.
Из запертого помещения доносились едва слышные голоса, - словно двое людей
перешептывались. Еще одно осторожное движение и... - одним гигантским прыжком,
настежь распахнув дверь, Кулл ворвался в комнату. Он не колебался ни секунды,
взвешивая свои шансы, - а ведь за дверью его вполне могла ожидать толпа убийц, и
Кулл был даже несколько удивлен их отсутствием. Вместо этого царь увидел пустую
комнату, залитую лунным светом, проникающим сквозь открытое окно, где
промелькнули две выбирающиеся наружу фигуры. В слабом свете блеснули дерзкие
темные глаза на лице неземной красоты и другое лицо, бесшабашно-веселое. Взревев
при виде удирающего врага, Кулл рванулся через комнату к окну и, выглянув наружу,
разглядел две тени, метнувшиеся в лабиринт близлежащих домов и лачуг. Ветер донес
до него серебристый переливчатый смех, дразнящий, издевающийся. Недолго думая,
атлант перекинул ногу через подоконник и спрыгнул вниз с высоты тридцати футов,
игнорируя веревочную лестницу, свисающую из окна. Оказавшись на земле, он понял,
что у него нет ни малейшей надежды отыскать беглецов в неразберихе улочек,
знакомых им, без сомнения, куда лучше, чем ему.
Уверенный в том, что знает, куда они бегут, царь помчался к воротам в восточной
стене, которые, судя по старухиным описаниям, были не слишком далеко. Когда он
наконец очутился там, то обнаружил лишь Брула и старую каргу.
- Никого, - сказал Брул: Лошади здесь, но никто не пришел за ними.
Кулл стал дико браниться. Фенар и женщина провели-таки его! Заподозрив
неладное, фарсунец решил держать у ворот коней для отвода глаз. А сам наверняка
удрал через какую-то другую лазейку.

- Быстро! - закричал Кулл. - Скачи в лагерь и вели седлать коней. Я
отправляюсь по следу Фенара.
Вскочив на одну из приготовленных лошадей, Кулл умчался. Брул поскакал в
лагерь, а старая ведьма долго смотрела им вслед и мерзко тряслась от хохота. Спустя
некоторое время она услыхала перестук множества подков.
- Хо-хо-хо! Они едут на восток, - но разве кто возвращался с востока?

---

---

---

Всю ночь Кулл подстегивал коня, стараясь сократить расстояние между собой и
преследуемыми. Он знал: в Зарфхаану беглецы вернуться не рискнут, а так как на
севере катило валы своенравное море, а на юге располагалась Турания, стародавний
враг Фарсуна, для беглецов оставалась только одна дорога - в Грондар. Звезды
побледнели и рассвет залил небо над травяной равниной пурпурной краской, когда
перед царем выросли горы, устремившие вверх свои пики. Они тянулись на много
миль, образуя естественный рубеж Зарфхааны на востоке, и через них вел всего один
проход, помимо того, которым теперь следовал Кулл. Он находился немного севернее.
Пограничник-зарфхаанец в установленной на перевале сторожевой башенке
поприветствовал царя. Тот, не останавливаясь, ответил приветственным жестом и,
взобравшись на гребень перевала, остановил коня. И справа, и слева вздымались
обрывистые скалы, а от их подножия в бесконечность тянулось колышущееся море
зеленой травы. По бескрайним просторам саванны бродили стада буйволов и оленей,
- но ни одного человека не увидел Кулл. В это мгновение с ослепительной вспышкой
из-за горизонта показался край солнечного диска и всю равнину будто залило огнем.
Конному отряду, въехавшему в дальний конец прохода позади Кулла, одинокая фигура
верхом на коне представилась неподвижной черной статуей на фоне пламенеющего
утра. Миг - и она исчезла из поля зрения всадников, бросившись вперед.
- Он скачет на восток, - шептались между собой солдаты.
Солнце стояло высоко в небе, когда войско нагнало Кулла.
- Вели своим пиктам рассредоточиться, - сказал царь Брулу, - Фенар и графиня
только и ждут удобного случая повернуть на юг, чтобы обойти нас и удрать обратно в
Зарфхаану. Я уверен в этом, ибо нет человека, кто пожелал бы оставаться в Грондаре
дольше, чем необходимо.
Пикты Брула как рыщущие голодные волки разъехались далеко на юг и север. Но
вопреки ожиданиям Кулла беглецы скакали дальше и дальше, - натренированный
глаз царя легко находил их след, отмечая, где высокая трава была помята и раздавлена
лошадиными копытами. "Удивительно, как Фенару удавалось держаться в седле после
многодневной погони, но, с другой стороны, - рассуждал Кулл, это вполне
объяснимо: солдаты были вынуждены щадить лошадей, а Фенар, судя по следам, имел
запасных коней и мог менять их время от времени, что сохраняло каждого
относительно свежим".
Кулл не стал отправлять гонца к царю Грондара. Грондарцы были диким
полуцивилизованным народом, державшимся особняком от всего остального мира.
Орды язычников-грондарцев иногда совершали набеги на Туранию и соседние малые
государства, проходя по ним огнем и мечом, поэтому западные границы царства зорко
охранялись - причем не грондарцами, а их обеспокоенными соседями. А вот как
далеко простирается это царство на восток, никто не знал, и в цивилизованном мире
бытовали легенды, согласно которым оно упирается прямиком в Край Света.
Несколько дней утомительной скачки - и все впустую: воинам Кулла не
встретились не только беглецы, но и вообще ни одного человеческого существа. И
вдруг один из пиктов заметил группу всадников, приближающуюся с юга. Кулл
остановил своих солдат и стал ждать. Они подъехали и сбились в кучу на некотором
удалении, сотни четыре грондарских воинов, свирепых жилистых мужчин в кожаных
доспехах с металлическими накладками. Их предводитель выехал вперед:
- Незнакомец, что делаешь ты в этой стране?
- Я преследую преступницу и ее любовника, - ответил Кулл, - мы едем с
миром. У моего царства нет никаких счетов с Грондаром.
Грондарец усмехнулся:
- Въезжающий в Грондар несет жизнь свою в собственной правой руке.
- Тогда, клянусь Валкой, - разъяренно взревел Кулл, теряя терпение, - в моей
правой руке достаточно силы, чтоб дать отпор хоть всему Грондару! Посторонитесь, не
то мы растопчем вас!
- Пики наперевес! - прозвучал лаконичный приказ Келкора и отряд ощетинился
лесом пик, мгновенно направленных воинами вперед.
Грондарцы отступили перед этой грозной силой, понимая, что неспособны
остановить тяжелую кавалерию. Язычники отъехали в сторону, когда валузийцы
проносились рядом с ними, а вожак закричал Куллу вслед:
- Скачите, глупцы! Кто едет за рассвет, не возвращается!
Грондарцы разделились на небольшие группки и подобно ястребам кружились
поодаль от царского отряда. На ночь пришлось выставить усиленные караулы, но
грондарцы не приближались и не тревожили чем-либо покой солдат, а к утру и вовсе
исчезли.

Равнина тянулась без конца и без края, ни холм, ни лес нигде не нарушали ее
монотонности. Временами всадникам встречались руины стертых с лица земли
древних городов - немые напоминания о тех кровавых днях, когда, многие века тому
назад, предки нынешних грондарцев появились из ниоткуда и в одночасье покорили
исконных обитателей этих земель. Но ни обитаемых городов, ни грязных становищ
грондарцев не попадалось на пути, - воины ехали через самую дикую, необитаемую
часть страны. Теперь стало ясно, что Фенар не собирается поворачивать назад: его след
по-прежнему вел строго на восток. Надеялся ли он найти убежище в этой стране или
просто хотел измотать преследователей?
Многие дни погони остались позади, но вот наконец всадники выехали к широкой
полноводной реке, что, извиваясь, перерезала равнину пополам. На ее берегу буйство
травы внезапно кончалось и за рекой до самого горизонта тянулась бесплодная
пустыня.
К берегу была причалена большая плоскодонная лодка, а рядом с нею стоял
человек, - древний, как само Время, но по могучему телосложению он не уступал
Куллу. Одетому на нем рубищу, казалось, не меньше лет, чем самому старику, но было
что-то величественное и внушающее трепет в этом человеке, с ниспадающими на
плечи, белыми как снег, волосами и огромной белой нечесанной бородой,
опускающейся до самого пояса. Из-под кустистых седых бровей смотрели огромные
сверкающие глаза.
- Странник, что выглядит как царь, - глубоким звучным голосом обратился
старик к Куллу. - Не собираешься ли ты пересечь реку?
- Да, - ответил Кулл, - если ее пересекли те, кого мы ищем.
- Мужчина и девушка воспользовались моей переправой вчера на рассвете.
- Валка! - воскликнул Кулл. - А этим двоим не откажешь в отваге! Скажи,
паромщик, что за город находится за этой рекой?
- За рекой нет городов, - промолвил старец. - Здесь проходит граница
Грондара - и всего мира!
- Как! Неужели мы заехали так далеко? Я думал, что та пустыня - часть
грондарского царства.
- Нет. Грондар кончается здесь; и здесь же конец мира, дальше - волшебство и
неизвестность, царство ужаса и мистики, граничащее с Краем Света. Это река Стагус, а
я - Карон-перевозчик.
Кулл в изумлении поглядел на старика. Ему мало что говорило имя того, кто
прошел сквозь бездну Времени.
- Похоже, ты очень стар, - сказал Кулл с любопытством. Валузийцы взирали на
паромщика с изумлением, дикари-пикты - с суеверным страхом.
- Да. Я из старой расы, что правила миром задолго до возникновения Валузии и
Грондара, и Зарфхааны, где живут всадники Заката. Будете переправляться через реку?
Много воинов и много царей отвез я на тот берег. Но знайте: тот, кто едет туда, не
возвращается обратно! Из тысяч, пересекших Стагус, не вернулся никто. Три сотни лет
минуло с тех пор, как я впервые увидел свет, царь Валузии. Я переправлял армию царя
Гаара Завоевателя, когда он повел свои несметные полчища к Краю Света. Семь дней
перевозил я их, тысячи и тысячи воинов, и ни один не пришел назад. Шум битвы и
звон мечей доносился из пустыни от рассвета до заката, но когда в небе засиял желтый
глаз Луны, все стихло... Запомни, Кулл: не было еще человека, кто воротился бы из-за
Стагуса. Безвестные ужасы таятся в тех землях, и не раз видел я кошмарные очертания
в вечернем полумраке и серых тенях раннего утра. Помни об этом.
Кулл повернулся в седле и оглядел своих людей.
- Тут я не могу вам приказывать, - сказал он им. - Что до меня самого, то я
поеду по следу Фенара, даже если он ведет в ад и еще дальше. Но никого неволить
идти со мной за реку не стану. Даю разрешение всем вам вернуться в Валузию и не
скажу ни слова порицания.
Брул подъехал и встал рядом с Куллом.
- Я еду с царем, - коротко сказал он. Пикты разразились криками одобрения.
Вперед выехал Келкор.
- Те, кто собирается повернуть назад, сделать шаг вперед, - сказал он.
Стальные шеренги стояли недвижно, как статуи.
- Они едут с тобой, Кулл, - оскалился Брул.
Гордость и торжество переполняли душу царя-варвара. И он произнес слова,
взволновавшие воинов сильнее любых возвышенных речей:
- Вы - настоящие мужчины.
Карон перевез их через реку, его паром сновал туда и обратно, пока все войско не
выстроилось на восточном берегу. Закончив свою работу, он выглядел ничуть не
уставшим.
- Если в пустыне водятся всякие жуткие твари, почему же они не приходят в мир
людей? - спросил его Кулл.
Карон указал на мрачную темную воду и, приглядевшись как следует, царь увидел,
что река кишит змеями и небольшими пресноводными акулами.
- Ни один человек не смог бы переплыть эту реку, - сказал перевозчик. - Ни
человек, ни мамонт.
- Вперед! - скомандовал Кулл своим солдатам. - Вперед! Нас ждет
неизведанная земля!.....................................
Роберт Говард
"Царь Кулл"
Сим топором я буду править!

"By this ax I rule!"
I. Мои песни - что гвозди для царского гроба!
- В полночь царь должен умереть!
Говоривший был высоким, худым и смуглыми. Кривой шрам у рта придавал ему
весьма зловещее выражение. Люди, слушавшие его с горящими глазами, кивнули. Их
было четверо. Первый - толстый коротышка с робким выражением лица, безвольным
ртом и бегающими глазами. Второй был волосатым великаном, хмурым и
простоватым. Третий, высокий и гибкий мужчина в одежде шута, поблескивал яркоголубыми
глазами, в которых горел огонек безумия, а четвертым был коренастый
карлик, невероятно широкоплечий и длиннорукий.
На губах говорившего появилась ледяная улыбка.
- Дадим обет. Поклянемся клятвой, которая не может быть нарушена - Клятвой
Клинка и Пламени! О, я конечно верю вам. И все же будет лучше, если у нас появится
уверенность друг в друге. Я заметил, что иные из нас дрогнули.
- Тебе легко говорить, Ардион, - прервал его толстый коротышка. - В любом
случае ты лишь отверженный изгнанник, за голову которого назначена награда.
Выиграть ты можешь все, а терять тебе нечего. В то время, как нам...
- Есть что терять, но зато выиграть вы можете куда больше, - ответил
отверженный невозмутимо. - Вы призвали меня из моего горного убежища, дабы
помочь вам свергнуть царя. Я обдумал замыслы, расставил силки, наживил приманку и
готов прикончить добычу. Но я должен быть уверен в вашей поддержке. Поклянетесь
ли вы?
- Кончайте с этими глупостями! - воскликнул человек с безумными глазами. -
Да, мы принесем клятву на рассвете, а вечером свергнем царя! "О, громы колесниц и
шелест крыл стервятников!".
- Побереги свои песни для другого раза, Ридондо, - рассмеялся Ардион. -
Время для клинков, а не для стихов.
- Мои песни - что гвозди для царского гроба! - воскликнул певец, взмахнув
длинным тонким кинжалом. - Слуги, принесите сюда свечу! Я первым принесу
клятву!
Молчаливый и угрюмый раб принес длинную тонкую восковую свечу и Ридондо
проколол себе запястье так, что пошла кровь. Один за другим остальные четверо
последовали его примеру, держа свои порезанные запястья так, чтобы кровь не капала
с них. Затем, соединив руки кругом над зажженной свечой, они повернули их так,
чтобы кровь начала капать на пламя. Пока свеча шипела и трещала, они повторяли
слова клятвы:
- Я, Ардион, безземельный, клянусь хранить нашу тайну и молчать о ней. И
клятва эта нерушима.
- И я, Ридондо, первый придворный певец Валузии! - вскричал певец.
- И я, Дукалон, господин Кохамары, - сказал карлик.
- И я, Энарос, военачальник Черного Легиона, - прогремел великан.
- И я, Каануб, владелец Блаала, - заключил толстый коротышка слегка
дрожащим фальцетом.
Свеча зашипела и погасла, залитая падавшими на нее рубиновыми каплями.
- Вот так угаснет жизнь нашего врага, - промолвил Ардион, отпуская руки своих
сообщников. Он глядел на них с тщательно скрываемым презрением. Изгнанник знал,
что можно нарушить любую клятву, даже "нерушимую". Но он знал также и то, что
Каанууб, кому он доверял меньше всего, был суеверен. Не было смысла пренебрегать
любой предосторожностью, пусть даже столь мелкой, как эта.
- Завтра, - сказал Ардион резко, - или, точнее, сегодня, ибо уже светает, Брул,
Убивающий Копьем, правая рука царя, отправляется в Грондар вместе с Ка-ну,
посланником пиктов. Их сопровождает эскорт из пиктов и изрядное число Алых
Убийц, царских телохранителей.
- Да, - сказал Дукалон с удовлетворением, - То был твой план, Ардион, но
выполнил его я. У меня есть родственник, занимающий высокий пост в совете
Грондара, и ему было нетрудно убедить царя Грондара потребовать присутствия Ка-ну.
Ну и само собой, поскольку Кулл чтит Ка-ну превыше всех остальных, он дает ему
соответствующее сопровождение.
Отверженный кивнул.
- Прекрасно. А мне наконец удалось с помощью Энароса уговорить одного из
начальников Алой Стражи. Этот человек уберет своих людей от царской опочивальни
сегодня вечером, перед самой полуночью под предлогом выяснения источника какогонибудь
подозрительного шума, или чего-либо в этом роде. Всяких придворных тоже
удалят. А мы будем ждать, мы пятеро и шестнадцать моих отчаянных головорезов,
которых я призвал сюда с гор, и которые сейчас скрываются в разных местах по всему
городу. Двадцать один против одного...
Он рассмеялся. Энарос кивнул, Дукалон ухмыльнулся, Каанууб побледнел.
Ридондо взмахнул кулаком и воскликнул звенящим голосом:
- Клянусь Валкой! Они запомнят эту ночь, те, что бряцают золотыми струнами!
Падение тирана, смерть деспота - какую песню я сложу!
В его глазах пылал дикий фанатизм и остальные поглядывали на него с сомнением,
все, кроме Ардиона, опустившего голову, чтобы скрыть усмешку. Затем изгнанник
внезапно поднялся со своего места.
- Довольно! Расходитесь по своим местам и ни словом, ни делом, ни взглядом не
выдайте того, что у вас на уме, - он задумчиво поглядел на Каанууба. - Владетель,
твое бледное лицо подведет тебя. Если ты встретишься с Куллом и он посмотрит тебе в
глаза своими серыми льдинками, ты упадешь в обморок. Уезжай в свое деревенское
имение и жди, пока мы не пошлем за тобой. Четверых для этого дела достаточно.

Каанууб чуть не рухнул от нежданной радости, что-то неразборчиво бормоча.
Остальные кивнули отверженному и отбыли.
Ардион потянулся, словно огромный кот, и улыбнулся. Он позвал раба и появился
хмурый человек с шрамом на плече от клейма, которым метят воров.
- Итак, завтра я появлюсь открыто, - промолвил Ардион, беря поднесенную ему
чашу. - И дам народу Валузии возможность насытить свои глаза лицезрением моей
особы. Уже целые месяцы с тех самых пор, когда Мятежная Четверка призвала меня с
моих гор, я прячусь подобно крысе. Живу под носом у моих врагов, таюсь от дневного
света, пробираюсь по ночам, замаскированным, по темным улицам и еще более
темным коридорам. И все же я добился того, что эти мятежные господа не смогли
сделать. Работая через них и через других людей, многие из которых даже никогда не
видели моего лица, я нашпиговал всю империю недовольством и подкупом. Деньгами
я перетягивал чиновников на свою сторону, сеял раздоры между людьми - короче, я,
оставаясь в тени, подготовил падение царя, ныне восседающего на троне в солнечном
блеске славы. Ах, друг мой, я почти позабыл, что был государственным мужем до того,
как стал изгнанником, пока Каанууб и Дукалон не послали за мной.
- Ты работаешь со странными сообщниками, - отозвался раб.
- Да, они слабые люди, но каждый из них силен в своем роде, - лениво протянул
изгнанник. - Дукалон хитер, смел и нахален. У него есть родственники, занимающие
высокие посты. Но он обнищал и его разоренные поместья обременены долгами.
Энарос - грубое животное Он силен и храбр как лев, и пользуется определенным
авторитетом у войска, но во всем остальном он бесполезен, потому что ему не хватает
мозгов. Каанууб хитер в своей подлости и полон козней. В остальном же он - дурак и
трус. Он скуп, хоть и обладает огромным богатством, что и помогло мне осуществить
мои замыслы. Ридондо же всего лишь безумный поэт, и притом глуп как пробка. Он
отважен, но бестолков. Зато он любимец народа, потому что его песни доходят до
сердца простых людей. И только он может привлечь к нам эти сердца, если наше дело
выгорит.
- И кто же тогда взойдет на трон?
- Каанууб, конечно. Или, по крайней мере, так думает он сам! В его жилах есть
капля царской крови, крови царя, которого Кулл убил голыми руками. И этот
теперешний царь совершил грубую ошибку. Он знает, что еще живы люди, которые и
доныне чванятся своим родством с прежней династией, и он позволяет им жить. Так
что Каанууб рвется к трону. Дукалон хочет вернуть те милости, которые валились на
него при старом режиме, дабы он мог поднять свои поместья из руин, а титул - до
прежнего величия. Энарос ненавидит Келькора, военачальника Алых Убийц, и
полагает, что место должно достаться ему. Он хочет стать верховным военачальником
всех воинств Валузии. Что же до Ридондо - ба! Я презираю этого человека и
восхищаюсь им в то же самое время. Это просто идеалист. Он видит в Кулле,
чужеземце и варваре, лишь грубого дикаря с обагренными кровью руками,
пришедшего из-за моря, дабы вторгнуться в мирную и счастливую страну. Он уже
обожествил убитого Куллом царя, позабыв злодейскую натуру покойного. Он позабыл
притеснения, от которых во время его правления стенала вся страна и, главное,
заставляет забыть об этом народ. Люди уже поют "Плач по царю", в котором Ридондо
превозносит злодея до небес и изображает Кулла "жестокосердым дикарем". Кулл
смеется над этими песнями и отпускает Ридондо его грехи, хотя почему-то при этом
дивится, отчего это люди начинают косо смотреть на него.
- Но почему Ридондо ненавидит Кулла?
- Потому что он поэт, а поэты всегда ненавидят тех, кто стоит у власти, и
прошлое им всегда кажется лучше настоящего. Ридондо - это пламенеющий факел
идеализма, и он видит себя героем, рыцарем без страха и упрека, свергающим тирана.
- А ты сам?
Ардион рассмеялся и осушил чашу.
- О, у меня есть свои собственные идеи. Поэты опасны, поскольку порой они
верят в то, о чем поют. Ну, а я верю в то, что я думаю. И я думаю, что Каанууб недолго
продержится на троне. Несколько месяцев назад мое честолюбие простиралось не
далее опустошения деревень и ограбления караванов. И я думал, что так оно и будет
вовеки. Ну а теперь... А теперь - посмотрим!

---

II. Тогда я был освободителем. А теперь...
Богатые занавеси на стенах и мягкий толстый ковер на полу лишь подчеркивали
пустоту комнаты. В ней стоял лишь маленький письменный стол, за которым сидел
человек. Человек, который был бы сразу заметен даже среди тысячной толпы. И не
только из-за его огромного роста и мощного сложения, хотя это и усиливало общее
впечатление. Но его лицо, смуглое и бесстрастное, притягивало любой взгляд, а узкие
серые глаза подавляли волю других своим ледяным спокойствием. Каждое его
движение, даже самое легкое, свидетельствовало о великолепной мускулатуре,
находившейся в полной гармонии с мозгом, управляющим ей. Ни одно его движение
не было лишним. Он либо застывал бронзовой статуей, либо двигался с такой
кошачьей стремительностью, что движения его казались смазанными скоростью.

Сейчас он отдыхал, опершись подбородком о сложенные руки, лежащие на столе, и
мрачно глядя на человека, стоявшего перед ним. В данный момент этот человек был
занят собственными делами - завязывал ремешки кирасы. При этом он бездумно
насвистывал, что было по меньшей мере странно и неприлично, ибо он находился пред
ликом царя.
- Брул, - сказал царь, - эти государственные дела утомляют меня так, как не
утомляла ни одна битва.
- Правила игры, Кулл, - отозвался Брул. - Ты царь, тебе и играть.
- Хотел бы я отправиться с тобой в Грондар, - сказал Кулл с завистью -
Кажется, уже целую вечность я не сидел верхом. Но Ту говорит, что дела государства
требуют моего присутствия здесь. Демоны бы его побрали!
Не дождавшись ответа, он с нарастающим раздражением продолжал изливать свою
душу.
- Я сверг старую династию и захватил трон Валузии, о чем я мечтал еще с тех
пор, как был мальчишкой, жившим среди дикарей. Это было легко. Теперь,
оглядываясь на пройденный путь, на все эти дни борьбы, битв и несчастий, все это
кажется мне каким-то сном. Я был дикарем в Атлантиде, потом провел два года в
рабстве на веслах лемурийских галер, сбежал и превратился в отверженного средь гор
Валузии. Потом стал пленником в ее темницах, гладиатором на ее аренах, воином,
военачальником и, наконец, царем!
Моя беда, Брул, что я не заглядываю слишком далеко. Я прекрасно мог
представить себе захват трона, но не думал о дальнейшем. Когда царь Борна пал
мертвым у моих ног и я сорвал корону с его окровавленной головы, я достиг
последнего предела моих грез. Все дальнейшее было лишь лабиринтом заблуждений и
ошибок. Я был готов захватить трон, но не удерживать его.
Когда я сверг Борну, то люди бурно приветствовали меня. Тогда я был
Освободителем. А теперь они косо поглядывают на меня и хмуро перешептываются за
моей спиной. Они плюют на мою тень, когда думают, что я этого не вижу. Они
воздвигли статую Борны, этой дохлой свиньи, в Храме Змея. И люди приходят рыдать
перед ним, как над святым владыкой, замученным кроваворуким варваром. Когда я вел
войско к победе, Валузии было плевать на то, что я чужеземец, а теперь она не может
простить мне этого.
И теперь в храме Змея возжигают благовония в память Борны те люди, которых его
палачи ослепили и изувечили, отцы, чьи сыновья погибли в его темницах, мужья, чьих
жен утащили в его сераль. Ба! Как глупы люди.
- В основном, в этом виноват Ридондо, - отозвался пикт, поправляя перевязь
меча. - Его песни сводят людей с ума. Повесь его в этой его шутовской одежде на
самой высокой башне города. Пусть сочиняет стихи стервятникам.
Кулл покачал своей львиной головой.
- Нет, Брул. Я не сделаю этого. Великий поэт превыше любого царя. Он
ненавидит меня, и все же я хотел бы завоевать его дружбу. Его песни могущественней
моего скипетра, и когда он снисходит до того, чтобы петь для меня, мое сердце готово
выскочить из груди. Я умру и буду позабыт, а его песни будут жить вечно.
Пикт пожал плечами.
- Поступай как знаешь. Ты все еще царь, и народ не посмеет сместить тебя. Алые
Убийцы преданы тебе и за твоей спиной стоит вся страна пиктов. Мы оба с тобой
варвары, пусть и прожили большую часть нашей жизни в этой стране. А теперь я
отправляюсь. Ты можешь опасаться лишь покушения, а этого, в общем-то, бояться не
стоит, учитывая, что день и ночь тебя сторожит отряд Алых Убийц.
Кулл жестом попрощался с ним и пикт покинул комнату.
Теперь аудиенции ожидал новый посетитель, что напомнило Куллу о том, что
время царя ему не принадлежит.
То был молодой городской аристократ, некто Сино Валь Дор. Известный
фехтовальщик и прожигатель жизни появился перед царем в явном душевном
смятении. Его бархатная шляпа была измята и, когда он швырнул ее на пол, преклонив
колени, плюмаж жалко поник. Его богатые одеяния были в небрежении, как если бы
некие страдания души заставили его позабыть о своей внешности.
- Царь, владыка царь! - сказал он, и в голосе его звучала глубокая искренность.
- Если славное прошлое моей семьи хоть что-нибудь значит для твоего величества,
если что-нибудь значит моя верность, то во имя Валузии - исполни мою просьбу!
- Изложи ее.
- Владыка царь, я люблю одну девушку. Мне нет жизни без нее, а ей - без меня.
Я не ем и не сплю, лишь думаю о ней. Ее краса озаряет мои дни и ночи - сияющее
видение ее божественного очарования...
Кулл раздраженно заерзал на троне. Он ни разу не был влюблен.
- Тогда, во имя Валки, женись на ней!
- Ах! - воскликнул юноша. - В том-то и дело! Ее зовут Ала, и она рабыня,
принадлежащая некоему Дукалону, господину Комахары. А в черных книгах законов
Валузии сказано, что человек благородного происхождения не может жениться на
невольнице. Так повелось от века. Куда бы я не обращался, везде слышал я один и тот
же ответ: "Рабыня никогда не станет женой аристократа". Это чудовищно! Они
говорят мне, что еще ни разу за всю историю империи аристократ не возжелал
жениться на невольнице. Что же мне делать? Лишь на тебя моя последняя надежда.

- А этот Дукалон не продаст ее?
- Продаст охотно, но это не решит дела. Она по-прежнему останется рабыней, а
человек не может жениться на собственной невольнице. Я же хочу, чтобы она стала
моей женой. Все прочее было бы пустой насмешкой. Я хочу показать ее всему миру в
горностаях и драгоценностях жены Валь Дора! Но этого не будет, если ты не
поможешь мне. Ее предки были рабами, и она родилась рабыней, и будет ей всю свою
жизнь, и рабами будут ее дети. Поэтому она не может выйти замуж за свободного
человека.
- Тогда сам становись рабом, - предложил Кулл, пристально глядя на юношу.
- Я желал бы этого, - ответил Сино, так твердо, что Кулл тут же поверил ему. -
Я пошел к Дукалону и сказал: "У тебя есть рабыня, которую я люблю. Я хочу жениться
на ней. Позволь мне стать твоим рабом, чтобы я мог всегда быть рядом с ней". Он
пришел в ужас и отказал мне. Он продал бы мне девушку или отдал ее, но и помыслить
не мог о том, чтобы обратить меня в рабство. А мой отец поклялся нерушимой клятвой
убить меня, если я запятнаю имя Валь Доров, став рабом. Нет, владыка царь, только ты
можешь помочь мне.
Кулл пригласил Ту и изложил ему суть дела. Главный советник покачал головой.
- Так написано в огромных книгах, окованных железом, все как сказал Сино. Это
было законом всегда и пребудет законом вовеки. Человек благородного
происхождения не может сделать невольницу своей супругой.
- А почему я не могу изменить этот закон? - вопросил Кулл.
Ту положил перед ним каменную таблицу с высеченными на ней словами закона.
- Этот закон существует уже тысячелетия. Видишь, Кулл, его высекли в камне
первые законодатели, так много столетий назад, что человек может считать целую
ночь и все же не сосчитать их. Ни ты, ни любой другой царь не может изменить их.
Кулла внезапно охватило чувство болезненной слабости от собственной полной
беспомощности, все чаще посещавшее его последнее время. Ему начинало казаться,
что царская власть была лишь другой формой рабства. Он всегда пробивал себе путь
сквозь ряды врагов своим огромным мечом. Но как мог он пробиться сквозь ряды
заботливых и уважаемых друзей, кланявшихся и льстивших ему, но упрямо
отрицавших любое новшество, тех, кто заперся в стенах древних обычаев и традиций и
пассивно сопротивлялся его стремлению к переменам?
- Иди, - сказал он, устало махнув рукой. - Мне жаль, но я ничем не могу
помочь тебе.
Сино Валь Дор покинул комнату. Сломленный человек, если опущенная голова,
поникшие плечи, потускневшие глаза и шаркающая походка хоть что-нибудь да
значат.

---

III. Я думала ты - тигр в человеческом образе!
Прохладный ветер шелестел зеленью леса. Ручей вился серебряной нитью между
стволами огромных деревьев, оплетенных огромными лозами и свисающими
гирляндами побегов. Где-то пела птица, и мягкие лучи солнца позднего лета
проникали через переплетение ветвей, падая черно-золотым бархатным узором света и
тени на покрытую травой землю. И в самой сердцевине этой пасторали лежала
маленькая рабыня, уткнувшись лицом в ладони и рыдая так, словно у нее разрывалось
сердце. Пели птицы, но она была глуха, ручьи звали ее, но она была нема, светило
солнце, но она была слепа. Вся вселенная была лишь черной бездной, где
существовали только слезы и боль.
Поэтому она не услышала легких шагов и не увидела высокого широкоплечего
мужчину, вышедшего из-за кустов и остановившегося над ней. Она не подозревала о
его присутствии, пока он не встал на колени, и не приподнял ее, утирая ей глаза с
такой нежностью, на которую была бы способна разве что рука женщины.
Маленькая невольница увидела смуглое бесстрастное лицо с холодными узкими
серыми глазами, которые сейчас были странно мягкими. Она поняла по его внешности,
что это был не валузиец, а в эти тревожные времена маленьким рабыням было
небезопасно сталкиваться в глухом лесу с незнакомцами, а тем более чужеземцами. Но
ее горе мешало ей испытывать страх и, к тому же, человек выглядел добрым.
- Что с тобой, дитя? - спросил он, и поскольку женщина в сильном горе чаще
всего поверяет свои печали любому, кто проявляет интерес и сочувствие, она
прошептала:
- О, господин, я несчастная девушка. Я люблю молодого аристократа...
- Сино Валь Дора?
- Да, господин, - она удивленно посмотрела на него. - Откуда ты знаешь? Он
хочет жениться на мне и сегодня, испробовав все другие пути, он пошел к самому
царю. Но царь отказался помочь ему.
Тень прошла по смуглому лицу незнакомца.
- Сино сказал, что царь отказал ему?
- Нет, царь пригласил старшего советника и долго спорил с ним, но вынужден
был уступить. О! - она всхлипнула. - Я знала, что это будет бесполезно. Законы
Валузии неизменны, пусть даже они жестоки и несправедливы. Они превыше царя.
Тут девушка почувствовала, что мышцы поддерживающей ее руки внезапно
напряглись и затвердели, словно толстые железные канаты. На лице незнакомца
появилось выражение уныния и безнадежности.

- Да, - пробормотал он словно сам себе. - Законы Валузии превыше царя.
Высказав все свои горести, она немного пришла в себя, и глаза ее высохли.
Маленькие рабыни привычны к бедам и страданиям, хотя именно к этой рабыне всю ее
жизнь относились необычно хорошо.
- И Сино возненавидел царя? - спросил незнакомец.
Она покачала головой.
- Он понимает, что царь беспомощен.
- А ты?
- Что - я?
- Ты ненавидишь царя?
Ее глаза вспыхнули.
- Я! О, господин, да кто я такая, чтобы ненавидеть царя? Нет, нет, я даже и не
думала о таком.
- Я рад, - сказал человек угрюмо. - К тому же, малышка, царь - только раб,
как и ты сама. Только опутан он более тяжелыми узами.
- Бедняга, - жалостливо сказала она, хоть и не вполне понимая, что он хотел
сказать. Затем в ней вспыхнул гнев. - Но я ненавижу жестокие законы, по которым
живут эти люди! Почему эти законы нельзя изменить? Время не стоит на месте.
Почему люди сегодня должны повиноваться законам, которые были созданы нашими
варварскими предками тысячи лет назад...
Она внезапно замолчала и испуганно осмотрелась по сторонам.
- Не рассказывай никому, - прошептала девушка, просительно прислоняясь
головой к плечу ее собеседника. - Не подобает женщине, а тем более рабыне, так
бесстыдно говорить о таких важных вещах. Меня побьют, если моя госпожа или
господин услышат об этом.
Мужчина усмехнулся.
- Успокойся, дитя. Сам царь не обиделся бы на твои слова. Более того, я думаю,
что он согласился бы с тобой.
- А ты видишься с царем? - спросила она. Ее детское любопытство на миг
заставило ее забыть о бедах.
- Часто.
- И в нем восемь футов роста? - спросила она заинтересованно. - А правда, что
у него под короной рога, как говорят люди?
- Вряд ли, - рассмеялся он. - Что до роста, то чтобы соответствовать твоему
описанию, ему не хватает добрых двух футов, в остальном же он мог бы быть моим
братом-близнецом. Между нами почти нет разницы.
- И он такой же добрый, как ты?
- По временам. Когда его не раздражают дела государства, в которых он ничего
не может понять, или же причуды людей, которые никогда не смогут понять его
самого.
- А он и в самом деле варвар?
- Да, самый настоящий. Он родился и провел свое детство среди язычниковварваров,
населяющих землю Атлантиды. Он увидел сон и сделал его явью. Поскольку
он был великим воином и умел яростно рубиться мечом, поскольку он был отважен в
битве и поскольку варвары-наемники валузийского войска любили его, он стал царем.
Но поскольку он воин, а не политик, поскольку его умение биться на мечах ныне уже
не может ему помочь, его трон качается под ним.
- Значит, он очень несчастен?
- Ну, не всегда, - улыбнулся мужчина. - Иногда, когда он удирает в одиночку и
позволяет себе провести несколько свободных часов в лесной глуши, он почти
счастлив. Особенно, когда он встречает милую маленькую девушку, вроде...
Девушка, охваченная внезапным ужасом, упала перед ним на колени.
- О, владыка, помилуй меня! Я ведь не знала, что ты царь!
- Не бойся. - Кулл снова опустился рядом с ней на колени и обнял ее, чувствуя,
что она дрожит с головы до ног. - Ты сказала, что я добр...
- И ты такой и есть, повелитель, - слабо прошептала она. Я... Я думала, что ты
тигр в человеческом образе, по словам людей. Но ты добрый и нежный... И все же...
Ты - царь, а я...
Внезапно она вскочила и в полном смятении бросилась прочь, тут же скрывшись
из глаз. То, что человек, которому она открыла свою душу, оказался тем самым царем,
кого она лишь мечтала увидеть когда-нибудь издали, привело ее в смятение,
граничившее с настоящим ужасом.
Кулл вздохнул и поднялся на ноги. Дела государства не могли ждать, и он должен
был возвратиться и заняться проблемами, о сути которых имел лишь смутное
представление, а как разрешить их - не мог и представить себе.

---

IV. Кто умрет первым?
Двадцать человек бесшумно крались средь молчания, царившего в коридорах и
залах дворца. Их ноги в мягких кожаных туфлях ступали беззвучно и по толстым
коврам, и по голым мраморным плитам. Факелы, стоявшие в нишах, рождали красные
отблески на обнаженных кинжалах, мечах и лезвиях боевых топоров.
- Тише, тише вы все! - прошипел Ардион, оглядываясь на своих сообщников. -
Кто это там дышит, словно буйвол? Начальник ночной охраны удалил отсюда всех
стражников. Одним приказал оставить свои посты, а других напоил. И все же мы
должны быть осторожны. Счастье еще, что эти проклятые пикты, эти тощие волки,
либо остались в своем посольстве, либо отправились в Грондар. Тише! Все назад!

Стража идет.
Они столпились позади огромной колонны, за которой мог бы спрятаться целый
отряд людей, и ждали. Почти сразу же из-за угла появился десяток воинов, великанов в
алой броне, казавшихся движущимися железными статуями. Все они были тяжело
вооружены и на лицах некоторых из них была написана легкая неуверенность. Лицо их
начальника было бледным и застывшим и, когда отряд проходил мимо колонны, за
которой прятались заговорщики, он поднял руку, утирая выступивший на лбу пот. Он
был молод и предательство давалось ему нелегко.
Гремя броней, стражники миновали их и удалились по коридору.
- Прекрасно! - хмыкнул Ардион. - Он сделал все, как я приказал. Кулл спит,
оставшись без охраны. Нам надо скорее покончить с этим делом! Если нас схватят при
покушении, мы пропали, но мертвого царя забывают быстро. Скорей!
- Да, скорей! - вскричал Ридондо.
Они не таясь побежали по коридору, пока не уперлись в дверь спального покоя. -
Это здесь! - крикнул Ардион. - Энарос, взломай мне эту дверь!
Великан всем своим весом навалился на створки дверей. Со второй попытки
засовы затрещали, послышался звук ломающейся древесины, дверь подалась и
распахнулась.
- Вперед! - воскликнул Ардион, охваченный жаждой убийства.
- Вперед! - взревел Ридондо. - Смерть тирану!
Они ворвались внутрь и застыли на месте. Перед ними стоял Кулл - но не
раздетый Кулл, еще ничего не соображающий со сна и безоружный, которого можно
было бы зарезать, как барана, а Кулл бодрствующий и разъяренный, уже частично
облачившийся в доспехи Алого Убийцы, с грозным мечом в руке.

---

---

---

Куллу не спалось, и он тихо поднялся за несколько минут до этого, намереваясь
попросить начальника стражи зайти к нему, чтобы немного поболтать. Однако,
поглядев в глазок двери, он увидел, как тот уводит своих людей. Подозрительный, как
все варвары, царь заподозрил предательство. Он и не подумал остановить их, решив,
что все они причастны к заговору. Не было никакой разумной причины для того, чтобы
они оставили свой пост. Поэтому Кулл начал бесшумно и быстро облачаться в
доспехи, которые он хранил под рукой, и не успел он покончить с этим, как дверь
затрещала под тушей Энароса.
Немая сцена длилась мгновение - четверо мятежных аристократов в дверях и
шестнадцать отчаянных головорезов, столпившихся за их спинами - а против них -
молчащий гигант с ужасающим взором, застывший в середине царского спального
покоя с мечом наготове.
Затем Ардион закричал: - Вперед! Бей его! Нас двадцать на одного, и он без
шлема!
Действительно, Куллу нехватило времени, чтобы надеть шлем. Не было времени
даже на то, чтобы снять со стены большой щит. Но даже в таком виде он был защищен
лучше, чем любой из убийц, за исключением Энароса и Дукалона, облаченных в
полные доспехи с опущенными забралами.
С воплями, от которых задрожали стены, заговорщики хлынули в комнату. Энарос
бежал первым. Он несся словно разъяренный бык, пригнув голову и выставив меч
снизу для удара в живот. Кулл метнулся ему навстречу, как тигр прыгает на быка, и
весь вес, вся мощь царя были вложены в размах руки, сжимающей меч. Огромное
лезвие сверкнуло, описав в воздухе свистящую арку, и обрушилось на шлем
военачальника. И лезвие и шлем разлетелись в куски. Энарос безжизненно растянулся
на полу, а Кулл отскочил назад с уцелевшей рукоятью в руке.
- Энарос! - буркнул он, когда расколотый шлем выставил на всеобщее
обозрение разрубленную голову. И тут остальные заговорщики набросились на него.
Он почувствовал, как клинок кинжала скользнул по его ребрам, и отбросил
нападающего ударом левой руки. Другому он всадил сломанную рукоять промеж глаз
и тот, потеряв сознание, покатился на пол, обливаясь кровью.
- Четверо - к двери! - воскликнул Ардион, следя за схваткой. Он боялся, что
Кулл с его мощью и стремительностью, может прорваться сквозь их ряды и
ускользнуть. Четверо негодяев отступили и выстроились, загораживая единственный
вход. И в этот миг Кулл метнулся к стене и сорвал с нее древний боевой топор,
висевший там уже более столетия.
Прижавшись к стене, он мгновение разглядывал своих противников, а потом
метнулся прямо в их гущу. Кулл предпочитал не обороняться, а нападать. Удар топора
швырнул одного из заговорщиков на пол с разрубленным плечом, а ужасающее
обратное движение древнего оружия сокрушило череп другого. Нагрудная пластина
доспеха отразила удар меча третьего врага - иначе Куллу пришел бы конец. Его
заботой было прикрывать свою незащищенную шлемом голову и промежутки между
грудной и спинной пластинами, поскольку валузийская броня была составной, и у него
не было времени нацепить все ее части и затянуть завязки. Кровь уже струилась из
неглубоких ран у него на щеке, руках и ногах, но он оставался стремительным и
смертоносным бойцом, и даже с таким значительным численным перевесом
нападавшие дрогнули перед ним. К тому же они мешали друг другу.

На мгновение они все дико навалились на него, размахивая оружием, затем
отхлынули и окружили его кольцом, пытаясь достать его длинными выпадами. Пара
трупов на полу явились немыми свидетелями провала их первой попытки.
- Трусы! - вскричал Ридондо в ярости, срывая свой шутовской колпак и сверкая
обезумевшими глазами. - Вы что, боитесь его? Смерть деспоту! Бей его!
Он яростно рванулся к царю, но Кулл, узнав его, отразил его меч топором и
оттолкнул певца так, что тот кувырком покатился по полу. Царь перехватил своей
левой рукой меч Ардиона и отверженный спас свою жизнь лишь присев под размахом
топора Кулла и отпрянув назад. Один из злодеев бросился на пол и попытался схватить
Кулла за ноги, чтобы повалить его, но с таким же успехом он мог бы попытаться
повалить железную башню. У него еще хватило времени взглянуть вверх, чтобы
увидеть обрушивающийся на него топор, но времени избежать удара ему не хватило.
Тут один из его сообщников ухватился за рукоять меча обеими руками и,
размахнувшись, изо всех сил ударил Кулла по плечу. Наплечник разлетелся и царь
сразу же почувствовал, что под нагрудную пластину стекает кровь.
Друкалон, расталкивая нападавших направо и налево, подобрался к Куллу и занес
меч, нацелив удар в незащищенную голову царя. Кулл пригнулся и, хотя человеку его
роста было трудно таким образом избежать удара карлика вроде Дукалона, меч
просвистел над ним, срезав прядь волос.
Кулл крутанулся на пятке и нанес удар сбоку, словно метнувшийся волк, широкой
ровной дугой. Дукалон рухнул, рассеченный чуть не надвое. - Дукалон! - с трудом
выдохнул Кулл. - Я должен был бы узнать этого недоростка даже в Аду...
Тут он попытался отразить натиск обезумевшего Ридондо, который, придя в себя,
набросился на царя, вооруженный одним лишь кинжалом. Кулл отскочил, подняв
топор.
- Ридондо! - прозвенел резко его голос. - Назад! Я не хочу убивать тебя...
- Умри, тиран! - вскричал сумасшедший певец, бросаясь на царя. Кулл помедлил
с ударом, пока не стало уже слишком поздно. Только почувствовав укус стали в
незащищенный бок, он в слепом отчаяньи нанес удар.
Ридондо свалился с разрубленным черепом, а Кулл прижался к стене, зажав рукой
кровоточащую рану.
- Теперь вперед, и покончим с ним! - завопил Ардион, готовясь возглавить
атаку.
Кулл, по-прежнему прижимаясь спиной к стене, поднял топор. В этот миг он
выглядел дико и страшно. Он стоял, широко расставив ноги, набычившись, сжимая
одной окровавленной рукой высоко поднятый топор, а другой опираясь о стену. Его
лицо застыло в гримасе ненависти, а ледяные глаза сверкали сквозь кровавый туман,
застилавший их. Его противники колебались - тигр, быть может, и умирал, но все еще
был способен унести не одну жизнь.
- Кто умрет первым? - прорычал Кулл сквозь разбитые и окровавленные губы.
Ардион прыгнул на него, как волк, извернувшись в самой середине прыжка, и упал
ничком, чтобы избежать смерти, просвистевшей над ним в образе окровавленного
топора. Он быстро подтянул ноги и откатился в сторону, чтобы избежать нового удара.
На этот раз топор ушел дюйма на четыре в полированные доски пола рядом с его
ногами.
В этот момент другой злодей рванулся вперед, а за ним неохотно последовали его
товарищи. Нападавший рассчитывал добраться до Кулла и прикончить его раньше, чем
тот вытащит топор из пола, но он не учел мощь царя, или же начал действовать на
секунду позже, чем было нужно. Во всяком случае, топор взлетел и опустился, и
обагренная кровью карикатура на человека отлетела под ноги его сообщникам.
В этот миг послышались торопливые шаги и заговорщики у дверей завопили: -
Стража идет!
Ардион разразился проклятьями видя, как его люди бегут, словно крысы с
тонущего корабля. Они вывалились наружу, хромая и оставляя кровавые следы, и из
коридора послышались крики и шум схватки.
Если не считать мертвых и умирающих, Кулл и Ардион остались одни в царском
спальном покое. У Кулла подгибались колени и он тяжело опирался о стену, глядя на
отверженного глазами умирающего волка. Даже в этот страшный миг циничная
философия Ардиона не покинула его.
- Кажется, все погибло, даже честь, - пробормотал он. - Однако, царь еле стоит
на ногах и...
Что еще пришло бы ему на ум, осталось неизвестным, ибо в этот самый миг он
стремительно рванулся к Куллу, видя, что царь вытирает заливавшую его глаза кровь
той рукой, в которой был зажат топор. Человек с мечом наготове может нанести удар
быстрее, чем раненый может отразить его топором, оттягивающим усталую руку,
словно свинец.
Но едва лишь Ардион замахнулся, Сино Валь Дор, появившись в дверях, метнул
что-то, что сверкнув, просвистело в воздухе, и окончило свой полет в горле Ардиона.
Отверженный пошатнулся, выронил меч и рухнул к ногам Кулла, обагряя их кровью из
рассеченной сонной артерии, безмолвно засвидетельствовав, что в число боевых
умений Сино входило и метание ножей. Кулл с недоумением уставился на труп и
мертвые глаза Ардиона ответили ему насмешливым взглядом, как если бы их
обладатель все еще насмехался над ничтожеством царей и изгнанников, заговоров и
законов.

Затем Сино подхватил царя, а комнату заполнили вооруженные люди в одежде
слуг славного дома Валь Доров. Кулл увидел, что маленькая рабыня поддерживает его
с другой стороны.
- Кулл, Кулл, ты не умер? - лицо Валь Дора было очень бледным.
- Еще нет, - хрипло отозвался царь. - Заткните мне эту дырку в левом боку.
Если я помру, то только от нее. Ридондо написал там эпитафию очень острым пером. А
остальные не смертельны. Пока перевяжите меня. Мне осталось еще кое-что сделать.
Они повиновались ему, и когда кровотечение прекратилось, Кулл, хотя и
побледневший от потери крови, почувствовал небольшой прилив сил. Дворец к этому
времени полностью проснулся. Придворные дамы, господа, воины, советники - все
метались вокруг, словно встревоженные пчелы. Собрались Алые Убийцы,
обезумевшие от ярости, поскольку в час опасности их царя спасли другие. Что же до
молодого начальника стражи, охранявшей двери спального покоя, то он улизнул под
шумок и не был обнаружен ни тогда, ни позже, хотя впоследствии его долго
разыскивали.
Кулл, по-прежнему упрямо держась на ногах, сжимая свой окровавленный топор в
одной руке, а другой опираясь на плечо Сино, обратился к ломавшему руки Ту и
приказал: - Принеси мне таблицу, на которой высечен этот закон о рабах.
- Но, владыка царь...
- Делай, что я говорю! - взревел Кулл, поднимая топор, и Ту поспешил
повиноваться.
Пока он ждал, и дворцовые женщины хлопотали вокруг него, перевязывая ему
раны и тщетно пытаясь разжать железные пальцы, сомкнувшиеся на окровавленной
рукояти топора, Кулл внимал сбивчивому рассказу Сино.
- Ала услышала, как Каанууб и Дукалон говорят о своих замыслах. Она
спряталась в маленьком чулане, чтобы поплакать над своими... нашими бедами, а тут
явился Каанууб, собиравшийся в свое загородное поместье. Он трясся от страха при
мысли, что их планы могут сорваться, и заставил Дукалона оговорить все детали
заговора еще раз до его отъезда, дабы он уверился, что ничего не может сорваться. Он
не уехал до позднего вечера, и только тогда Але удалось выбраться и прибежать ко
мне. Но от городского дома Дукалонов до дома Валь Доров далеко, и девушка не
может быстро пройти такой путь пешком. И хотя я собрал своих людей и тут же
бросился сюда, мы чуть не опоздали.
Кулл прикоснулся к его плечу.
- Я не забуду этого.
Тут появился Ту с таблицей закона и почтительно положил ее на стол.
Кулл жестом удалил всех, кто стоял рядом с ним, и остался один.
- Слушай, народ Валузии! - воскликнул он, из последних сил пытаясь
удержаться на ногах. - Вот я стою здесь - ваш царь. Я изранен почти до смерти, но я
выживал и с худшими ранами.
Слушайте! Я устал от всего этого. Я не царь, я раб! Я связан вашими
бесчисленными законами! Я не могу ни наказать злодеев, ни вознаградить моих
друзей, следуя этим законам, обычаям, традициям. Клянусь Валкой, я стану царем на
деле, а не только по названию.
Вот стоят двое, спасшие мою жизнь. Отныне они вольны пожениться, если захотят
того!
Тут Сино и Ала с радостным криком кинулись друг другу в объятия.
- Но закон! - возопил Ту.
- Я - закон! - взревел Кулл, замахнувшись топором. Лезвие, сверкнув, упало, и
каменная таблица разлетелась на сотни осколков. Люди в ужасе заломили руки, молча
ожидая, что на них рухнут небеса.
Кулл отступил, сверкнув глазами. Вся комната качалась перед его затуманенным
взором.
- Я - царь, государство и закон! - прорычал он, схватил похожий на жезл
скипетр, лежавший рядом и, разломив его пополам, отшвырнул обломки.
- Вот что будет моим скипетром! - вскричал Кулл, взмахнув окровавленным
топором. Багряные капли окропили придворных. Одной рукой царь ухватил узкий
обруч короны и вновь прислонился к стене. Лишь это удержало его от падения, но в
его руках еще таилась сила льва.
- Я стану либо царем, либо трупом! - проревел он и мышцы его вздулись узлами,
а глаза страшно блеснули. - Если вам не нравится мое правление - подходите и
отберите у меня эту корону!
Сжимая левой рукой корону, он вознес над ней правой грозный топор.
- Сим топором я правлю! Он - мой скипетр! Я сражался и потел не для того,
чтобы быть кукольным царьком, каким бы вы хотели меня видеть, и править повашему.
Теперь я буду править по-своему. Не хотите сражаться - повинуйтесь.
Справедливые законы останутся неизменными, а те, что пережили свое время, я
уничтожу, как уничтожил вот этот. Я - царь!!
Побледневшие аристократы и испуганные женщины медленно преклонили колени,
склонившись в страхе и почтении перед обагренным кровью гигантом, высившимся
над ними с горящими глазами.
- Я - царь!

---

Роберт Говард
"Царь Кулл"
Удар гонга
"The striking of the gong"

Где-то в горячей красной тьме возникло биение. Пульсирующая каденция,
беззвучная, но ощутимая, росла и ширилась в недвижном воздухе. Человек
пошевелился, слепо пошарил вокруг себя руками и сел. Сперва ему показалось, что его
качают плавные волны черного океана, поднимая и опуская монотонной чередой, что
было ему почему-то неприятно. Он ощущал пульсацию и дрожь воздуха, и начал
двигать руками словно пловец, пытаясь обороть эти ускользающие волны. Но вот
дрожал ли воздух вокруг него, или в его голове? Этого он определить не мог, и у него
родилась безумная мысль - уж не заперт ли он в своем собственном черепе?
Пульсация ослабла, сошлась к своему центру, и он сжал руками раскалывающуюся
от боли голову, попытавшись вспомнить. Вспомнить что?
- Странно... - пробормотал он. - Кто я или что я? И где? Что случилось, и
почему я здесь? Может быть, я всегда был тут?
Он поднялся на ноги и попытался оглядеться по сторонам. Кругом царила полная
тьма. Он напряг глаза, но не увидел ни проблеска света. Тогда он пошел, поминутно
останавливаясь и вытянув перед собой руки, в поисках света, столь же инстинктивных,
сколь поиски света пробивающимся ростком.
- Это наверняка не все, - задумчиво прошептал он. - Должно быть что-то еще
- а что отлично от всего этого? Свет! Я знаю - я помню Свет, хоть и не помню, что
он такое. Очевидно, я знал иной мир, нежели этот.
Вдали возникло слабое сероватое сияние. Он побежал к нему. Сияние ширилось,
пока ему не стало казаться, что он движется по длинному и все время
расширяющемуся коридору. Затем он внезапно вырвался в тусклый звездный свет и
ощутил лицом холодный ветер.
- Это и есть свет, - пробормотал он. - Но и это еще не все.
У него появилось ощущение, что он находится на огромной высоте. Высоко над
его головой, вровень с его глазами и под ним горели среди величественного сверкания
космического океана огромные звезды. Он задумчиво нахмурился, глядя на них.
Тут он ощутил, что он уже не один. Высокая смутная фигура слабо обрисовалась
перед ним в звездном свете. Его рука инстинктивно метнулась к левому бедру, но тут
же упала. Он был наг и безоружен.
Фигура приблизилась и он увидел, что то был человек, по всей видимости
глубокий старец, хотя черты лица в слабом свете казались расплывчатыми и
обманчивыми.
- Ты новичок здесь? - вопросила эта фигура глубоким ясным голосом, похожим
на звон нефритового гонга. И при звуке этого голоса в мозг услышавшего его человека
тонкой струйкой начала возвращаться память.
Он задумчиво потер подбородок.
- Теперь я вспомнил, - промолвил он. - Я - Кулл, царь Валузии. Но что я тут
делаю, безоружный и раздетый?
- Никто ничего не может пронести с собой сквозь Врата, - отозвался другой
загадочно. - Подумай, Кулл из Валузии, разве ты не помнишь, как ты явился сюда?
- Я стоял у входа в залу совета, - протянул Кулл, припоминая. - Страж на
наружной башне как раз ударил в гонг, чтобы отметить истекший час. И тут внезапно
звук этого гонга превратился в яростный поток сотрясающего все звука. Все
потемнело, и у меня перед глазами на миг вспыхнули красные искры. А потом я
проснулся в пещере или каком-то коридоре и уже ничего не помнил.
- Ты прошел Врата. При этом всегда видишь одну лишь тьму.
- Значит я мертв? Клянусь Валкой, должно быть какой-нибудь враг затаился за
колоннами дворца и покончил со мной, когда я говорил с Брулом, пиктским воином.
- Я не сказал, что ты умер, - отозвалась смутная фигура. - Быть может, Врата
еще не полностью затворились. Такое бывало.
- Но что это за место? Рай или Ад? Это не тот мир, который я знал с рождения. И
эти звезды - я никогда не видел их прежде. Эти созвездия могущественней и ярче,
чем те, которые я знал при жизни.
- Есть миры за мирами, вселенные внутри и вне вселенных, - ответил старец. -
Ты на иной планете, чем та, на которой был рожден. Ты в иной вселенной и наверняка
в ином измерении.
- Тогда я точно помер.
- Что суть смерть, если не переход из вечности в вечность, не переправа через
космический океан?
- Если так, то во имя Валки, где же я? - взревел Кулл, терпение которого
наконец истощилось.
- Твой разум варвара цепляется за приметы вещественности, - медленно ответил
другой. - Имеет ли значение, где ты, мертв ли ты, как ты это называешь? Ты лишь
часть великого океана жизни, омывающего все берега, и ты столь же принадлежишь к
одному месту, как и к любому другому, и наверняка стремишься к источнику всего
сущего, порождающему все живое. И потому ты привязан к вечной жизни столь же
надежно как дерево, скала, птица или целый мир. И ты еще называешь расставание со
своей крохотной планетой, разлуку со своей вещественной формой - смертью!
- Но я по-прежнему обладаю телом.
- Я не сказал, что ты мертв, как ты именуешь это. Что до этого, ты можешь попрежнему
существовать в своем маленьком мире, насколько я могу судить.
Существуют миры внутри миров, вселенные во вселенных. Существуют вещи слишком
маленькие и слишком огромные для человеческого разумения. Каждый камушек на
побережьи Валузии содержит в себе бесчисленные вселенные, и сам по себе, как целое,
является частью великого плана всех вселенных, точно так же, как целое солнце,
известное тебе. Твоя вселенная, Кулл из Валузии, может быть камушком на побережьи
великого царства.

Ты сбросил оковы, которыми ограничивала нас плоть. Ты можешь быть во
вселенной, образующей драгоценный камень на твоей царской мантии, а возможно,
что та вселенная, которую ты знал, может оказаться паутинкой, лежащей на траве у
твоих ног. Говорю тебе, время и пространство относительны, и на самом деле не
существуют.
- А ты, конечно, бог? - спросил с любопытством Кулл.
- Одно лишь накопление знаний и постижение мудрости еще не делает богом, -
нетерпеливо ответил другой. - Гдяди!
Призрачная рука указала жестом на огромные сверкающие драгоценности, которые
были звездами.
Кулл посмотрел и увидел, что они быстро изменяются. Они были в постоянном
движении, непрерывно менялся их узор и этому не было конца.
- "Всевечные" звезды изменяются в своем собственном времени, столь же
быстро, как возвышаются и приходят в ничтожество народы. Даже сейчас, пока мы
смотрим, на этих планетах из первичной слизи возникают разумные существа,
восходят долгим медленным путем к высотам культуры и знаний и гибнут вместе со
своими умирающими мирами. Все суть жизни и частицы жизни. Для них это кажется
миллионами лет, для нас всего лишь мигом. Все суть жизнь
Кулл завороженно следил, как огромные звезды и величественные созвездия
вспыхивали, тускнели и исчезали, в то время, как другие, столь же яркие, возникали на
их местах, чтобы в свою очередь исчезнуть.
Затем внезапно горячая красная тьма вновь охватила его, затмив все звезды.
Словно сквозь плотный туман он услышал знакомый слабый звук.
Он стоял на ногах, пошатываясь. Он увидел солнечный свет, высокие мраморные
колонны и стены дворца и занавеси на широких окнах, превращавшие лучи солнца в
расплавленное золото. Неуверенным движением он быстро ощупал свое тело,
обнаружив облегающие его одеяния и меч у бедра. Он был покрыт кровью. Красная
струйка текла по его голове из неглубокого пореза. Но большая часть крови на нем и
его одеждах не принадлежала ему. У его ног в ужасной алой луже лежало то, что было
человеком. Услышанный им звук затихал, рождая отголоски, замиравшие вдали.
- Брул, что это? Что случилось? Где я был?
- Ты едва не отправился во владения старого Владыки Смерти, - отозвался пикт
с невеселой ухмылкой, вытирая от крови клинок своего меча. - Этот шпион
притаился за колонной и набросился на тебя, словно леопард, когда ты обернулся в
дверях, чтобы поговорить со мной. Кто бы ни жаждал твоей гибели, но этот человек
должен был обладать огромной властью, дабы послать человека на верную смерть. Не
вывернись меч в его руке и не придись удар вскользь, а не прямо, ты валялся бы сейчас
с расколотым черепом, а не стоял тут, обескураженный простой царапиной!
- Но ведь прошли часы... - пробормотал Кулл.
Брул рассмеялся.
- Твой разум все еще затуманен, владыка царь. С того мгновения, как он бросился
на тебя и ты рухнул, до того, как я пронзил ему сердце, никто не успел бы пересчитать
пальцы одной руки. А за то время, что ты лежал в своей и его крови, не успел бы
перечесть пальцы обеих. Видишь, Ту еще не вернулся с бинтами, а он побежал за ними
в тот миг, как ты свалился без памяти.
- Да, ты прав, - отозвался Кулл. - Не понимаю этого, но как раз перед тем, как
мне был нанесен удар, я услышал гонг, отбивающий час, и он все еще звенел, когда я
очнулся.
Брул! Не существует ни времени, ни пространства, ибо я совершил самое долгое в
жизни странствие и прожил несчетные миллионы лет, пока звучал удар гонга!
Роберт Говард
"Царь Кулл"
Мечи Пурпурного Царства
"Swords of the purple kingdom"
I. Валузия строит козни
Зловещая тишина саваном окутала древний город Валузию. Пурпурные башни и
золотые шпили дрожали в мутном жарком мареве. Сонную тишину на широких,
мощеных булыжником улицах не нарушал стук копыт, а редкие пешеходы спешили
поскорей укрыться за дверьми. Город казался царством призраков.
Кулл, царь Валузии, сидел в своих покоях и, откинув тонкие занавеси, смотрел
через окно во двор с искрящимися фонтанами и аккуратно подстриженными кустами и
деревьями, на пустые окна домов, возвышающихся за высокой стеной.
- Вся Валузия строит козни у меня за спиной, Брул, - проворчал он.
Его собеседник, мускулистый смуглолицый воин среднего роста мрачно
ухмыльнулся:
- Ты слишком подозрителен, Кулл. Просто жара разогнала народ по домам - и
только.
- Нет-нет, что-то затевается, - повторил Кулл, высокий могучий варвар с
истинно бойцовской статью: широкие плечи, мощная грудная клетка, узкие бедра. Изпод
густых черных бровей поблескивали холодные серые глаза. Черты лица сразу
выдавали его происхождение, - Кулл-узурпатор был родом из Атлантиды.
- Ну и пусть себе интригует. Этот народ склонен к козням и заговорам,
независимо от того, кто удерживает трон. Не обращай внимания.

- Нет, - гигант нахмурил брови. - Я чужак. Первый и единственный варвар от
начала времен, который занял валузийский трон. Пока я был военачальником в их
армии, они сквозь пальцы смотрели на то, что я родился не в Валузии. Но теперь то и
дело тычут мне моим происхождением.
- Тебе-то что? Я тоже чужак. Сегодня Валузией правят чужеземцы, раз уж ее
собственный народ слишком слаб и не способен на это. Атлант сидит на ее троне,
спину ему прикрывают пикты - самые давние и могущественные союзники империи;
ее двор полон иностранцев, армии состоят из варваров-наемников, - даже Алые
Убийцы, даром что валузийцы, считают себя отпрысками горцев.
Кулл раздраженно передернул плечами:
- Мне известны настроения в народе и то, с каким отвращением и ненавистью
относятся влиятельные старинные семейства к происходящему. Почему, Брул? Когда
правил Борна, коренной валузиец и прямой наследник многовековой династии,
империи приходилось куда хуже, чем при моем правлении. Такова цена, которую
нации приходится платить за разложение и упадок. В один прекрасный день в такой
стране появляются сильные чужеземцы и захватывают власть. Я, по крайней мере,
создал армию, организовал полки наемников и вернул Валузии ее былое величие и
авторитет. Разве не лучше иметь одного варвара сидящим на троне, чем сотню тысяч,
разъезжающих по городским улицам с руками по локоть в крови? А ведь так бы сейчас
и было, останься на престоле царь Борна. Царство было расколото на части под его
пятой, враги угрожали со всех сторон, язычники-грондарцы уже готовились к набегу
невиданной ранее силы... Да! Я голыми руками прикончил Борна в ту безумную ночь.
После этого у меня появилось немало врагов, но зато всего за полгода я искоренил
анархию и загасил все попытки бунта, сплотил народ воедино, сломал спину
тройственному Союзу, сокрушил мощь грондарцев. А теперь Валузия дремлет в мире и
покое, а между снами строит против меня заговоры. За время моего правления ни разу
не случилось голода. Амбары ломятся от зерна, торговые суда ходят тяжело груженые
товаром, кошельки торговцев полны, народ разжирел - но люди по-прежнему ропщут
и проклинают, и плюют на мою тень. Чего им не хватает?
Пикт оскалился и разразился горьким смехом:
- Еще одного Борна, вот чего! Кровавого тирана! Забудь ты об их
неблагодарности. Не для их удовольствия ты захватывал трон и не им в угоду
удерживаешь его. Осуществилась мечта твоей жизни. Ты прочно воссел на великом
престоле. Пусть себе ворчат и строят козни. Ты - царь.
- Я царь этого пурпурного царства, - мрачно кивнул Кулл. - И до той поры,
пока не оборвется мое дыхание и дух мой не отправится вниз по долгой тенистой
дороге в страну мертвых, я останусь царем! Ну что там еще?
Перед ним в глубоком поклоне склонился раб:
- Налисса, наследница великого дома бора-Баллин, испрашивает аудиенции, Ваше
Величество.
Тень набежала на лицо царя:
- Опять мольбы насчет амурных дел, - со вздохом сказал он Брулу, - наверно,
тебе лучше уйти.
После царь Кулл велел рабу:
- Пусть войдет.
Кулл сидел в кресле, обитом бархатом, и смотрел на Налиссу. Было ей около
девятнадцати лет и, одетая дорого и строго по моде знатных дам Валузии, она
представляла собой поистине восхитительное зрелище, чего не мог не признать даже
царь-варвар. Благодаря многочисленным ваннам в молоке и вине кожа аристократки
отличалась удивительной белизной. Изящный рисунок бровей, нежный румянец щек,
полные яркие губы. Картину дополняла корона вьющихся черных волос, охваченных
золотой лентой.
Встав на колени у ног царя, Налисса взяла его огрубевшие от рукояти меча пальцы
в свои мягкие ладони и взглянула ему в глаза снизу вверх просяще и вызывающе.
Подобно многим другим мужчинам, Кулл не любил смотреть в глаза Налиссе, зная об
их тайной власти. Знала о ней и сама девушка, но в силу своей юности еще не
представляла ее истинных размеров. Царь же, искушенный в вопросах
взаимоотношений мужчин и женщин, с некоторым беспокойством осознавал, каким
могущество и влиянием станет пользоваться Налисса при дворе, достигнув зрелости.
- Ваше Величество, - тоном ребенка, выпрашивающего игрушку, обратилась к
нему девушка, - пожалуйста, дайте мне разрешение на брак с Далгаром из Фарсуна.
Он стал гражданином Валузии, пользуется расположением при дворе. Почему же...
- Я уже говорил тебе, - терпеливо отвечал Кулл, - мне все равно, будет ли
твоим супругом Далгар или Брул... Да хоть сам дьявол! Но твой отец против этого
брака с фарсунианским искателем приключений и...
- Вы ведь можете повлиять на него! - выкрикнула она.
- Дом бора-Баллин я числю среди своих вернейших сторонников, - сказал
атлант, - а твоего отца, Мурома бора-Баллин, считаю своим ближайшим другом. Он
помог мне, еще когда я был одиноким бесправным гладиатором. Поддерживал
деньгами меня - простого солдата и принял мою сторону, когда я боролся за трон. И
потому для меня принуждать его делать то, чему он столь откровенно противится,
вмешиваться в его семейные дела все равно, что вредить собственной правой руке.

Налисса не знала, что некоторые мужчины могут быть неподвластны женским
чарам. И она принялась упрашивать и капризно надувать губы, молить и плакать. Она
целовала Куллу руки, рыдала у него на груди, убеждала, присев на его колено, к
вящему смущению царя. Все напрасно. - Кулл был полон искреннего сочувствия, но
непреклонен. На все ее призывы и мольбы у него был один ответ: это не его дело, ее
отец лучше знает, что ей нужно, а потому он, Кулл, не собирается встревать в их
семейные дела.
Наконец Налисса сдалась и покинула зал, повесив голову и еле волоча ноги. Едва
выйдя из царских покоев, она нос к носу столкнулась с отцом. Муром бора-Баллин,
догадывающийся о целях ее визита к царю, не сказал дочери ни слова, но брошенный
им исподлобья взгляд красноречиво свидетельствовал о грядущем наказании. Девушка
с несчастным видом забралась в свой паланкин. Бремя ее горя казалось невыносимым.
Но скоро наследственная твердость характера взяла свое, в темных глазах затеплился
огонек бунта. Она отдала короткий приказ и рабы подхватили носилки.
Тем временем граф Муром предстал перед царем. Черты его застыли маской
формальной почтительности. Царь заметил это выражение и ощутил болезненный укол
в сердце. Он привык к церемонности и холодности, сохраняющейся между ним и
большинством подданных и союзников, за исключением, пожалуй, пикта Брула и
посла Ка-ну, но для графа Мурома эта преднамеренная, искусственная официальность
была необычна, хотя Куллу была известна ее причина.
- Твоя дочь приходила сюда, граф, - сказал Кулл прямо.
- Да, Ваше Величество, - тон Мурома был бесстрастным и исполненным
уважения.
- Ты, вероятно, знаешь, зачем... Она рвется замуж за Далгара.
Граф коротко кивнул головой:
- Если Ваше Величество желает, ему достаточно сказать только слово, - лицо
графа окаменело.
Кулл, уязвленный, вскочил с трона, пронесся через все помещение к окну и снова
уставился на свою сонную столицу, потом, не оборачиваясь, сказал:
- Даже за половину своего царства я не стал бы влезать в твои семейные дела или
заставлять принимать неприятные для тебя решения.
Граф тут же оказался рядом с ним. Вся его официальность испарилась неведомо
куда, а сияющие глаза казались красноречивее любых слов.
- Прости, Кулл, я был несправедлив к тебе в своих мыслях. Я должен был знать...
Он сделал движение, чтобы встать на колени, но царь удержал его. Кулл
улыбнулся:
- Будь покоен, граф, твои семейные проблемы касаются тебя одного. Я не хочу
мешать и не могу помочь. Напротив, я сам хочу просить тебя о помощи. - Зреет
заговор. Это просто носится в воздухе. Я чую опасность, как в далекой юности
чувствовал близость тигра в лесной чаще или змеи - в высокой траве.
- Мои шпионы прочешут весь город, мой царь, - глаза графа загорелись. -
Народ ропщет при любом правителе и никогда не бывает доволен тем, что имеет. Но
недавно я побывал в посольстве у Ка-ну и он просил предупредить тебя о влиянии
извне и иностранных деньгах, появившихся в городе в большом количестве. Ничего
определенного ему не известно, но его пиктам удалось выудить кое-какую
информацию у подвыпившего слуги верулианского посла, - смутные намеки на некий
переворот, затеваемый его хозяевами.
- Верулианское вероломство давно стало притчей во языцех, - хмуро буркнул
Кулл. - Но Джен Дала, посол Верулии, слывет человеком чести.
- Фигура посла - всегда лишь парадный фасад, и чем меньше он знает о планах
власть предержащих его страны, тем лучшим прикрытием для их грязных делишек
является.
- Чего же добивается Верулия? - спросил Кулл.
- Гомла, дальний родственник царя Борна, укрылся в Верулии, когда ты сверг
старую династию. После твоей смерти Валузия тут же распадется на части, армия
будет дезорганизована, союзники - за исключением, может быть, пиктов - поспешат
предать, наемники, которых ты один способен держать в узде, немедля повернут
против Валузии и она станет легкой добычей для любой державы, достаточно сильной,
чтобы выступить против нее. Тогда Гомла приведет врагов и верулианская марионетка
утвердится на престоле Валузии.
- Понятно, - проворчал Кулл. - От меня куда больше пользы в битве, чем на
совете... Итак, во-первых нужно ее устранить, верно?
- Да, мой царь.
- Ничего, в конце концов мы выкорчуем эти ростки державных амбиций, - царь
улыбался, пальцы его поглаживали рукоять огромного меча, с которым он никогда не
расставался.
- Ту, верховный канцлер, и Дондал, его племянник, - к царю! - провозгласил
раб и в зал вошли двое мужчин.
Главный сановник царства, Ту был представительным, среднего роста мужчиной,
едва перешагнувшим рубеж, отделяющий зрелость от старости. Он выглядел скорее
торговцем, нежели главой царского Совета: жидкие волосы, вытянутое лицо, в глазах
извечная подозрительность. Годы и положение легли тяжелым бременем на его плечи.
Рожденный среди плебеев, он пробил себе дорогу наверх благодаря врожденному уму,
хитрости и умению плести интриги. Он пережил трех царей и теперь состоял при
Кулле, служа ему верой и правдой. Главное достоинство его племянника Дондала,
стройного щеголеватого юнца с приятной улыбкой и проницательными темными
глазами, состояло в умении наблюдать и держать язык за зубами, благодаря чему он
был вхож в места, появления в которых даже близкое родство с Ту не могло бы
обеспечить.

- Всего лишь одно небольшое государственное дело, Ваше Величество, - сказал
Ту, - ваша резолюция на проекте создания нового порта на западном побережье. Вот
здесь нужна ваша подпись.
Кулл подписал бумагу. Ту вытащил из-за пазухи перстень-печатку, что висел у него
на шее на тонкой цепочке (царскую печать) и скрепил ею документ. Не было в мире
другого кольца, подобного этому, и Ту, не снимая, носил его на шее и в часы сна, и
бодрствуя. И кроме тех, кто находился в эту минуту в царском чертоге, не нашлось бы
и четырех человек на всем белом свете, ведающих, где хранится печать.

---

II. Таинственное нападение
Безмятежный день почти незаметно перетек в безмятежную тихую ночь. Луна еще
не вскарабкалась на вершину небосклона и маленькие серебряные звезды мерцали елееле,
будто их свет с трудом пробивался сквозь плотную пелену зноя, поднимающегося
от земли. По пустынной улице глухо застучали копыта одинокой лошади. Если за
дорогой и наблюдали глаза из черных провалов окон, то внешне ничто не выдавало
того, что Далгар из Фарсуна, едущий через ночь и тишину, был кем-то замечен.
Юный фарсунец был в полном боевом облачении: гибкое тело атлета прикрывала
кольчуга с металлическим нагрудником, голову венчал островерхий шлем-морион, с
пояса свешивался длинный узкий меч, рукоять которого была отделана драгоценными
каменьями. Поверх одетой сталью груди колыхался несколько легкомысленный шарф
с изображением алой розы, что, впрочем, никак не умаляло мужественности статного
юного воина.
Он ехал, держа в руке помятый лист бумаги и вглядываясь в написанные на нем повалузийски
строки: "Возлюбленный мой, встречаемся в полночь в Проклятых садах,
что за городской стеной. Мы упорхнем вместе".
Как драматично. Далгар слегка улыбнулся, дочитав записку. Что ж, некоторая
мелодраматичность вполне простительна юной влюбленной девушке. Послание
тронуло его. К восходу солнца он и его будущая невеста пересекут границу с Верулией,
и пусть тогда бушует граф Муром бора-Баллин, пусть хоть вся валузийская армия идет
по их следу, - они уже будут в безопасности. Он чувствовал себя возвышенно и
романтично, душу так и распирало от неутолимой жажды героического, столь
свойственной молодости. До полуночи оставалось еще более часа, но он все подгонял
коня железными шпорами и озирался по сторонам, ища возможности сократить путь
по узким темным проулкам.
"...И серебро Луны пролилось мне на грудь", - напевал он про себя зажигательные
любовные песни безумного поэта Ридондо, жившего и умершего давным-давно; как
вдруг лошадь его, громко всхрапнув, испуганно шарахнулась в сторону. - У грязной
подворотни шевелилась и стонала бесформенная темная масса.
Вытянув из ножен меч, Далгар соскользнул с седла и приблизился к стенающему
существу. Лишь близко склонившись над ним, юноша смог разобрать очертания
человеческого тела и, подхватив под мышки, выволок тело на более-менее освещенное
место. Руки его угодили во что-то теплое и липкое.
Человек был стар, судя по его редким волосам и пробивающейся в спутанной
бороде седине, и одет в лохмотья нищего, но, даже несмотря на ночную тьму, Далгар
разглядел, что руки его были мягкими и белыми под покрывающим их слоем грязи. Из
засорившейся рваной раны на голове сочилась кровь, глаза старика закрыты. Время от
времени незнакомец принимался громко стонать.
Далгар оторвал лоскут от своего шарфа, чтобы промокнуть рану, и когда стал
делать это, кольцо на его пальце случайно запуталось в нечесанной бороде. Он
нетерпеливо дернул рукой и... борода с легкостью оторвалась, оголив гладко выбритое
лицо человека средних лет. Далгар непроизвольно вскрикнул и отпрянул, потом
вскочил на ноги и замер, ошарашенный и сбитый с толку, уставясь на стонущего
загримированного мужчину. И тут грохот копыт по булыжнику улицы вернул его к
реальности.
Ориентируясь по звуку, юноша бросился наперерез всаднику. Тот резко осадил
коня и молниеносным движением выхватил меч. Сноп искр брызнул из-под стальных
подков поднявшегося на дыбы рысака.
- Что еще за..? А, это ты, Далгар.
- Брул! - закричал юный фарсунец, - скорее! Верховный канцлер Ту лежит на
той стороне улицы без сознания, - а может, уже и мертвый!
Пикт в мгновение ока слетел с коня, клинок сверкнул в его руке. Перебросив
поводья через голову лошади, он оставил животное стоять недвижной статуей, а сам
бегом припустил за Далгаром. Вдвоем они приподняли раненого канцлера и Брул
наскоро осмотрел его.
- Череп, вроде, цел, - проворчал пикт, - хотя уверенно не скажу, конечно. Он
был уже без бороды, когда ты нашел его?
- Нет, это я случайно потянул за нее...
- Тогда, похоже, это работа какого-то головореза, не признавшего его. Я
предпочитаю думать так, потому что, если сразивший его человек представлял себе,
кто перед ним, значит, в Валузии зреет черная измена. А ведь я предупреждал его, что
эти переодевания и блуждание по городу не доведут до добра. Но разве убедишь в чемнибудь
канцлера? Он утверждал, что таким образом может узнавать обо всем, что
происходит, "держать палец на пульсе империи", так он говорил.

- Но если это были разбойники, - удивился Далгар, - почему же его не
ограбили? Вот его кошелек, в нем осталось несколько медяков. Да и кому придет в
голову грабить нищего?
Копьебой выругался.
- Верно. Но кто, во имя Валки, мог знать, что это - Ту? Он никогда не принимал
одного и того же обличья дважды, и помогали ему с этим лишь Дондал и доверенный
раб. И чего добивался тот, кто оглушил его? Валка! Да ведь он умрет, пока мы стоим
здесь, болтая. Помоги-ка мне поднять его на лошадь.
С безвольно поникшим в седле канцлером, поддерживаемым стальными руками
Брула, они поскакали по пустынным улицам ко дворцу, въехали в ворота, проскакав
мимо изумленного стража и внесли раненого во внутренние покои, положили на ложе,
где им занялись рабы и служанки. Скоро канцлер начал приходить в себя, сел и,
обхватив голову, застонал.
Ка-ну, пиктский посол и самый хитрый человек в царстве, склонился к нему:
- Ту! Кто напал на тебя?
- Не знаю, - отвечал канцлер, еще не вполне очухавшийся. - Я ничего не
помню.
- У тебя были с собой какие-нибудь важные документы?
- Нет.
- Но у тебя что-нибудь отобрали?
Ту неуверенно принялся ощупывать свое одеяние, его замутненные глаза
постепенно прояснялись и вдруг в них вспыхнул огонь внезапного понимания:
- Кольцо! Перстень с царской печатью! Он исчез!
Ка-ну в сердцах выругался:
- Вот что значит носить такие вещи с собой! Я же предупреждал тебя! Быстро -
Брул, Келкор, Далгар, затевается грязное предательство - поспешим в покои царя!
У дверей царской опочивальни стояли на страже десять Алых Убийц, мускулистых
гигантов. На вопрос запыхавшегося Ка-ну они отвечали, что царь отправился отдыхать
час назад или около того, с тех пор никто к нему не входил и из-за двери не
доносилось ни звука.
Ка-ну постучал в дверь. Никакого ответа. Запаниковав, посол толкнул ее. -
Заперто изнутри.
- Ломайте дверь! - закричал он, лицо его побелело, голос звучал неестественно
напряженно.
Двое огромных Алых Убийц всем своим весом обрушились на дверь, но та,
сработанная из прочной древесины дуба и окованная полосами бронзы, устояла. Брул,
растолкав солдат, бросился а дверь с мечом. Под могучими ударами отточенного
клинка полетели во все стороны щепки и кусочки металла. Спустя считанные секунды
Брул вломился в комнату сквозь осыпающиеся обломки дверей и остановился с
приглушенным криком. Заглянув через его плечо, Ка-ну дико впился пальцами в
собственную бороду. Кровать царя пребывала в беспорядке, будто на ней спали, но во
всей комнате не было даже намека на самого государя. Комната была пуста и лишь
открытое окно давало хоть какую-то зацепку к тайне его исчезновения.
- Обыскать весь город! - взревел Ка-ну. - Прочесать улицы! Келкор, подымай
всех Алых Убийц! Брул, собирай своих людей, - возможно, вскоре ты поведешь их на
смерть. Скорее! Далгар...
Но фарсунца не было рядом. Он почел за лучшее исчезнуть, внезапно вспомнив,
что приближается полночь и есть кое-что, имеющее для него куда большую важность,
чем поиски царя, - а именно Налисса бора-Баллин, ожидающая его в Проклятых
Садах, в двух милях за городской стеной.

---

III. Царская печать
В ту ночь Кулл рано удалился на покой. По давно установившейся привычке он на
несколько минут задержался у дверей в опочивальню, чтобы поболтать с охранниками,
его старыми боевыми товарищами, и обменяться воспоминаниями о тех днях, когда он
состоял в рядах Алых Убийц, потом, отпустив слуг, вошел в свои покои и, бросившись
спиной на кровать, приготовился отдыхать. Странное поведение для царственной
особы, без сомнения, но Кулл слишком долго вел суровую жизнь солдата (а до того и
вовсе был членом племени варваров). Он так и не привык к привилегиям,
сопутствующим его теперешнему положению.
Он уже было повернулся потушить свечу, освещающую комнату, как вдруг его
внимание привлек негромкий стук о подоконник затянутого металлическими прутьями
окна. С мечом в руке царь пересек комнату легкой беззвучной поступью большой
пантеры и выглянул наружу. Окно выходило в дворцовый парк, и в слабом свете
мерцающих в ночи звезд он мог видеть очертания кустов и деревьев, слышать плеск
фонтанов. Где-то там, во мраке мерно прохаживались стражники. Все как всегда.
Но было и кое-что, нарушающее обычный порядок вещей. Цепляясь за побеги
покрывающих стену по обе стороны окна ползучих растений, висел маленький, весь
какой-то высохший и сморщенный, человечек, вид которого выдавал
профессионального нищего. Тощие руки и ноги, обезьянье личико, - он казался
совершенно безобидным. Увидев его, Кулл нахмурился:
- Похоже, придется ставить стражу под каждым окном или оборвать эти чертовы
лианы, - сказал царь. - Как ты прошел мимо охранников?
Вместо ответа карлик приложил тонкий палец к окруженным сеткой морщин
губам, призывая к молчанию, потом с обезьянней ловкостью вытащил что-то из-за
пазухи и протянул Куллу сквозь металлические прутья. Царь взял предмет - это
оказался свиток пергамента - развернул его и прочел: "Царь Кулл! Если тебе дороги
твоя жизнь и благополучие царства, следуй за сим проводником к месту, куда он тебя
отведет. Постарайся сделать так, чтобы тебя не увидела охрана - в полках пустила
корни подлая измена и, если ты хочешь сохранить жизнь и трон, действуй точно, как я
говорю. Подателю сего письма можешь полностью доверять". Послание было
подписано "Ту, верховный канцлер Валузии" и скреплено царской печатью.

Кулл еще больше нахмурил брови: все это выглядело весьма подозрительно, но он
узнал руку Ту - у того были кое-какие характерные только для него "фирменные
знаки", вроде особого, почти незаметного завитка в последней букве имени. И к тому
же - оттиск печати, - печати, существующей в единственном экземпляре на всем
белом свете. Кулл вздохнул:
- Что ж, хорошо. Подожди, пока я соберусь, - сказал он нищему.
Одевшись и накинув легкую кольчугу, Кулл вернулся к окну, схватился руками за
два соседних железных прута и напряг могучие мышцы. Он почувствовал, как они
подались и, раздвинув их так, чтобы могли пройти его широкие плечи, выбрался
наружу и соскользнул вниз по побегам вьюна с неменьшей ловкостью и проворством,
чем бродяга за секунду до него.
Присев у основания стены, Кулл ухватил за руку своего спутника:
- Так как же ты миновал стражей? - прошептал он.
- Тому, который остановил меня, я показал знак имперской печати.
- Теперь это едва ли нам подходит, - пробурчал Кулл, - давай за мной. Мне
известен распорядок их дежурства.
В течение последующих двадцати минут они то лежа пережидали за деревом или
кустом, пока пройдет охрана, то быстро ныряли в тень, то украдкой совершали
короткие перебежки. Наконец оба добрались до внешней стены. Царь взял своего
проводника за лодыжки и поднял над головой. Тот ухватился пальцами за верхний
край стены, мигом оседлал ее и протянул руку вниз, чтобы помочь царю. Кулл
пренебрежительным жестом отклонил помощь, отступил на несколько шагов,
разбежался и высоко подпрыгнул, мгновенно очутившись рядом с бродягой,
впечатленным такой демонстрацией невероятной силы и ловкости. Секунду спустя две
на удивление несоответствующие друг другу фигуры спрыгнули по другую сторону и
растворились в ночи.

---

IV. Проклятые сады
Налисса бора-Баллин была напугана и нервничала. Поддерживаемая своей
искренней любовью и большими надеждами, она не раскаивалась в безрассудных
действиях последних нескольких часов, но лишь все сильнее и сильнее желала
прихода ночи и своего милого.
Все оказалось на удивление легко. Она покинула отцовский дом незадолго до
заката, сказав матери, что собирается провести ночь у подруги. На ее счастье,
женщинам в Валузии была предоставлена полная свобода, в отличие от Восточных
империй, где царили допотопные обычаи и женщин держали взаперти в сералях и
домах-тюрьмах. Она беспрепятственно выехала через восточные ворота и направилась
прямиком к Проклятым Садам, располагающимся в двух милях от города. Сады эти
некогда были обителью удовольствий и загородным поместьем одного знатного
вельможи, но постепенно стали распространяться рассказы о мерзком разврате и
жутких ритуалах поклонения дьяволу, творимых там. В конце концов, люди,
доведенные до безумия регулярными исчезновениями детей, обрушились на Сады
разъяренной толпой и повесили вельможу над главным входом его собственного дома.
Прочесывая Сады, они обнаружили там немало вещей, отвратительных и кошмарных
настолько, что язык не поворачивается рассказать о них. В порыве исступления и
ужаса принялись они крушить особняк и летние постройки, деревья и гроты, и стены.
И все же, сложенные из добротного мрамора, многие здания перенесли как ярость
толпы, так и нелегкое испытание временем. Уже несколько столетий стояли они в
запустении. Внутри осыпающихся стен разрослись небольшие джунгли, буйная зелень
скрыла руины от людских взоров.
Налисса подыскала не очень разрушенную беседку, привязала коня и устроилась на
растрескавшемся мраморном полу, приготовившись ждать. Неплохо для начала, -
нежное золото заката залило землю, смягчив и сгладив все очертания, вокруг нее
колыхалось зеленое море с разбросанными тут и там белыми пятнами - остатками
стен и крыш мраморных строений. Но когда тени сгустились и ночь стала вступать в
свои права, Налисса почувствовала себя неуютно. Звезды казались холодными и
ужасающе далекими, ночной ветер порождал странные и страшные шорохи, играл в
высокой траве и ветвях деревьев. Легенды и жуткие истории всплывали в памяти и ей
уже чудились где-то там, за отдающимися в висках ударами неистово бухающего
сердца, шелест невидимых черных крыльев и бормотанье бесовских голосов.
Она страстно молила о том, чтобы скорее наступила полночь. Увидь ее Кулл
сейчас, ему в голову не пришли бы мысли о ее странной власти и большом будущем.
Его глазам предстала бы просто напуганная девочка, нуждающаяся в защите и опеке.
И все же мысль о бегстве так и не возникла в ее сознании.
Даже когда кажется, что время остановилось, оно все-таки продолжает идти
вперед. Слабое свечение в ночи оповестило девушку о восходе луны, значит, полночь
близко. И вдруг до девушки донесся звук, заставивший ее моментально вскочить на
ноги. Где-то в Садах, якобы необитаемых, тишину разорвал крик и бряцание стали, от
которых кровь застыла в жилах. И снова воцарилось безмолвие, удушающее, как саван.

Далгар! Далгар! Имя ударами молота грохотало в смятенном мозгу. Ее любимый,
приехав за ней, пал жертвой кого-то... или чего-то...
Стараясь не шуметь, она покинула свое убежище, прижав руку к рвущемуся из
груди сердцу, и крадучись двинулась по обломкам мощеной дорожки. В давящей
тишине листья пальм тянулись к ней дрожащими пальцами привидений, будто
оживленные неким безымянным злом.
Впереди замаячили руины особняка. И тут, без единого звука, на пути ее выросли
двое мужчин. Девушка попыталась было закричать, но язык ее онемел от ужаса. Она
хотела бежать, но отказали ноги, и, прежде чем она обрела способность двигаться,
один из мужчин, громадный как гора, схватил ее - беспомощную, как крохотный
младенец.
- Женщина, - прорычал он на верулианском языке, который Налисса немного
понимала. - Одолжи мне свой кинжал и я...
- Некогда, - перебил его другой по-валузийски. - Бросим ее к нему, а потом
обоих вместе и прикончим. Придется дождаться Фондара, прежде чем убить его, - он
хочет задать ему несколько вопросов.
- Блажен, кто верует, - прогромыхал гигант-верулианец, по пятам шагая за
своим товарищем. - Не станет он говорить, уверяю тебя. С тех пор, как мы захватили
его, он если и открывает рот, то только чтобы послать нам проклятие.
Налисса, которую позорно тащили под мышкой, тихонько выла от страха. Она
пыталась понять, что происходит. Кто такой этот "он", кого валузийцы собирались
допросить и затем убить? Мысль о том, что это, должно быть, Далгар, вытеснила из ее
сознания все опасения относительно собственной судьбы и наполнила душу дикой,
отчаянной яростью. Девушка бешено забилась в руках верзилы и была тут же наказана
звучной оплеухой. Слезы покатились из ее глаз и крик боли сорвался с ее уст. Вскоре
ее бесцеремонно швырнули в темный дверной проем. Девушка повалилась на что-то
мягкое.
- Может, стоило ее связать? - засомневался здоровяк.
- Зачем? Удрать она не сможет. И Его развязать не сможет тоже. Пошли скорее, у
нас есть еще работенка.
Налисса села и робко огляделась. Она находилась в небольшом грязном
помещении. Пол устилал толстенный слой пыли и обломки мрамора. Часть крыши
отсутствовала и через отверстие внутрь лился лунный свет. В этом скудном свете она
разглядела рядом со стеной контуры человеческой фигуры. Она дернулась. Ужасное
предчувствие заставило ее сильно прикусить нижнюю губу. И тут же с
опустошительным чувством облегчения она поняла, что связанный мужчина был куда
крупнее Далгара. Налисса подобралась к нему и заглянула в лицо. Человек был связан
по рукам и ногам, с кляпом во рту. На нее глянули два серо-стальных холодных глаза.
- Царь Кулл?! Государь! - девушка стиснула кулаками виски. Комната
закружилась перед ее ошеломленным взором, но уже спустя мгновение Налисса
взялась за дело и вскоре ее длинные сильные пальцы освободили пленника от кляпа.
Кулл пошевелил челюстями и принялся ругаться на чем свет стоит, - правда,
бранился он на своем собственном языке. Даже в такой момент царь помнил о
необходимости щадить нежные уши юной дворянки.
- Мой повелитель, как вы оказались здесь? - спросила девушка, заламывая руки.
- То ли мой самый доверенный советник стал предателем, то ли сам я спятил, -
проворчал в ответ гигант. - Ко мне явился бродяга с письмом, написанным почерком
Ту и заверенным царской печатью. Я последовал за ним, как было там указано, через
город и ворота, о существовании которых даже не подозревал. Ворота эти никем не
охраняются и, похоже, о них не знал никто, кроме злоумышленников. У ворот нас
поджидал какой-то тип с лошадьми и мы на полной скорости помчались к этим
чертовым Садам. Подъехали, слезли с коней и я покорно отправился за своим
проводником в разрушенный особняк, как баран на бойню. А стоило мне войти в
дверь, как, откуда ни возьмись, навалился здоровенный детина с сетью. Пока я пытался
освободиться от сети, объявилась целая дюжина прохвостов. Полагаю, мне удалось
немного попортить им настроение. Двое тут же повисли на правой руке, не давая мне
выхватить меч, но я пнул одного в бок и, вероятно, сломал ему ребра и одновременно,
вспоров несколько ячеек сети, достал другого левой рукой с кинжалом. Он умирал
тяжело, испуская дух, кричал как заблудшая душа в аду. Но, видит Валка, их было
слишком много. В конце концов они содрали с меня доспехи, - только тут Налисса
обратила внимание, что на царе лишь набедренная повязка в виде львиной шкуры, -
- и, как видишь, скрутили. Нет-нет, можешь не пытаться - сам дьявол не смог бы
развязать эти узлы. Один из нападавших был моряком. Это он и постарался. А что
такое морские узлы, я узнал еще, когда был гребцом на галере.
- Но что же мне тогда делать? - заплакала девушка.
- Поищи обломок мрамора с острым краем, - попросил Кулл. - Ты должна
будешь перерезать эти веревки.
Девушка отыскала кусок камня, скол которого был острым, как бритва.

- Я боюсь порезать вам кожу, Ваше Величество, - заранее извинилась она,
принимаясь за дело.
- Режь кожу, мясо, кость, только освободи меня поскорей! - прорычал Кулл.
Глаза его сверкали. - Попасться в ловушку! Надо же быть таким слепым идиотом!
Валка, Хонан и Хотат! Ну дайте мне только до вас добраться... Послушай, а как ты
попала сюда?
- Поговорим об этом позднее, - тяжело дыша, отозвалась Налисса. - Нам надо
спешить.
Оба умолкли. В комнате слышался лишь скрип камня по волокнам веревки.
Нежные ладони Налиссы покрылись порезами и обильно кровоточили, но она не
обращала на это внимания. Веревка, прядь за прядью, поддавалась. И все же, когда за
дверью загромыхали тяжелые шаги, она еще не была перерезана до конца.
Налисса замерла.
- Он там, Фондар, в путах и с кляпом в глотке. С ним какая-то валузийская
девчонка, - она шаталась по Садам, когда мы ее поймали.
- Чтобы бродить тут ночью, нужна немалая отвага, - зазвучал другой голос,
надменный и раздражительный, явно принадлежащий человеку, привыкшему
повелевать. - Наверно, она спешила на встречу с каким-то щеголем. Ты...
- Никаких имен. Никаких имен, славнейший Фондар, - вмешался мягкий
вкрадчивый голос валузийца. - Помни о нашем соглашении: пока Гомла не сядет на
трон, я - Человек-в-Маске.
- Да-да, конечно. Ты хорошо поработал этой ночью. Такое, кроме тебя, никому не
под силу, - ведь именно ты придумал, как добыть, и добыл царскую печать, ты смог
состряпать письмо Ту. Кстати, ты убил этого старого недотепу?
- Какая разница? Ему так и так придется умирать, или сегодня или когда Гомла
окажется на троне. Куда важнее то, что в нашей власти находится сам царь.
Кулл ломал голову, пытаясь определить, кому же принадлежит этот, удивительно
знакомый, голос. Да вот еще Фондар... Он помрачнел. Да, видно, высоки в игре ставки,
раз Верулия вынуждена посылать своего лучшего полководца творить грязные
делишки. Царь хорошо знал Фондара, не раз принимал его во дворце.
- Пойди приведи царя, - велел Фондар. - Отведем его в старую комнату пыток
и расспросим о том, о сем.
Дверь отворилась, пропустив только одного человека - верзилу, что захватил
Налиссу, - и закрылась за ним. Он пересек комнату, едва взглянув на девушку,
забившуюся в угол, склонился к связанному царю и взял его за руку и за ногу,
приготовившись вскинуть на плечо и нести. Но в этот момент Кулл одним резким
движением разорвал подпиленные путы и стиснул в тисках стальных рук горло врага.
Громила упал на колени, одной рукой шаря по пальцам, сдавившим его шею,
другой схватившись за кинжал на поясе. Ему удалось наполовину вытянуть кинжал из
ножен, и тут глаза его вылезли из орбит, язык свесился наружу, руки безвольно упали и
верулианец обмяк в руках царя. Кулл одним ужасным резким движением сломал шею
заговорщику и опустил на землю бездыханное тело, вынув из ножен врага меч.
Налисса подхватила кинжал.
Вся схватка продлилась лишь несколько секунд.
- Быстрей! - раздался из-за двери раздраженный окрик Фондара, а Кулл, слегка
пригнувшись, как тигр перед прыжком, стал лихорадочно соображать: число
заговорщиков ему было неизвестно, но он знал, что в настоящий момент их за дверью
всего двое или трое... И прежде, чем в комнату вошли посмотреть, что вызвало
задержку, он принял решение и дальше действовал без промедления.
Он подозвал девушку:
- Как только я выскочу за дверь, выбегай следом и мчись что есть силы вверх по
лестнице, что слева отсюда.
Налисса кивнула. Кулл успокаивающе похлопал по изящному плечу девушки,
повернулся и рывком распахнул дверь.
Люди снаружи, ожидающие гиганта-верулианца с беспомощным царем на плечах,
оказались застигнутыми врасплох. Словно громадный тигр в человеческом обличьи, в
дверях стоял Кулл. Глаза царя сверкали, зубы оскалились в яростном боевом рычании,
в руке он сжимал меч, вращающийся так быстро, что казался в лунном свете
серебряным диском.
Кулл увидел Фондара, двоих солдат-верулианцев и стройного мужчину, лицо
которого было скрыто под черной маской. Мгновение - и он уже оказался среди них,
начав танец смерти. Командир верулианцев пал после первого же удара царя, - голова
его раскололась как орех, не помог даже шлем. Человек-в-Маске, выхватив меч, сделал
выпад и острие его клинка вспороло щеку Кулла. Один из солдат атаковал атланта с
копьем, и ужу в следующую секунду лежал мертвым поперек тела своего вождя.
Оставшийся в живых воин повернулся и бросился бежать, отчаянно взывая к своим
товарищам. Человек-в-Маске шаг за шагом отступал под натиском Кулла, парируя
удары с невероятным мастерством. Царь не оставлял ему ни времени, ни возможности
перейти в атаку, он мог лишь защищаться от урагана свирепых ударов, бьющих словно
молот по наковальне. Казалось, верулианская сталь должна вот-вот неизбежно
расколоть скрытую капюшоном и маской голову, но всегда на ее пути возникал узкий
длинный валузийский клинок, отводя удар в сторону или останавливая его на
расстоянии от кожи, порой не превышающем толщины человеческого волоса, но
достаточном, чтобы остаться в живых.

Кулл увидел бегущих к месту схватки верулианских солдат, услышал звон их
оружия и злобные крики. Они собирались обойти Кулла сзади и затравить его как
крысу. Напоследок яростно рубанув мечом обороняющегося валузийца, Кулл
развернулся и бросился вверх по ступеням лестницы, наверху которой уже стояла
Налисса.
Он выскочил на верхнюю площадку лестницы и остановился. Он и девушка
оказались на чем-то вроде искусственно созданного мыса. Лестница вела вверх, и от
площадки некогда вела и вниз на другую сторону стены, но теперь эта вторая половина
ступеней обвалилась. Кулл понял - они в западне. "Что ж, - подумал царь, - здесь
мы и умрем. Но заберем с собой много врагов".
Верулианцы собрались у основания лестницы под предводительством
таинственного валузийца в маске. Кулл поудобнее обхватил рукоять меча.
Кулл никогда не боялся смерти, не страшился ее и теперь, и если бы не одна
мелочь... Он радовался бы смертельной битве как старому другу. Но рядом с ним
девушка... Взглянув на ее трепещущую фигурку и белое как мел лицо, царь
неожиданно принял решение, поднял руку и прокричал:
- Эй, верулианцы! Вот он я, перед вами. Многие из вас падут прежде, чем я
погибну. Но обещайте мне отпустить девушку, не причиняя ей вреда, и я даже не
подниму руки. Вы сможете зарезать меня как овцу.
Налисса протестующе вскрикнула, а Человек-в-Маске издевательски расхохотался:
- Мы не заключаем сделок с теми, кто уже обречен. Девчонка тоже должна
умереть, и я не даю обещаний, чтобы потом их нарушать. Вперед, солдаты, взять его!
Воины хлынули на ступени черной волной смерти, клинки засверкали в лунном
свете. Один, рослый воин со вскинутым над головою боевым топором, намного
обогнал своих товарищей, - двигаясь гораздо быстрее, чем ожидал Кулл, он в
мгновение ока очутился на площадке. Кулл, не мешкая, бросился ему навстречу и,
поднырнув под опускающийся топор, перехватил левой рукой тяжелое топорище, на
полпути остановив движение смертоносной стали. В то же время царь нанес правой
сокрушительный боковой удар. Меч пробил доспехи, мышцы, кости и позвоночник,
переломившись у самой гарды. Кулл отшвырнул бесполезный обломок и вырвал топор
из судорожно сжатых пальцев умирающего воина, который пошатнулся и обрушился
вниз по лестнице. Кулл злорадно рассмеялся.
Верулианцы остановились в нерешительности, но снизу их неистово подгонял
Человек-в-Маске. Один из солдат закричал:
- Фондар мертв! С чего бы это нам исполнять приказы какого-то валузийца? Там
наверху не человек, а дьявол! Надо спасать свои шкуры!
- Глупцы! - голос человека в маске поднялся до истошного пронзительного
крика. - Разве не ясно, что ради вашей же собственной безопасности надо убить царя?
Если сейчас вы отступите, то он устроит на вас настоящую охоту. Вперед, болваны!
Кто-то из вас погибнет, но лучше нескольким умереть под топором царя, чем всем
сдохнуть на виселице. Я сам убью того, кто отступит! - и он покачал длинным узким
мечом в подтверждение своих слов.
Растерянные, опасаясь гнева своего нового предводителя и понимая, что он прав,
два с лишним десятка воинов снова двинулись в сторону Кулла. Пока они готовились к
решительному натиску, внимание Налиссы привлекло какое-то движение у подножия
стены особняка. От скопища теней внизу отделилась одна тень. Незнакомец стал пообезьяньи
взбираться на отвесную стену, используя как опоры для рук и ног
углубления в покрывающей камень резьбе. Эта сторона здания находилась в тени и
девушка не могла разобрать черт лица человека, тем более что его скрывал массивный
морион.
Ни словом не обмолвившись Куллу, возвышающемуся на краю площадки,
поигрывая топором, девушка скользнула к другому ее краю, обращенному наружу, и
спряталась за обломками, некогда бывшими парапетом. Теперь можно было
разглядеть, что человек облачен в доспехи, но лица его не было видно. Девушка
подняла кинжал. Дыхание участилось. Ее подташнивало. Вот рука в кольчужной
перчатке ухватилась за край, - Налисса быстро и беззвучно, как тигрица, метнулась и
нанесла удар, метя в незащищенное металлом лицо. Оно вдруг попало в полосу
лунного света и Налисса отчаянно закричала, ибо уже не могла отвратить удара
опускающегося лезвия. - В эту краткую долю секунды она узнала в незнакомце своего
возлюбленного, Далгара из Фарсуна.

---

V. Битва на лестнице
Далгар, без лишних церемоний оставив смятенного Ка-ну, вскочил на коня и
поскакал к восточным воротам. Он слышал приказ, отданный Ка-ну - запереть все
ворота и не выпускать никого наружу - и мчался как сумасшедший, чтобы обогнать
посыльного Ка-ну. Ночью всегда было непросто покинуть город, но Далгар знал, что
именно в эту ночь восточные врата не охраняют неподкупные Алые Убийцы, и
рассчитывал подкупить стражу. И тут в самый последний момент ему в голову пришел
новый план.
- Отпирайте! Я немедля должен выехать к верулианской границе! Скорее! Царь
исчез! Пропустите меня!

Видя, что караульный заколебался, он продолжал:
- Да скорей же, болваны! Возможно, государю угрожает смертельная опасность!
Ну!
Далеко за его спиной, в городе зазвучал набат, заставивший его сердце сжаться от
ужаса. То был гулкий голос огромного бронзового Царь-колокола, и в него звонили
только тогда, когда монарх был в серьезной опасности. Гвардейцы у ворот
зашевелились. Они знали Далгара как пользующегося всеобщим расположением при
дворе именитого фарсунского гостя и, поверив его словам, исполнили его волю:
массивные стальные ворота отворились и всадник молнией пронесся сквозь них,
моментально скрывшись в окрестной тьме.
Далгар очень надеялся, что с Куллом не случилось ничего плохого. Этот
грубоватый варвар нравился ему куда больше, чем все жестокие и развращенные
владыки Семи Империй вместе взятые. Он бы охотно поучаствовал в поисках, если бы
имел такую возможность. Но его ожидала Налисса и он опаздывал.
Въехав в Проклятые Сады, молодой дворянин удивился: что-то слишком много
народа в этом обычно уединенном и заброшенном месте. Слышались звон стали, топот
множества ног, яростные крики на иностранном языке. Соскользнув с коня и выхватив
меч, Далгар тихонько прокрался сквозь заросли к руинам особняка. Там его взору
предстала странная картина: на вершине полуразрушенной широкой лестницы стоял
полуголый окровавленный великан, в котором он безошибочно признал царя Валузии.
Рядом с ним замерла девушка... Далгар едва не закричал. Налисса! Ногти впились в
ладони стиснутых в кулаки рук. Кто были те вооруженные люди в темных одеждах,
толпой подымающиеся по ступеням? Не имеет значения. Они собирались убить и
девушку, и Кулла. Далгар слышал, как царь бросил им вызов, предложив свою жизнь в
обмен на жизнь Налиссы, и волна благодарности захлестнула его. Присмотревшись к
зданию, юноша увидел глубокую резьбу, покрывающую его стены, и в следующее
мгновение он уже карабкался вверх, не думая об угрожающей его жизни опасности,
собираясь помочь царю и защитить девушку, которую любил.
Он потерял из виду свою возлюбленную, но все его мысли были только о ней. Их
встреча вышла несколько необычной: ухватившись за край уступа и пытаясь выбраться
на площадку, он вдруг услыхал ее крик и увидел серебристый блеск стального клинка в
руке своей возлюбленной. Резко пригнув голову, он подставил шлем. Кинжал с
треском сломался и в следующий миг обессилевшая Налисса упала ему на руки.
Кулл обернулся на ее крик, вскинув топор, остановился, узнав фарсунца, и
довольно усмехнулся. Теперь царю стало ясно, почему молодые люди оказались здесь.
Верулианцы приостановились, заметив появившегося на площадке нового
человека, потом снова стали прыгать вверх по ступеням, с мечами наголо. Жажда
убийства сверкала в их глазах. Кулл встретил первого противника прямым рубящим
ударом и рассек его череп вместе со шлемом. Тут же плечом к плечу с ним встал
Далгар. Меч его метнулся вперед и пронзил горло врага. Так началась "Битва На
Лестнице", позднее увековеченная певцами и поэтами.
Кулл уже приготовился к смерти и собирался до ее прихода уничтожить как можно
больше врагов. Теперь у него появился шанс уцелеть и победить.
Его оружие описывало смертоносные круги. Каждый удар крушил сталь, кости и
плоть. Кровь била фонтанами. Вся лестница оказалась завалена телами, но солдаты
продолжали наступать, карабкаясь по скорбным останкам своих товарищей. У Далгара
было немного возможностей колоть и резать рядом с таким прирожденным бойцомубийцей,
как Кулл, он понял: лучшее, что он может делать - это прикрывать царя,
который, не защищенный доспехами, в любой момент мог пасть от руки врага.
И Далгар сплел вокруг Кулла паутину стали, используя все свое мастерство в
обращении с мечом. Снова и снова его сверкающий клинок отбивал удары, нацеленные
Куллу в сердце, снова и снова доспехи юноши вставали на пути смертоносных
взмахов, дважды он подставлял свой шлем под удары, предназначающиеся
незащищенной голове царя.
Непросто одновременно защищать и себя и другого. Кулл был залит кровью,
сочащейся из царапин на лице и груди, пореза над виском, укола в бедро и глубокой
раны на левом плече. Удар пики пробил кольчугу Далгара и ранил его в бок, - юноша
почувствовал, что сила его убывает. Еще один безумный натиск врагов, и фарсунец
был опрокинут. Он упал у ног царя и дюжина копий грозила вот-вот оборвать его
жизнь. Со львиным рыком Кулл расчистил лестницу одним могучим взмахом залитого
красным топор, встав над поверженным юношей. Кольцо врагов стало смыкаться...
Внизу загрохотали копыта и Проклятые Сады наводнили всадники-дикари,
воющие как волки в лунную ночь. Лавина стрел со свистом обрушилась на лестницу,
неся смерть нападающим. Те немногие, кого пощадили топор Кулла и поющие стрелы,
бросились вниз по ступеням, где их встретили изогнутые клинки пиктов Брула. Там
они все и полегли, сражаясь до последнего, отчаянные воины-верулианцы,
отправленные на опасное и подлое дело, покинутые своими вождями, обреченные на
бесславие в веках.

Лишь один предатель избежал смерти у подножия лестницы. Человек-в-Маске
бежал, едва заслышав звон подков. Теперь он скакал через Сады на роскошном
жеребце. Он почти достиг остатков внешней стены, когда Брул Копьебой догнал его.
Стоя на каменном выступе, опустив окровавленный топор, смотрел Кулл на их
поединок.
Человек-в-Маске пренебрег испытанной тактикой защиты и бросился на пикта с
безрассудной храбростью человека, которому нечего терять. Они сшиблись: конь с
конем, человек с человеком, клинок с клинком. Оба были великолепными
наездниками, их кони, послушные натяжению поводьев, сжатию коленей,
поворачивались, кружились, вставали на дыбы. Но, несмотря на все маневры, воины не
могли пробить защиту друг друга. В отличие от своих соплеменников, Брул
пользовался таким же прямым тонким валузийским мечом, как у таинственного
незнакомца. По силе, ловкости и быстроте противники не уступали друг другу, и не раз
Кулл стискивал кулаки и прикусывал губу, когда казалось, Брул вот-вот падет. Видно
было, сошлись два прирожденных воина, они кололи, рубили, парировали удары. Но
вот меч Брула рассек воздух, он раскрылся и тут же Человек-в-Маске, вонзив шпоры в
бока лошади, метнулся к нему. Клинок чиркнул по кирасе пикта, Брул отклонился в
сторону. Лошади столкнулись и рухнули в траву, увлекая за собой не прекращающих
боя седоков. И из этой ворочающейся кучи спутанных тел невредимый поднялся лишь
Брул, а Человек-в-Маске остался лежать на земле, пригвожденный мечом пикта.
Кулл словно пробудился от глубокого сна. Пикты вокруг завывали по-волчьи, но
царь поднял руку, призывая к тишине:
- Довольно! Вы герои! Но нужно, чтоб кто-нибудь занялся Далгаром, он серьезно
ранен. А когда закончите с ним, посмотрите заодно и мои царапины. Брул, как ты
нашел меня?
Брул жестом позвал Кулла к тому месту, где остался лежать мертвец в маске.
- Старуха-нищенка видела, как ты карабкался по дворцовой стене и из чистого
любопытства решила посмотреть, куда ты направляешься. Она кралась за вами следом
и видела как вы прошли через забытые древние ворота. Мне оставалось только
проехать от ворот до этих Садов...
- Сними маску, - велел Кулл. - Кто бы это ни был, именно он подделал почерк
Ту, он отобрал у канцлера перстень с печатью и...
Брул сдернул маску.
- ...Дондал! - воскликнул пораженный Кулл. - Племянник Ту! Брул, Ту никогда
не должен узнать об этом. Пусть думает, что Дондал выехал с тобой и погиб, сражаясь
за царя.
Брул выглядел ошеломленным:
- Дондал! Предатель! Почему, во имя Валки? Сколько раз мы вместе напивались
допьяна и отлеживались рядом, спина к спине!
Кулл кивнул.
- Мне тоже нравился Дондал.
Брул обтер свой меч и в сердцах вогнал его в ножны с громким клацаньем.
- Нужда может толкнуть человека на путь предательства, - сказал он уныло. -
Дондал был по уши в долгах, а Ту отличался скупостью. Он Дондалу говорил, что
деньги портят молодых людей. Постепенно Дондал, чтобы продолжать вести светскую
жизнь, стал занимать деньги у ростовщиков, пока не угодил им в лапы. Так что Ту и
есть главный изменник, именно он толкнул мальчишку на путь предательства. Хотел
бы я, чтобы мой клинок проткнул его сердце вместо этого.
Сказав так, пикт отвернулся и с мрачным видом зашагал прочь.
Кулл вернулся к Далгару. Юноша был без сознания, а умелые пальцы пиктов
бинтовали его раны. Потом пришел черед царя и, пока ему промывали и перевязывали
раны, к нему приблизилась Налисса.
- Государь, - она прятала свои изящные маленькие руки, покрытые ссадинами и
запекшейся кровью. - Быть может, вы все же смилостивитесь и снизойдете к моим
мольбам, если... - ее голос дрогнул - ...если Далгар выживет?
Кулл обхватил худенькие плечи и с болью в голосе отвечал:
- Милая, милая девочка! Проси у меня чего хочешь, кроме того, чего я не могу
сделать. Проси половину царства или мою правую руку, - и ты их получишь. Я
попрошу Мурома позволить тебе выйти замуж за Далгара... Я стану умолять его, но не
могу его заставить.
Рослые всадники ехали к ним через Сады, сверкающие доспехи сразу выделяли их
среди скопища полуголых звероватых пиктов. Высокий человек во главе кавалькады
поспешил вперед, подняв забрало шлема.
- Отец!
Муром бора-Баллин прижал дочь к груди, бормоча благодарности богам, и тут же
повернулся к царю:
- Государь! Вы серьезно ранены!
Кулл покачал головой:
- Ничего серьезного. Но вон там лежит тот, кто принял на себя смертельные
удары, предназначавшиеся мне, тот, кто стал моим щитом и моим шлемом. Не будь его
- Валузии нужно было бы подыскивать нового царя.
Муром повернулся к распростертому на траве юноше:
- Далгар! Он мертв?
- Скажем, он недалек от этого, - буркнул смуглокожий жилистый пикт, все еще
трудящийся над юношей. - Но этот парень сделан из стали и при известном уходе
выживет.

- Он явился сюда, чтобы встретиться с твоей дочерью и бежать вместе с ней, -
продолжал Кулл, и Налисса виновато опустила голову, - и увидел, как я сражаюсь за
свою и жизнь его возлюбленной на верхней площадке этой лестницы. Никто не
принуждал его, но он вскарабкался по стене, насмехаясь над смертью и бросился в
битву, встав плечом к плечу со мной - весело, словно прибыл на праздник... А ведь он
даже не мой подданный.
Муром непроизвольно сжимал и разжимал кулаки. И в глазах его были доброта и
тепло, когда он обратился к дочери:
- Налисса, - мягко сказал он, прижимая к себе девушку одетой в сталь рукой, -
ты все еще хочешь замуж за этого безрассудного юнца?
Взгляд девушки был достаточно красноречивым ответом.
- Осторожно подымите его, - проговорил Кулл, - и доставьте во дворец. Там он
получит наилучший...
- Государь, - перебил его Муром, - если позволите, я бы хотел отвезти юношу
в свой замок. Лучшие врачи будут ухаживать за ним, а когда он полностью оправится,
- конечно, если будет на то ваше царское соизволение - мы могли бы отметить это
событие свадьбой.
Налисса вскрикнула от радости, захлопала в ладоши и, расцеловав отца и Кулла,
опрометью бросилась к Далгару.
Муром ласково улыбнулся:
- Ночь крови и ужаса породила радость и счастье.
Варвар, ставший царем, хмыкнул и вскинул на плечо свой иззубренный и
испятнанный кровью топор:
- Такова жизнь, граф. Несчастье одного человека для другого оборачивается
блаженством...
Роберт Говард
"Царь Кулл"
Колдун и воин [неоконченное]
"Wizard and warrior"
Трое мужчин сидели за столом, увлеченные игрой. Через открытое окно доносился
шепот легкого ветерка. Пахло розами, вином и буйно растущей зеленью.
Трое мужчин сидели за столом: один из них был царем, другой - принцем,
наследником древнего именитого рода, третий - вождем воинственного варварского
народа.
- Я выиграл! - радостно промолвил Кулл, царь Валузии, передвинув одну из
фигурок слоновой кости. - Бью своим колдуном твоего воина, Брул.
Пикт кивнул. Он не отличался, подобно царю, гигантским ростом, но был хорошо
сложен, поджар и жилист. Если Кулл был тигром, то Брул - леопардом. Смуглый как все
пикты, он имел начисто лишенное мимики привлекательное лицо, крепкую шею, тяжелые
квадратные плечи, мощную грудную клетку, обвитые жгутами мускулов руки и ноги -
черты, характерные для всех представителей его народа. Но в одном Брул отличался от
своих соплеменников, - если их глаза обычно бывали мерцающе-карими или иссинячерными,
то его очи полыхали глубокой синевой. Видно, когда-то в пиктскую кровь
влилась струя крови кельтов или дикарей Севера, что жили разрозненными группами в
ледяных пещерах близ Полярного Круга.
- Да, Кулл, колдуна одолеть нелегко, - согласился пикт. - Как в этой игре, так и в
настоящей битве. Помню, я однажды едва не лишился жизни, выясняя, кто сильнее -
пиктский колдун моего народа или я. На его стороне были чары, в моих руках - отлично
выкованный клинок...
Брул сделал паузу, чтобы выпить красного вина из кубка, стоящего у его локтя.
- Поведай нам эту историю, Брул, - настойчиво попросил третий игрок, Ронаро,
отпрыск великого дома Атл Воланте - изящный молодой человек с гордо поднятой
головой, лицом интеллектуала и проницательными темными глазами; настоящий
патриций, принадлежащий к элите просвещенной аристократии, которым могла бы
гордиться любая нация. Двое других его товарищей были в этом смысле полной ему
противоположностью. Он родился во дворце, они - один в плетеной хижине, другой в
пещере. Родословная Ронаро насчитывала две тысячи лет и многие поколения герцогов,
принцев, поэтов, государственных мужей и, наконец, царей. Брул мог смутно припомнить
несколько ближайших предков, среди которых были вожди с выбритыми головами,
свирепые воины в боевой раскраске и уборах из перьев, шаманов в масках из бизоньих
черепов и ожерелий из фаланг пальцев, одного-двух островных царьков, правивших
мелкими деревеньками, да парочку легендарных героев, считающихся полубогами за
подвиги или массовые убийства. Кулл и вовсе не знал даже собственных родителей.
Но все трое держали себя как равные, и равенство это было превыше знатности и
происхождения, - равенство аристократии Рода Человеческого. Люди эти были
истинными патрициями, каждый в своем роде. Предки Ронаро были правителями, Брула
- бритоголовыми бойцами, Кулла - могли быть и рабами, и вождями. Но в каждом из
троих мужчин содержался тот загадочный элемент, который выделяет личность из толпы.
- Ну что ж, - глаза Брула заволокло пеленой воспоминаний. - Случилось это в
пору моей юности... Да-да... Тогда я впервые отправился в военный поход, хотя и до того
мне уже случалось убивать людей - в ссорах, на рыбалке и на пирушках, где собиралось
все племя. Но я еще не украсил себя шрамами, отличающими членов клана воинов. - Он
указал на обнаженную грудь, и слушатели увидели три небольших горизонтальных линии
- татуировку, еле различимую на бронзовой от загара коже пикта.

Ронаро смотрел на рассказчика во все глаза. Ах, эти варвары, они с их первобытной
энергией и буйным темпераментом завораживали юного принца. Годы, проведенные в
Валузии в качестве одного из сильнейших союзников империи внешне изменили пикта,
покрыв его легким налетом культуры. Но под этим внешним лоском продолжала бурлить
неприрученная, слепая черная дикость древности. Куда значительнее подобные изменения
затронули Кулла, - некогда воина из Атлантиды, ныне царя Валузии.
- Так вот, Кулл, и ты, Ронаро, - продолжал пикт. - Мы, жители Островов, люди
одного народа и одной крови, но разных племен, каждое с характерными только для него
одного традициями и обычаями. Своим верховным правителем мы признавали Найела с
Татели. Власть его была необременительной. Он не вмешивался во внутренние дела
племен и родов, и даже не взимал, как это делают валузийцы, подати и налоги ни с кого,
кроме кланов, живущих на острове Татель - Нарги, Дано и клана Китобоев. За это он
помогал им, если они начинали войну с другими племенами. Но ни мой клан Борни, ни
другие не платили Найелу дань. Он не вмешивался, когда племена принимались воевать
друг с другом - до тех пор, пока они не задевали интересы тех, с кого он взимал налоги.
Отгремела очередная война, и он становился третейским судьей и его решения считались
окончательными - сколько вернуть захваченных женщин, сколько прислать лодок с
платой за разрушения и пролитую кровь и все такое. А когда лемурийцы, кельты или иной
заморский народ, а то и просто банды безродных грабителей нападали на Острова, он
собирал кланы вместе и отправлял их в бой, заставив забыть о распрях и сражаться
плечом к плечу... Но Найел был не прочь усилить и расширить свою власть и знал, что во
главе своего, очень сильного, клана и при поддержке союзной Валузии он мог бы
покорить одно за другим все островные племена. Но знал он и то, что при этом он
лишился бы мира и покоя до той поры, пока остается в живых хоть один из Борни,
Сунгара или из Волков-Убийц.................
Роберт Говард
"Царь Кулл"
Зеркала Тузун Туна
"The Mirrors of Tuzun Thune"
Край, унылый как стон.
Погружен в вечный сон
Вне пространства и времени он.

---

Даже царями порой овладевает огромная душевная усталость. Тогда золото трона
становится медью, дворцовые шелка - дерюгой. Драгоценности царского венца
начинают поблескивать тускло, словно льды замерзшего моря, речь человеческая
превращается в побрякивание шутовских бубенчиков и появляется ощущение
нереальности окружающего. Даже солнце видится лишь медяшкой в небесах, и не
несет свежести дыхание зеленого океана.
В таком вот настроении и восседал однажды Кулл на троне Валузии. Все
развертывалось перед ним бесконечной, бессмысленной панорамой: мужчины,
женщины, жрецы, события и тени событий. Все, чего он добился, и все, чего желал
достичь. Все возникало и исчезало, словно тени, не оставляя следа в его душе, лишь
принося страшную душевную опустошенность, и все же Кулл не был утомлен. В нем
жило страстное желание того, что было превыше его самого и превыше двора Валузии.
Беспокойство росло в нем, и странные, ослепительные грезы рождались в его душе. По
его приказу явился к нему Брул, Убивающий Копьем, пиктский воин с островов
Запада.
- Владыка царь, ты устал от придворной жизни. Отправимся со мной на моей
галере и поборемся немного с бурными волнами.
- Нет, - Кулл оперся подбородком в задумчивости на свою мощную руку. - Я
пресыщен всем этим, города не привлекают меня и на границах все спокойно. И
больше я не слышу песен морей, которые я слышал в реве прибоя, когда лежал
мальчишкой под сияющим звездами небом на берегах Атлантиды. Нечто странное
происходит со мной и меня сжигает жажда, превыше любой земной жажды. Оставь
меня.
Брул вышел, полный сомнений, оставив царя погруженным в унылые
размышления. И тут к Куллу приблизилась девушка-служанка и прошептала:
- Великий царь, ищи Тузун Туна, чародея. Он владеет тайнами жизни и смерти
звезд в небе и бездн морских.
Кулл глянул на девушку. У нее были волосы, как чистое золото, а ее фиалковые
глаза были странно скошены к вискам. Она была прекрасна, но Куллу не было дела до
ее красоты.
- Тузун Тун, - повторил он. - Кто это?
- Волшебник Древнего Народа. Он живет здесь, в Валузии, у Озера Видений, в
Доме Тысячи Зеркал. Ему все ведомо, владыка царь. Он говорит с мертвыми и ведет
беседы с демонами Погибших Земель.
Кулл поднялся на ноги.
- Я поищу этого фигляра. Но помни: ни слова о том, куда я иду, слышишь?
- Твоя рабыня повинуется тебе, господин, - сказала она, почтительно
опустившись на колени, но когда Кулл повернулся к ней спиной, не ее алых устах
появилась хитрая улыбка, а узкие глаза коварно блестнули.
Кулл пришел к обиталищу Тузун Туна у Озера Видений. Широко простирались
голубые воды этого озера и много роскошных дворцов высилось на его берегах.

Бесчисленное множество прогулочных лодок, украшенных лебедиными крыльями,
лениво скользили по тихой глади, и повсюду звучала тихая музыка.
Дом Тысячи Зеркал был высок и просторен, но ничем особенным не выделялся
среди других. Огромные двери стояли распахнутыми настежь, так что Кулл взошел по
широкой лестнице и вошел в дом, так никого и не встретив по пути. Там, в огромном
покое, чьи стены были сделаны из зеркал, он нашел Тузун Туна, чародея. Человек этот
был стар, как горы Зальгары, кожа была сухой и морщинистой, но холодные серые
глаза горели блеском стали.
- Кулл Валузский, мой дом - твой, - приветствовал он царя, отвешивая поклон
со старомодной учтивостью и жестом приглашая царя опуститься в троноподобное
кресло.
- Я слышал, что ты волшебник, - прямо сказал Кулл, подпирая подбородок
рукой и устремляя мрачный взгляд на стоявшего перед ним человека. - Можешь ты
творить чудеса?
Чародей протянул руку. Его пальцы разжались и сжались, как когти птицы.
- Разве это не чудо, что эта слепая плоть повинуется мысленным приказам моего
мозга? Я хожу, дышу, говорю - и это истинное чудо.
Кулл поразмыслил немного, а затем спросил:
- Можешь ты вызвать демонов?
- Конечно. Я могу вызвать демона более ужасного, чем все обитатель страны
духов - просто ударив тебя по лицу.
Кулл дернулся, затем кивнул.
- Ну а мертвые? Можешь ты говорить с мертвецами?
- Я все время говорю с мертвецами, как говорю сейчас с тобой. Смерть
начинается с рождением, и любой человек начинает умирать в тот миг, когда
появляется на свет. Ты уже мертв, царь Кулл, ибо ты уже родился.
- Ну, а ты? Ты старше всех людей, которых я видел. Разве волшебники не
умирают?
- Люди умирают, когда приходит их час. Ни раньше, ни позже. Мой час еще не
пробил.
Кулл поразмыслил над этими ответами.
- Тогда похоже, что величайший волшебник Валузии лишь обычный человек, и я
даром потратил время, явившись сюда.
Тузун Тун покачал головой.
- Люди не более, чем люди, и величайшие из них те, кто быстрее всего познают
самые простые вещи. Посмотри-ка лучше в мои зеркала, Кулл.
Потолок и стены состояли из множества зеркал, точно подогнанных друг к другу,
хотя и самых различных форм и размеров.
- Зеркала - это целый мир, Кулл, - с глубоким убеждением сказал волшебник.
- Посмотри в мои зеркала и постигни мудрость.
Кулл выбрал одно наугад и пристально уставился в него. Зеркала на
противоположной стене, отраженные в нем, отражали другие, так что ему казалось, что
перед ним протянулся длинный светящийся коридор, образованный отражениями, в
дальнем конце которого двигалась крохотная фигурка. Кулл долго разглядывал эту
картину, пока не сообразил, что фигурка была его собственным отражением. Он
продолжал вглядываться и его охватила странная досада. Ему показалось, что эта
крохотная фигурка была им самим, подлинным Куллом, уменьшенным расстоянием.
Поэтому он отошел от зеркала и встал перед другим.
- Гляди внимательно, Кулл. Это зеркало прошлого, - услышал он слова
волшебника.
Серый туман струился перед ним, клубился, растекаясь и меняясь, словно призрак
огромной реки. В его просветах Куллу раскрывались отрывочные странные и ужасные
видения. Люди и звери кишели там, а также и фигуры, непохожие ни на людей, ни на
зверей. Огромные экзотические цветы ярко светились в серой мгле, высокие деревья
тропиков возвышались над зловонными болотами, где с ревом барахтались огромные
рептилии. Небо закрывали крылья летающих драконов, а не знающие покоя моря
обрушивались ревущими валами на болотистые побережья. Человека еще не
существовало, он был лишь сонной грезой богов, и странными были те кошмарные
фигуры, что бродили по шумным джунглям. Там были схватки, и пожирание, и дикая
любовь, и смерть была там, ибо жизнь и смерть всегда идут рука об руку. Над
покрытыми слизью пологими берегами звучало рычание чудовищ и неописуемые
твари бродили под непрерывно струящимся дождем.
- А вот это - зеркало будущего.
Кулл заглянул в него молча.
- Что ты видишь?
- Странный мир, - с трудом выдавил из себя Кулл. - Семь Империй обратились
в прах и позабыты. Зеленые волны простираются над бездной, поглотившей вечные
холмы Атлантиды, а горы Лемурии на западе стали островами неведомого моря.
Странные дикари бродят по старым землям, а новые страны поднимаются из глубин.
Древние святилища осквернены. Валузия исчезла с лика земли, а вместе с ней и все
сегодняшние народы, те же, что пришли на их место, - чужеземцы. Они не помнят о
нас.
- Время шагает вперед, - сказал Тузун Тун тихо. - Мы живем сегодня. Зачем
нам заботиться о завтрашнем дне, или вспоминать о вчерашнем? Колесо вертится и
народы возносятся и исчезают, мир изменяется и человечество возвращается к
дикости, для того лишь, чтобы вновь возвыситься столетия спустя. Еще до
возникновения атлантиды Валузия уже существовала, а до Валузии существовали
Государства Древних. Да, мы тоже шли к высотам по следам предшествовавших нам
исчезнувших племен. Ты, пришедший с зеленых приморских холмов Атлантиды дабы
завоевать древнюю корону Валузии, ты считаешь мое племя древним, ибо мы владели
этими землями еще до того, как валузийцы пришли с востока, в те дни, когда еще не
появились люди в странах моря. Но люди были здесь и тогда, когда Племена Древних
пришли сюда с пустошей, а перед теми людьми были и другие, и племя сменяло племя.

Народы уходят и их забывают, ибо такова судьба человеческая.
- Да, - сказал Кулл. - Но разве не жаль, что красота и слава человека обречена
исчезнуть, словно дымка над летним морем?
- Зачем жалеть, раз такова их судьба? Я не скорблю о былой славе моего народа,
не тружусь ради тех народов, которым суждено прийти. Живи сегодняшним днем,
Кулл, живи сегодняшним днем. Мертвые мертвы, а неродившиеся еще не существуют.
Что тебе до того, что люди позабудут тебя, раз ты сам позабудешь себя в молчащих
мирах смерти? Смотри в мои зеркала и будь мудр.
Кулл повернулся к другому зеркалу и заглянул в него.
- Это зеркало величайшего волшебства. Что ты видишь в нем, Кулл?
- Ничего, кроме себя самого.
- Приглядись внимательно, Кулл. Это и вправду ты?
Кулл вгляделся в огромное зеркало и его двойник глянул на него из туманных
глубин.
- Встав перед этим зеркалом, я вызвал этого человека к жизни, - задумчиво
прошептал Кулл, уперев подбородок в кулак. - Это выше моего разумения, ибо
впервые я увидел его в спокойных водах озер Атлантиды, а потом часто встречал его
взгляд в оправленных золотом зеркалах Валузии. Он - я, тень меня самого, часть
меня. Я могу призвать его к существованию или заставить исчезнуть по моей воле. И
все же...
Он замолчал. Странные мысли кружились в его мозгу, словно призрачные летучие
мыши во тьме пещеры.
- И все же, где он, когда я не стою перед зеркалом? Разве может человек так легко
создать и уничтожить тень жизни и существования? Откуда я знаю, что когда я отхожу
от зеркала, он исчезает в бездне Несуществования?
И, клянусь Валкой, кто из нас настоящий человек? Кто из нас лишь призрак
другого? Быть может, эти зеркала - только окна, сквозь которые мы смотрим в другой
мир. Думает ли он тоже, что и я? Быть может, я для него - лишь тень, отражение
самого себя, как он - для меня. И, если я - всего лишь призрак, что за мир
существует по другую сторону зеркала? Какие воинства сражаются там и какие цари
правят? Этот мир - все, что я знаю. А ничего не ведая о каком-либо другом, как могу
я судить об этом? Наверно, там зеленеют холмы и гремят прибоем моря, и на широких
равнинах люди скачут на битву. Скажи мне, о обладатель высшей мудрости,
существуют ли иные миры помимо нашего?
- Человеку даны глаза, чтобы видеть, - отозвался чародей. - Но чтобы увидеть,
надо сперва поверить.
Текли часы, а Кулл все еще сидел перед зеркалами Тузун Туна, пристально
вглядываясь в то, где отражался он сам. Иногда ему казалось, что он всматривается в
мелкую воду, еле покрывающую мель, а иногда взгляд его тонул в неизмеримых
безднах. Поверхности моря было подобно зеркало Тузун Туна. Оно то переливалось
сверкающей рябью, как море под косыми лучами солнца или звезд ночи, когда никто
не может проникнуть взглядом в его глубины, то было прозрачным, как то же море под
прямым светом, когда у наблюдателя захватывает дыхание при виде неимоверных
бездн, открывающихся его взгляду. Вот каково было то зеркало, в которое вглядывался
Кулл.
Наконец царь со вздохом встал и удалился. И он вновь вернулся в Дом Тысячи
Зеркал и день за днем приходил туда и сидел часами перед зеркалом. Его взгляд
встречал взгляд отражения, на него смотрели его собственные глаза, и все же Куллу
казалось, что он чувствует какое-то отличие - действительность, не принадлежащую
ему. Час за часом пристально вглядывался он в зеркало, час за часом отражение
вглядывалось в него.
Государственные дела были заброшены. Люди перешептывались, жеребец Кулла
скучал в стойле, а воины Кулла, распустившись, бесцельно препирались друг с другом.
Куллу ни до чего не было дела. По временам ему казалось, что он стоит на грани
открытия некоей огромной, невообразимой тайны. Он больше не думал об отражении в
зеркале, как о тени самого себя. Оно стало для него личностью, подобной ему внешне,
но столь же далекой внутренне, как далеки полюса. Ему казалось, что отражение
обладает собственной индивидуальностью, что оно не более зависит от него, чем он -
от отражения. И день за днем Кулл становился все менее уверенным в том, в каком из
миров он живет. Не был ли он лишь призраком, вызванным по воле другого? Не он ли
сам жил в мире отражений, в мире призрачном, а не реальном?
У Кулла появилось желание пройти самому сквозь зеркало, чтобы повидать этот
иной мир, но удайся ему пройти сквозь эту дверь, смог бы он возвратиться, или нет?
Обнаружил бы он там такой же мир, как его собственный? Мир, чьим призрачным
отражением был знакомый ему мир? Что было действительностью, а что - иллюзией?
Временами Кулл, словно придя в себя, дивился, как такие мысли и грезы могли
прийти ему в голову, а по временам задумывался и над тем, рождаются ли они в его
собственном сознании по его желанию или... Здесь его мысли начинали путаться. Его
размышления были его собственными, никто не управлял его мыслями, и эти мысли
были даже приятны ему, но хотел ли он этого? Не прилетали ли они и не улетали, как
летучие мыши, не ради его удовольствия, а по приказу или воле... Кого? Богов?

Женщин, прядущих нити судьбы? Кулл так и не пришел ни к какому заключению, ибо
чем дальше он углублялся в рассуждения, тем больше плутал в глухом лабиринте
запутанных суждений. Ни разу он не отдавался полностью этим мыслям, но теперь они
преследовали его во сне и наяву, так что временами ему казалось, что он блуждает в
тумане, и сны его были насыщены странными, чудовищными кошмарами.
- Скажи, волшебник, как я могу пройти эту дверь? - сказал он однажды, сидя
перед зеркалом и вперив взгляд в отражение. - Ибо воистину я уже не знаю, какой из
миров призрачен, а какой реален. Должно же то, что я вижу, где-то существовать.
- Смотри и верь, - ответил волшебник. - Человек должен верить, дабы достичь
своей цели. Форма суть лишь тень, вещественность ее - иллюзия, а действительность
- сон. Человек существует, ибо верит, что он существует. И что такое человек, если не
сонная греза богов? И все же человек может стать тем, кем он хочет быть. Форма и
вещественность - иллюзии. Разум, личность, сущность грезы божества - вот что
реально, вот что бессмертно. Смотри и верь, если ты хочешь достичь своей цели, Кулл.
Царь не вполне уразумел, что он хотел этим сказать. Он никогда не понимал до
конца загадочных изречений чародея. Однако, они находили смутный отзвук в его
душе. Поэтому день за днем сидел он перед зеркалами Тузун Туна, и всегда волшебник
возникал, словно тень, за его спиной.
И вот настал день, когда Куллу показалось, что перед ним на мгновение
промелькнули странные земли, пробуждавшие в нем смутные мысли и воспоминания.
День за днем его связь с миром становилась все слабей. С каждым прошедшим днем
окружающее начинало казаться все более призрачным и нереальным. Реальным был
лишь человек в зеркале. Теперь Кулл ощущал, что он стоит на пороге неких
величественных миров. Ему смутно виделись какие-то блистательные зрелища,
туманная дымка постепенно таяла. "Форма лишь тень, вещественность - иллюзия, все
это - лишь призраки" - доносилось до него издалека, из-за горизонта страны его
сознания. Он припомнил слова волшебника и ему показалось, что теперь он начинает
понимать их. Форма и вещественность... Не может ли он по собственному желанию
изменить себя, если отыщет ключ к этой двери? Какие миры ожидают храброго
пришельца?
Казалось, что человек в зеркале улыбается ему. Его лицо было все ближе, ближе...
Туман закрыл все и отражение внезапно исчезло. Кулл почувствовал, что он падает,
изменяется, тает...
- Кулл! - вопль раздробил тишину на бессчетные острые осколки.
Горы обрушились и миры содрогнулись, когда Кулл, сверхчеловеческим усилием
бросился назад, на этот крик, сам не зная зачем и почему.
Грохот обвала стих, и Кулл оказался в покоях Тузун Туна перед расколотым
зеркалом, смятенный и наполовину ослепший от потрясения. Перед ним лежало тело
Тузун Туна, чей час наконец пробил, а над телом стоял Брул, Убивающий Копьем. С
меча его капала кровь, а глаза округлились от ужаса.
- Валка! - воскликнул воин. - Вовремя же я пришел!
- Да, но что случилось? - способность говорить с трудом возвращалась к нему.
- Спроси эту предательницу, - ответил пикт, указывая на девушку, застывшую в
ужасе перед царем. Кулл узнал в ней ту, которая впервые направила его к Тузун Туну.
- Когда я вошел, я увидел, что ты таешь в этом зеркале, как дым в небе. Клянусь
Валкой! Если бы я не видел этого своими глазами, я и сам бы наверное не поверил. Ты
почти испарился, когда мой крик вернул тебя назад.
- Да, - пробормотал Кулл. - Я был уже почти по ту сторону двери.
- Этот мерзавец сработал все очень ловко, - сказал Брул. - Разве ты не видишь
теперь, как он оплетал тебя паутиной чар? Каануб Блаальский сговорился с этим
чародеем, дабы он покончил с тобой, а эта шлюха, девчонка Древнего Народа,
заронила в твою голову мысль, что ты должен прийти сюда. Не знаю, что ты видел в
этом зеркале, но с его помощью Тузун Тун чуть не поработил твою душу и едва не
развеял своими чарами твое тело.
- Да, - сознание Кулла все еще было затуманенным. - Но ведь он был чародеем,
обладавшим знаниями всех веков и презиравшим золото, славу и положение. Что мог
пообещать Тузун Туну Каануб, дабы тот пошел на грязное предательство?
- Золото, власть и положение, - буркнул Брул. - Чем скорее ты поймешь, что
люди - всего лишь люди, будь то волшебники, цари или рабы, тем лучше ты будешь
править, Кулл. А с ней что будем делать?
- Ничего, Брул, - промолвил царь, глядя, как девушка сотрясается от рыданий у
его ног. - Она была лишь орудием. Встань, дитя, и ступай с миром. Никто не
причинит тебе вреда.
Оставшись наедине с Брулом, Кулл бросил последний взгляд на зеркала Тузун
Туна.
- Быть может, он и был заговорщиком, и пытался околдовать меня, Брул... Нет, я
верю тебе, и все же... Было это лишь его колдовством, чуть не заставившим меня
растаять, или я стоял на пороге тайны? Не вытащи ты меня, рассеялся бы я легким
дымком или попал бы в иной мир?

Брул скользнул взглядом по зеркалам и пожал плечами, как если бы его
передернуло.
- Да, Тузун Тун скопил здесь мудрость всех преисподних. Идем-ка отсюда, Кулл,
а не то они околдуют и меня.
- Ну что же, идем, - ответил Кулл, и бок о бок вышли они из Дома Тысячи
Зеркал. Зеркал, в которых, возможно, были заключены человеческие души.
Никто уже не глядит теперь в зеркала Тузун Туна. Прогулочные лодки избегают
того берега, где стоит обиталище чародея, и никто не входит в этот дом или ту
комнату, где высохший и сморщенный труп Тузун Туна лежит перед зеркалами
иллюзий. Место это считается проклятым, и пусть даже дом простоит еще тысячу лет,
человеческие шаги никогда не разбудят эхо в его пустых покоях. И все же Кулл на
своем троне часто размышляет над странной мудростью и нераскрытыми тайнами,
таящимися там, и думает, что хотел бы убедиться...
Ибо Кулл знает, что помимо нашего, существуют иные миры, и пытался ли
волшебник околдовать его словами или гипнозом, или нет, но многое открылось взору
царя за той странной дверью, и Кулл уже далеко не так уверен в реальности
окружающего, с тех пор, как он заглянул в зеркала Тузун Туна.
Роберт Говард
"Царь Кулл"
Валузия
ORC Даумантис

---

Валузия
Когда на гребне вала мятежа
Вознесся я на трон владык валузских,
Убил тирана и с его главы
Сорвал корону древних властелинов,
То вместе с ней сорвал я и тебя,
Как спелый плод, созревший, сочный, сладкий,
Мой давний сон, заветная мечта,
Валузия, великая держава.
Ни разу не был в женщину влюблен,
И вот теперь, как в женщину, влюбился
В тебя одну, Валузия моя,
Страна-колдунья... Ты - владенье снов,
Очарований, чар и чародейства,
Край призраков, теней забытых царство!
Я - Кулл! Я - царь! Тобой владеть я буду,
Как долженствует мужу и царю.
Я всю тебя возьму - твои просторы,
Богатства, тайны древние твои,
Труды людей, сокровищ древних клады,
Проклятья магов, знанья мудрецов,
Дворцы, руины, храмы, города,
Долины, горы, реки и ущелья,
Все песни ветра, голоса лесные
И солнца луч на чашечке цветка.
Я все тебе отдам: мою отвагу,
Мой меч, мой разум, душу, плоть и кровь!
Валузия моя, моя любовь...

---

Царь и дуб
"The King and the Oak"

---

Тонуло солнце в закатной крови, и ночь вставала стеной.
С мечом на поясе ехал царь глухой дорогой лесной.
Кружили коршуны в вышине, в небесах несли караул,
И миру ветра разносили весть: "Вот к морю едет царь Кулл!".

---

Утонуло солнце в своей крови, погребальным костром горя,
И встал серебряный череп луны, чары свои творя.

---

И в свете призрачном ожил лес, словно духов зловещих рать,
Которую демоны лунных чар сумели в ночи собрать.

---

Да, ожил каждый дуплистый ствол, любой узловатый сук,
И деревья ветви тянули к царю, точно тысячи жадных рук.

---

Тут, вырвав корни свои из земли, будто восставший труп,
Шагнул и Куллу путь преградил старый могучий дуб.

---

На лесной дороге схватились они, царь и ужасный дуб.

Был безмолвен бой, и лишь хрип порой срывался у Кулла с губ.

---

Ведь были тут не нужны слова и бессильна людская речь,
И игрушкой жалкой в стальной руке верный сломался меч.

---

А леса сумрачный хор им пел напев, леденящий кровь:
"Мы правили здесь до прихода людей, и править мы будем вновь!".

---

Исчезнет в безвременье древний мир... Ведь кто силен, тот и прав.
Вот так пред воинством муравьев склоняется царство трав.

---

До рассвета длилась эта борьба, как жуткий ночной кошмар,
И Кулла ужас вдруг охватил пред силою древних чар.

---

Но утро пришло, и вот уже заря улыбнулась спящей земле,
И были руки его в крови на холодном мертвом стволе.

---

Очнулся он. Свежий ветер гнал зеленого леса шум,
И молча Кулл продолжил свой путь, полон глубоких дум.

---

Тварь из моря
Это было у края земли, где вели
Твердь и море извечный свой спор,
Там, где волны на приступ, как воины, шли,
Покидая родимый простор.

---

Вал за валом вставал, словно смерти искал,
Разбиваясь о берег морской.
Ехал берегом Кулл меж утесов и скал,
Непонятно охвачен тоской.

---

Ехал вслед за царем на буланом коне
Сам прославленный Брул Копьебой,
Размышляя о долгой, жестокой войне,
Вспоминая последний свой бой.

---

Тучи тучными тушами в небе ползли,
И пучина была глубока,
И утесы - гранитные кости земли -
Подымались кругом из песка.

---

И решил отдохнуть у подножья тех скал
Истомленный усталостью Кулл...
Брул костер разложил и коней расседлал,
Царь прилег на песок и уснул.

---

Резко чайки кричали, и бился прибой
В берега, как и будет во век...
И увидел такое тут Брул Копьебой,
Что еще не видал человек.

---

Выходила из моря живая гора,
Непомерно огромная тварь,
Направляясь туда, где лежал у костра
Мирно спящий Валузии царь.

---

Все выше и выше со мрачного дна
Возносясь над бурной водой,
Неотвратно, как смерть, приближалась она,
Черной глыбой средь пены седой.

---

Вот пала на берег гигантская тень.
- Валка! - только и выдохнул Брул,
И от этого звука, как чуткий олень,
Вмиг вскочил пробудившийся Кулл.

---

Распрямился пружиной - и меч наголо!
В сердце кровь, как огонь горяча...
Солнце тусклое бледное пламя зажгло
На клинке боевого меча.

---

Был могучим размах развернувшихся плеч,
Но раздался лишь скрежет и звон.
Выбил искры из шкуры чудовища меч,
Словно в камень ударился он.

---

Точно адский огонь чешуя горяча
И тверда, словно вечный гранит.
От зубов и клыков, от огня и меча
Жизнь чудовища верно хранит.

---

А оно облизнулось, смотря на царя
Как на некую редкую сласть.
Запылали глаза, дикой злобой горя,
И разверзлась ужасная пасть.

---

Нависало над ними оно, как гора,
Выше скал всех на добрую треть,
И подумал тут Брул, что, как видно, пора
Им обоим пришла умереть.

---

Кулл увидел, что меч чешую не берет.
Охватил его яростный гнев
И могучим прыжком он рванулся вперед,
В пасть врага, словно бешеный лев.

---

Меч вонзился в живую упругую плоть
- В тот удар Кулл все силы вложил -
И все глубже входил, и добрался он вплоть
До сплетения жизненных жил.

---

Испустила тут тварь оглушительный вой,
Пал ничком обезумевший Брул,
И из пасти отверстой явился живой
Царь Валузии, яростный Кулл.

---

Следом хлынула кровь, как пурпурный сок,
И кровавым заката был луч,
Что окрасил внезапно холодный песок,
Пробираясь меж сумрачных туч.

---

И следили они, жаждя смерти врагу,
Пикт отважный и доблестный царь,
Как под грохот валов на пустом берегу
Издыхает ужасная тварь.

---

А потом оседлали горячих коней
И поехали медленно прочь.
И шумела пучина. И чайки над ней
Замолчали. И близилась ночь.

---

Молитва воина
Мы в поход идем, на Змея
Ополчившись, и как встарь
Возглавляет наше войско
Грозный Кулл - наш славный царь.

---

Скачет в латах и короне,
Плащ струится с мощных плеч,
И на поясе сверкает
Золотой насечкой меч.

---

Скачет царь, грозе подобен.
Годы мира позади.
Твердь ложится под копыта,
Знамя вьется впереди.

---

Милости неба даря,
Валка, храни ты царя!

---

Скачем следом за царем мы,
Каждый вплоть до пят одет
В ужасающе прекрасный
Боевой кровавый цвет.

---

Не найти нам в битве равных,
Верной гвардии царя,
Имя Алые Убийцы
С честью носим мы не зря.

---

Скачут Алые Убийцы,
Край родимый позади.
Твердь ложится под копыта,
Злая сеча впереди.

---

Валка, в огне и крови
Милость свою нам яви!

---

Вслед за нами рысью скачет
Грозных воинов отряд.
Как валы седого моря,
Мчатся в бой за рядом ряд.

---

Хоть сражаются за деньги,
Но надежны, точно твердь,
Устрашившись, их обходит
Стороною даже смерть.

---

Скачут молча и угрюмо.
Годы службы позади.
Твердь ложится под копыта.
Что-то ждет их впереди?

---

Валка, помилуй ты их,
Воинов верных твоих.

---

Вслед за ними скачут пикты
В черной коже вместо лат.
В их руках зловеще блещет
Круто выгнутый булат.

---

Горделиво пикты скачут,
Их ведет суровый Брул,
А его недаром другом
Называет грозный Кулл.

---

Словно ветер, скачут пикты.
Пыль клубится позади.
Твердь ложится под копыта.
Бой кровавый впереди.

---

Валка, на долгие дни
Брула ты нам сохрани!

---

Трепещите, слуги Змея!
Пробил ваш последний час.
Всю скопившуюся ярость
Мы на вас обрушим враз.

---

Скоро с вами мы сойдемся.
Закипит кровавый бой.
Грозный меч владыки Кулла
Станет вашею судьбой.

---

Скачем смело мы в сраженье.
Дом родимый позади.
Твердь ложится под копыта.
Знамя Кулла впереди.

---

Валка! Ты, войско храня,
Не позабудь и меня.

---

Жалоба старого корабля
Осторожнее тут, на прогнившем и грязном причале,
Где меж черными сваями мертвенно стынет вода.
Это я, "Покоритель морей". Вы меня не узнали?
Да и как тут узнать, если прошлое съели года...

---

Был я гордым и стройным пенителем синего моря,
Самым лучшим во флоте могучем владыки-царя.
Побеждал я всегда, и с врагами, и с бурями споря.
Люди "Гордостью Кулла" меня называли не зря.

---

Царь стоял на корме иль на кнехте сидел, как на троне,
Вперив взор в океан, словно видел за ним он врага.
Жарко плавился полдень, и камни сверкали в короне,
И блестели суровою сталью на шлеме рога.

---

С ним мы плыли бесстрашно на поиски стран небывалых,
Где под яростным солнцем из швов выступала смола,
И нездешние волны качали там чаек усталых,
И нездешние звезды гляделись в морей зеркала.

---

По ночам выплывали из бездны, страшны, как кошмары,
Твари, коим и имени нет. Кулл рубил их с плеча.
И акулы размером с кита, и гиганты кальмары
Стали добычей его гарпуна и меча.

---

Мы великого Змея Морского видали однажды,
Нам встречались не раз в небе призраки странных судов.
В мертвом штиле на южных морях мы томились от жажды,
Замерзали на севере, в царстве сверкающих льдов.

---

Бури грозно рычали, и мчали меня, и качали.
Налетал вдруг свирепо стремительный яростный шквал,
Злобно щерились рифы, и некуда было причалить,
И вставал, надвигаясь, девятый погибельный вал.

---

Ветер странствий нас звал за собой. Зову властному внемля,
Мы прошли все моря, повидали мы все берега
И в бескрайнем просторе нашли неизвестные земли,
Те, куда не ступала доселе людская нога.

---

Мы вернулись с победой, омывшись в соленой купели,
Облачивши во плоть дерзновенные Кулла мечты.
Звуки труб золотых нам великую славу пропели,
И встречая нас, с берега люди кидали цветы...

---

А теперь в мертвой гавани я, точно труп на кладбище,
Средь гниющих собратьев моих, кораблей боевых.
Я, подохший в канаве, ограбленный временем нищий,
О котором не вспомнит никто в светлом мире живых.

---

Тишина и тоска. Только звезды далекие блещут.
Молча стынет вода, равнодушна, мертва, холодна.
Да пришедшая с моря в бог гулкого трюма зловеще
Постучится порой, словно вестница смерти, волна.

---

Роберт Говард
"Царь Кулл"
Проклятие золотого черепа
"The Curse of the Golden Skull"
ORC Даумантис

---

Ротас из Лемурии умирал. Кровь перестала течь из глубокой раны под сердцем, но
пульс продолжал еще слабо биться.
Колдун лежал на мраморном полу. Вокруг него поднимались гранитные колонны.
Серебряный идол рубиновыми глазами пристально взирал на него - на Ротаса,
лежащего у его ног. Основания колонн покрывали резные изображения странных
чудовищ. Над храмом тихо перешептывались деревья, окружавшие строение. Они
оплели его своими ветвями и дрожали, шелестели под порывами ветра. Время от
времени огромные черные розы роняли темные лепестки, словно скорбя по Ротасу.
Ротас умирал. Но на последнем дыхании он произнес проклятия своим убийцам.
Он проклял неверного царя, который предал его, - вождя варваров Кулла из
Атлантиды, который нанес ему смертельный удар.
Служитель безымянных богов, Ротас умирал в заброшенном храме на вершине
одной из самых высоких гор Лемурии. Глаза Ротаса тлели, словно угли ужасного
холодного пламени. Перед ним лежало одно из самых живописных ущелий. Тут
произошло множество событий: были и шумные приветствия поклонников, и рев
серебряных труб... потом интриги, яростная атака захватчиков... и смерть.
Ротас проклял царя Лемурии - царя, которого сам же учил бесстрашию и древним
тайнам. Дурак, он открыл своему ученику источники своих сил и рассказал про свои
слабости. И ученик узнал о страхах колдуна, а потом попросил помощи у его враговзавоевателей.
Как странно, что он, Ротас Лунного Камня, владелец Царского Локона, колдун и
чародей, задыхается на мраморном полу, став жертвой самой материальной из всех
угроз - меча в мускулистой руке.

Ротас проклял собственное бессилие. Он чувствовал, как затухает его разум, но
успел проклясть людей всех миров. Он проклял батасов и гелдоров, Ра, Ка и валков.
Он проклял людей - всех живущих и умерших, все поколения неродившихся на
миллион поколений вперед. Тех, кого ныне называли враммами и джаггтаногоами,
ками и килкасо. Он наложил проклятие на поклонников Черных Богов, на следы
Одинокой Змеи, когти Повелителя Обезьян и стальные переплеты Шама Гораса.
Умирающий колдун проклинал добродетель и доблесть, произносил имена богов,
забытых даже священниками Лемурии. Он взывал к темным теням чудовищ из
страшных миров, что вращаются вокруг черных солнц по ту сторону звезд.
Ротас ощущал, как за спиной у него собираются тени. Он заговорил быстрее.
Кольцо смерти вокруг него сжималось, и он уже чувствовал тигриные клыки дьяволов,
поджидающих его душу. Он слышал, как трутся друг о друга их тела, видел их горящие
глаза. За спинами их парили белые тени тех, кто умер на алтарях в страшных мучениях
под его ножом. Они плавали в воздухе, похожие в лунном свете на сгустки мглы. Их
огромные глаза уставились на Ротаса с печалью, обвиняя его...
Колдун боялся, и страх вырывался из его уст громким богохульством, перерастая
во что-то еще более ужасное. Охваченный дикой яростью, Ротас изогнулся так, чтобы
кости его и после смерти могли принести ужас и гибель сынам человеческим. Но, уже
произнося последние свои слова, он знал: долгие годы сплетутся в столетия, и его
кости станут пылью, прежде чем люди придут на его могилу. От страха Ротас стал еще
быстрее терять силы. И тогда он сотворил последнее заклинание, произнес
замораживающую кровь формулу, назвал еще одно ужасное имя.
Он почувствовал движение стихий, ощутил, как кости его становятся твердыми и
хрупкими. Не чувствуя холода, переступил он Порог. Шепот ветвей затих, и росинки
искорками смеха заблестели на драгоценных камнях глаз идола.
Годы слагались в столетия. Столетия - в эпохи.
Записанные на пластины из изумрудов и рубинов эпические поэмы о Ротасе были
ужасны.
Опрокинулись троны и навсегда умолкли серебряные трубы вечного лета.
Ревущие нефритовые океаны поглотили земли и все горы Лемурии, даже
наивеличайшие скрылись под водой.

---

---

---

Человек оттолкнул в сторону лиану и посмотрел вперед. Окладистая борода
скрывала его лицо. Под ногами хлюпала грязь, над головой навис зеленый свод
тропических джунглей.
Но глаза человека были широко открыты от удивления. Он смотрел на разбитые
колонны, на крошево мраморного пола. Напоминая змей, зеленые лианы оплели
колонны, раскинув свою сеть среди руин. Странный идол, давно упав с разбитого
пьедестала, лежал на полу, уставившись в небо красными немигающими глазами.
Человек разглядел глаза идола, и его затрясло. Он снова, не веря своим глазам,
взглянул на древнее божество и пожал плечами.
Он вошел в часовню, осмотрел основания колонн с вырезанными на них
чудовищами, удивляющими своей невероятностью и неописуемым видом. Над
руинами храма царил тяжелый запах орхидей.
"Этот маленький, заросший джунглями болотистый остров некогда был вершиной
величайшей горы", - подумал человек и удивился тому, зачем неведомый ему народ
возвел этот храм. Но человек пока еще не видел ужасную вещь, лежавшую перед
идолом. Человек подумал об известности, которое принесет ему его открытие, о
шумных приветствиях известных университетов и всесильных научных обществ.
А потом он согнулся над скелетом на мраморном полу. У того были нечеловечески
длинные кости пальцев, любопытная форма ног, глубокие глазные впадины, наросты
на костях, необычный, куполообразный череп.
Что могло так искривить человеческие кости, придать такую форму черепу?
Человек наклонился, разглядывая скелет. Округлые глазные впадины, суставы на
плоских костях, к которым некогда крепились мускулы. Человек размышлял,
разглядывая скелет.
Перед ним лежала не искусная подделка какого-то умельца. Эти кости некогда
покрывала плоть. Загадочное существо когда-то жило, двигалось, говорило. Мысли
человека словно неслись по кругу. Неожиданно ему показалось, что кости сделаны из
золота.
Орхидеи медленно качнули бутонами в тени деревьев. Храм устилали лиловые
тени. Человек, склонившийся над скелетом, размышлял и удивлялся. Откуда ему было
знать о страшных мирах колдовства, обладающих достаточной силой для того, чтобы
придать ненависти бессмертие, породить зло, которое крепче камня и на которое не
оказывает никакого влияния бег времени?
Человек положил руку на золотой череп. Предсмертный крик разорвал тишину
джунглей. Человек словно споткнулся, пронзительно закричал, пошатнувшись
отступил, а потом навзничь упал на лианы, устилавшие пол храма.
Орхидеи склонились над ним, скорбя о его смерти. Человек ослеп. Он хватал цветы
руками, рвал их нежные лепестки. А потом он умер. Снова в джунглях наступила
тишина, и гадюка медленно выползла из-под золотого черепа.

Ричард Тугуд
Соломон Кейн. Хронология
Перевод И. Рошаля

---

OCR GRAY OWL: http://cherdak-ogo.narod.ru

---

I. 1549 - 1574
Образ Соломона Кейна является одним из наиболее удачных в творчестве Говарда.
Мне кажется, что причина его привлекательности для читателя отчасти и состоит в
том, что он "существовал" в определенном историческом отрезке времени. Мир, в
котором жил Соломон Кейн, - это не какая-то неопределенная эпоха, куда Говард
поместил, скажем, Фрэнсиса Гордона и Кирби О'Доннела. Наоборот, это тот богато
насыщенный событиями период, когда мир большей частью был еще не изведан, а
могущественный триумвират Европы - Испания, Франция и Англия - находился в
полном расцвете своей культуры. Именно тогда историю творили, каждый по-своему,
такие крупнейшие фигуры, как Шекспир, Марло, Дрейк, Гренвилл и Рейли.
На этом историческом фоне протекает жизнь литературного героя Говарда, но как
бы ни интересовала автора эта эпоха, реальные происшествия не должны были, по его
мнению, повлиять на ход тех событий, о которых он собирался рассказать. Поэтому в
рассказах о Кейне много исторических неточностей и несоответствий. Мне часто
казалось, что Говард колебался - выбрать ли ему для этой серии рассказов время
правления королевы Елизаветы I или же гораздо более поздний период, когда
обвиненных в колдовстве женщин сжигали на кострах, вплоть до начала Английской
Революции. В конце концов, автор сделал попытку объединить оба периода и передать
существенные особенности обоих отрезков времени, имея в распоряжении лишь тот
срок, что был отпущен его главному герою.
Так как время и место действия рассказов дает тем, кто занимается изучением
образа Кейна, большие возможности для исторических исследований, им всегда
хотелось не только попытаться расположить рассказы в хронологическом порядке, но
и привязать их к реальным историческим событиям.
Я не уверен, что сам Говард стремился соблюдать в рассказах какой-либо
хронологический порядок; маловероятно также, что он обдумывал хотя бы примерную
биографию своего главного героя (как он поступил, работая над сагой о Конане). Вот
почему в этой серии рассказов бросается в глаза отсутствие развития образа Кейна.
Возникает впечатление, будто рассказы, опубликованные при жизни Говарда, -
это по существу переработка тех, которые не были приняты в печать и были изданы
лишь много лет спустя после смерти автора. [1]
Как бы то ни было, с 19б8 года принималась та хронология рассказов о Кейне,
которую предложил Гленн Лорд, когда собрал все истории, за исключением рассказа
"Черные всадники смерти", воедино, чтобы опубликовать их в журнале Дональда
Гранта.
Этот порядок послужил основой для большого количества "биографий" Кейна,
самой известной из которых является написанная Фредом Блоссером и названная им
"След Соломона Кейна". Она впервые была опубликована в журнале "Марвел комикс"
в разделе "Кулл и другие варвары" (выпуск 5, сентябрь 1975 г.), а затем, в
исправленном виде, - в разделе "Меч Конана" (№219, март 1994 г.). Она редко
оспаривалась, но, хотя я не стану спорить с утверждением, что на основе хронологии
Гленна может быть создана законченная биография Кейна, я не могу отделаться от
ощущения, что в ней встречаются некоторые неточности, если поддаешься
упомянутому выше искушению - согласовать ее с реальными историческими
событиями.
Прежде чем я продолжу свое исследование, хотелось бы подчеркнуть, что все мои
попытки составить такую хронологию основаны лишь на предположениях. Многие из
них показались мне убедительными и, по моему мнению, соответствуют моральным и
духовным аспектам образа Кейна.
Рассуждения рассуждениями, но в рассказах есть два момента, которые прочно
связывают вымысел с историческими фактами: казнь сэра Томаса Даути у залива СентДжулиан
в июне 1578 года - стихотворение "Черная метка", и гибель сэра Ричарда
Гренвилла в июне 1591 года, о которой упоминается в нескольких рассказах серии, но
подробнее всего говорится в поэме "Возвращение Соломона Кейна". Кейн был
свидетелем обоих событий, поэтому у тех, кто изучает его образ, есть возможность поразному
интерпретировать события, но их доводы и утверждения обязательно должны
быть основаны на этих двух датах.
Проще всего, конечно, предположить, что начинать биографию нужно с рождения
Кейна, хотя это на самом деле не такая уж удачная мысль, поскольку дата его
появления на свет не упоминается ни в одном рассказе. Биография Блоссера дает нам
примерную дату - 1530 год, но я считаю, что это должно было произойти гораздо
позже, иначе Кейн оказывается намного старше своих современников - сэра Ричарда
Гренвилла и сэра Фрэнсиса Дрейка, которые родились, соответственно, в 1542 и 1543
годах, хотя дата рождения Дрейка остается спорным вопросом и по сей день.
Поэтому, принимая во внимание самые различные факторы, я счел удобным
обозначить дату рождения Кейна примерно 1549 годом. [2]
Интересно, что Кейн очень хорошо знаком со многими аристократическими и
богатыми семьями Англии, особенно в его родном графстве Девон; к помощи их
дочерей и прочих родственников он успешно прибегает, чтобы выходить из самых
затруднительных положений. Это, например, старик (в рассказе не названо его имя) из
"Клинков братства" и лорд Хилдред Тэйферал из рассказа "Луня черепов", а также сэр
Ричард Гренвилл. При том общественном разделении, которое существовало в то
время, представляется невероятным, что Кейн действительно был на короткой ноге с
такими людьми и с их семьями, не будучи равного с ними положения.

Думаю, что не следует забывать и о том, что на самом деле сэр Ричард Гренвилл
был неисправимым снобом, считавшим сэра Фрэнсиса Дрейка жалким выскочкой,
имея в виду как его общественное положение, так и ранг на флоте, и объясняя это
исключительно тем, что происхождение Дрейка не шло ни в какое сравнение с его
собственным. Поэтому довольно сомнительно, что Кейн мог общаться с этим
человеком, как с равным, не обладая таким же происхождением, как и тот. Дрейк же,
несмотря на все свои недостатки, совершенно спокойно относился к вопросам
происхождения - это не могло повлиять на его отношение к кому-либо. Может быть,
Дрейк и не одобрял некоторые крамольные идеи Кейна, но это не помешало ему с
восхищением отзываться о пуританине, как о "самом блестящем воине Девона".
Все это позволяет предположить, что семья Кейна если и не принадлежала к
высшей аристократии, то, по крайней мере, была весьма обеспеченной.
Исходя из вышеизложенного нельзя предположить, что Кейн покинул Англию в
результате проявлений религиозной нетерпимости, о чем говорит Блоссер. Его семья
обладала слишком большими связями, чтобы всерьез беспокоиться об этом. Роль
Гренвилла здесь также не может играть существенного значения, хотя я допускаю, что
тот мог быть свидетелем некоторых сцен, которые повлияли на его собственный
религиозный фанатизм.
Подобно большинству героев Говарда, Кейн из-за неуемной тяги к странствиям и
жажды приключений с сожалением покидает родные края, расставшись со своей
возлюбленной. Он вспоминает об этом в одном из вариантов "Возвращения Соломона
Кейна":
"Расставание с Бесс было для меня настоящей пыткой. Но я увидел, как высокие
волны плещутся у бортов корабля, и ощутил на своем лице дыхание морского ветра. И
я расстался с ней - хотя мучительно было видеть ее слезы".
Исходя из этого можно прийти к выводу, что Кейн сначала отправился в морское
путешествие, что было вполне естественным для юноши того времени, выросшего в
Девоншире.
Я предполагаю, что Кейна отдали в обучение владельцу торгового судна и его
семья спокойно перенесла расставание с беспокойным юнцом, так как он не
вписывался в тот круг религиозных фанатиков, в котором они вращались. Именно с
этого момента начинаются многочисленные и разнообразные приключения Кейна во
время его бесконечных странствий. В рассказе "Луна черепов" Кейн говорит о том, что
он избороздил все моря и доплывал "даже до Индостана и Катея". Он часто
возвращался обратно в Англию, поддерживая отношения со старыми друзьями из
Девоншира и их семьями.
Я высказал бы предположение, что Кейн дослужился до капитана - обычно все
герои Говарда, благодаря своей необыкновенной физической силе, быстро делают
карьеру. Мэрилин Тэйферал в рассказе "Луна черепов" обращается к нему, употребляя
именно флотский чин, а не военный, как утверждает Блоссер.
Конечно, Кейн был капитаном во время французских религиозных войн,
периодически потрясавших страну между 1562 и 1598 годами, о чем он сам говорил
Джеку Холлинстеру в рассказе "Клинки братства", но думаю, что это не имело
большого веса в глазах английских аристократических семей того времени, которые
придавали значение лишь тем чинам, которые были получены на службе у английского
монарха.
Тем не менее Соломон Кейн постепенно разочаровывается в своей карьере в
торговом флоте, о чем говорит Джону Сайленту в рассказе "Замок дьявола":
"Я побывал на всех морях, но почти все путешествия разочаровали меня. Многие,
называющие себя честными торговцами, на самом деле - не кто иные, как жестокие
пираты".
Кейн покидает торговый флот, когда ему чуть больше двадцати лет, и раздумывает
над тем, какой путь избрать дальше. Одним из краеугольных камней пуританского
учения является то, что каждый человек должен иметь какое-то свое призвание.
Уильям Перкинс в своем "Трактате о призвании человека", написанном около 1600
года, объяснял это так:
"Каждый человек независимо от своего образования, общественного положения,
пола и сословной принадлежности должен ощущать свое призвание".
Эта проблема мучила Кейна всю жизнь. Но более всего он терзался сомнениями,
когда был вынужден внезапно бросить свою карьеру и решить, чего же он хочет
добиться в жизни. Попыткой отыскать ответ на этот вопрос стало, как я предполагаю,
его путешествие на остров Испаньола.
Интересно отметить, что помимо аристократических семей Девона Кейн был
хорошо знаком с пиратами, корсарами, головорезами и прочими сомнительными
личностями; скорее всего, именно они повлияли на решение Кейна избрать карьеру
моряка.
Из рассказа "Перестук костей", например, мы узнаем, что Кейн был хорошо знаком
с Мясником Гастоном, а из рассказа "Клинки братства" становится очевидным, что он
был на короткой ноге со многими пиратами, в частности с Беном Аллардином,
которого, по его собственному утверждению, Кейн знал еще до того, как братство
морских разбойников превратилось в банду жестоких головорезов. Я имел дело с
вашим бывшим капитаном... на Тортуге и у мыса Горн. Он был жестоким человеком,
по нему плакала раскаленная сковорода в аду - и я помог ему отправиться на тот свет
выстрелом из мушкета".

Братство морских разбойников, о котором говорит Кейн, включало в себя людей
самого разного происхождения, которые поселились на острове Испаньола в
Карибском море (теперь этим островом владеют Доминиканская республика и
республика Гаити) после испанцев, но не смогли прижиться там из-за того, что
слишком сурово обращались с наемными работниками. По этой причине они
вынуждены были прекратить разработку открытых ими золотых приисков.
Эти первые поселенцы были в основном англичанами или французами и
зарабатывали себе на хлеб тем, что снабжали проходящие корабли шкурами и свежим
или вяленым мясом. Английское слово "buccaneer" (пират) является искаженным
вариантом "boucanier", происшедшего от французского слова "boucan", обозначающего
одновременно и вяленое мясо, которым они торговали, и куполообразную хижину, в
которой мясо подвергалось соответствующей обработке.
Ряды поселенцев вскоре пополнились дезертировавшими матросами из разных
стран и рабами, сбежавшими с плантаций сахарного тростника. По мере того как
население все более увеличивалось, росла необходимость в каком-то подобии союза, и
люди объединились в братство, где все члены имели равные права и следовали единым
для всех суровым правилам.
Что же касается заявления Кейна, будто эти благородные люди так низко пали, что
занялись пиратством, то я думаю, их вынудили к тому обстоятельства и враждебность
испанцев, которые ревностно оберегали свою торговую монополию в этом районе.
Любопытно, что в этом эпизоде встречается несколько исторических неточностей,
о которых упоминалось ранее. Первая заключается в том, что мыс Горн получил свое
теперешнее название лишь в 1б1б году, когда его впервые обогнул португальский
мореплаватель Якоб Ле Мэр. Он назвал его так по имени города Ден Хоорн, откуда
была отправлена экспедиция. До тех пор Огненная Земля считалась частью огромного
неведомого южного материка, хотя уже при жизни Кейна некоторые мореплаватели, в
частности Дрейк, сомневались в верности этой гипотезы.
Еще одна неточность - морские разбойники обосновались на острове Тортуга
лишь в 1629 году, а само слово "пират" не упоминалось в английских документах
вплоть до 1665 года. Все это произошло уже после смерти Кейна.
Надо думать, Кейн провел какое-то время на Испаньоле, так как именно там мог
найти временное пристанище борец за справедливость, пытающийся разобраться в
своих собственных мыслях.
Тем не менее представляется сомнительным, что Кейн нашел там ответы на
мучившие его вопросы, хотя возможно, что расправа с бывшим капитаном
предопределила его дальнейшие действия. Этот эпизод также объясняет и отъезд
Кейна с острова - пираты не потерпели бы столь крамольных рассуждений внутри
своего общества. И, разумеется, они не могли пойти против пирата, чьи злодеяния
осмелился открыто осудить Кейн. Этот инцидент мог привести Кейна к мысли о том,
что справедливость и возмездие торжествуют лишь тогда, когда кто-нибудь возьмет
это дело в свои руки. Испытанные им горечь, разочарование и праведный гнев вполне
объясняют отвращение Кейна к существовавшей тогда социальной системе, которая,
строго говоря, во многом превосходила теперешнюю. Нельзя утверждать наверняка,
но, возможно, на решение Кейна покинуть остров повлияла и ярко выраженная
гомосексуальная ориентация пиратов.
Мне кажется, что именно тогда Кейн отправился в Дариен, где он "...научился и
красть, и резать по дереву, и строить козни...".
Дариен находился недалеко от Испаньолы, поэтому новые навыки Кейна вполне
поддаются логическому объяснению. Но несмотря на приобретенный в Дариене опыт,
пуританин все еще не мог обрести спокойствие и найти свое истинное призвание.
В 1573 году Кейн возвращается в Европу и начинает уделять внимание политике.
Можно предположить, что именно в это время он становится участником
вышеупомянутой гражданской войны во Франции и сражается на стороне гугенотов,
так как события Варфоломеевской ночи, несомненно, сделали его еще более ярым
приверженцем протестантской веры. Он участвовал по крайней мере в одном из
главных сражений и долго не мог понять, по какой причине ему захотелось разделить
участь тех, кто сражался на поле боя. Прежде всего он осознал, что война - это
кровавое месиво, даже если она ведется в исключительно благородных целях. Кейн
попросил отставки, потому что его "тошнило" от "...множества злодеяний,
замаскированных внешней благопристойностью...".
Покинув Францию, Кейн отправляется в Германию и именно с этого момента
начинаются его приключения.

---

II. 1575 - 1591
Думаю, справедливо будет сказать, что большинство тех, кто изучает образ Кейна,
считают его последующие подвиги в Черном Лесу лишь незначительным эпизодом в
жизни пуританина. Но несмотря на это, интересно отметить, сколь много заключено в
трех отдельных эпизодах, хотя два из них не закончены, а третий состоит всего лишь
из пяти абзацев.

Следует признать, что спорным является вопрос о включении рассказа "Черные
всадники смерти" в истории про Черный Лес, но в тексте нет ничего такого, что
противоречило бы общему замыслу. Действие разворачивается в мрачном лесу, и
многие исследователи считают, что рассказ необходимо включить в сборник. Я
полностью разделяю эту точку зрения.
В этих трех историях нет ни малейших намеков, позволяющих установить их
хронологический порядок, поэтому я бы поставил в начало рассказ "Черные всадники
смерти", где говорится о первых подвигах Кейна, - всего лишь по той причине, что в
нем упоминается конь, о котором не сказано ни слова в остальных историях. После
этого следует "Перестук костей", а затем - "Замок дьявола", где Кейн знакомится с
Джоном Сайлентом [3], который предлагает пуританину сопровождать его в
путешествии в Геную и сражаться вместе с ним против турок.
Учитывая отвращение Кейна к пиратству, многие читатели, возможно, будут
удивлены, что я согласен с Блоссером в том, что Кейн действительно принял
предложение Сайлента и принял участие в разбоях на Средиземном море.
Следует иметь в виду, что дела на Средиземном море обстояли совсем иначе, чем
на Карибском. Жестокие религиозные войны, потрясавшие эти земли в течение веков,
ко времени появления там Кейна уже закончились, между мусульманами, которые
обосновались в Леванте, и христианами, хозяйничающими на севере, было заключено
шаткое перемирие. Несмотря на это, обе стороны нередко нападали на суда друг друга
- и это считалось не пиратством, а вполне закономерными действиями, характерными
для бесконечных религиозных войн. Прекратить этот разбой было практически
невозможно, потому что многие государства этого региона (например, Мальта),
полностью зависели от количества награбленного добра. Я думаю, вряд ли участие в
подобных операциях слишком отягощало совесть Кейна; в конце концов, здесь речь
шла не о столкновении двух идеологий, как во Франции, а о войне между народами,
исповедующими различную веру. Более того, Кейну сложившаяся ситуация доставляла
немало удовольствия, в процессе сражений он приобрел репутацию знаменитого
воителя.
Ему неизменно сопутствовала удача, и многие годы спустя арабский работорговец
Хасим из рассказа "Ужас пирамиды" скажет, что слышал о том, "...кто наголову разбил
турок, о ком до сих пор вспоминают свирепые корсары".
В регионе, где количество галер являлось мерилом военной мощи, каждая сторона
старалась прежде всего завладеть гребцами противника. За них можно было получить
огромный выкуп, но прежде всего ценился их рабский труд.
Именно из-за этого Кейн не захотел больше быть корсаром. Захваченный в плен
мусульманами, он сначала "работал на виноградниках", но без сомнения делал это с
явным отвращением и оказывал плохое влияние на остальных рабов, поэтому вскоре
его определили в гребцы на галере, что было самым ужасным испытанием для
пленника.
Хотя считается, что мусульмане с крайней жестокостью обращались с рабами - об
этом свидетельствуют многие первоисточники, например, воспоминания Мигеля
Сервантеса, - это не более чем желание христиан вызвать ненависть к "иноверцам".
Сейчас имеются свидетельства о том, что все необязательно происходило именно так;
жестокое обращение турок со своими пленниками не нужно преувеличивать.
Кейн, однако, не смог забыть о том, как зверски мучили его арабы. В рассказе
"Ужас пирамиды" он говорит о том, что и поныне ощущает "...шрамы, оставленные на
его теле плетьми мусульманских надсмотрщиков на галерах. До сих пор Кейна жгла
неуемная ненависть".
Конечно, за Кейна могли дать богатый выкуп, так как он был достаточно знатного
происхождения, но подобный выход - не для героя Говарда; ему удается сбежать от
турок, и хотя не указывается, как именно это произошло, можно не сомневаться, что
этот момент сопровождался кровавой схваткой.
Он вернулся в Англию в 1577 году, но его религиозные убеждения опять пришлись
"не ко двору", поэтому Кейн возобновил старое знакомство с Фрэнсисом Дрейком и
решил отправиться вместе с ним в кругосветное плавание. Они были в пути почти год,
когда до них дошла весть, что казнили сэра Даути, и это создало трещину в
отношениях между ними. Блоссер убежден, что Кейн вернулся в Англию вместе с
Дрейком, я же считаю, что Кейн вернулся в Европу раньше, возможно, на борту
французского судна. Это вполне объясняет появление Кейна во Франции около 1579
года и служит началом рассказа "Под пологом кровавых теней". [4]
Год спустя после того, как Кейн расправился с Ле Лу, он вернулся на
португальском судне в Европу и, возможно, именно в это время принял участие в
войне Нидерландов против Испании. По моему мнению, после случая с оборотнем Ле
Лу в Кейне опять вспыхнул его протестантский фанатизм, который поутих с тех пор,
как Кейна постигло страшное разочарование во время войны во Франции. [5]
Наступил 1585 год, и Кейн вернулся в Англию, чтобы отправиться в Новый Свет
вместе со своим старым другом, сэром Ричардом Гренвиллом; они намеревались
основать там английскую колонию. Экспедиция покинула Плимут 9 апреля, но
замысел был в конечном счете обречен на провал. Когда Грен-вилл на следующий год
вернулся с запасом продовольствия и прочих необходимых вещей, он обнаружил, что
селение опустело, а колонисты вернулись обратно в Англию на корабле Дрейка, когда
тот направлялся на родину после разгрома испанского флота.

Оба раза, когда Гренвилл возвращался на родину, в 1585 и 1586 годах, он
отклонялся и брал курс на Азорские острова, чтобы вступить в сражение с испанскими
кораблями. Об этом говорится в воспоминаниях Джереми Хоука, названных
"Бастийский ястреб": "Он не давал донам покоя, заставляя их курсировать между
Азорскими островами и Дариеном..."
Хоук, конечно, несколько преувеличивает, но исторически установлено, что
Гренвилл все-таки одержал победу в 1585 году, захватив испанский корабль "СантаМария"
с грузом золота, серебра, жемчуга, имбиря и сахара. Средства, которые
Гренвилл выручил от продажи этих сокровищ, полностью окупили все расходы на
экспедицию. В этом же рассказе Кейн говорит и о своем участии в этих событиях:
"Я припоминаю; хотя мы плыли на разных кораблях. Я был вместе с сэром
Ричардом Гренвиллом. А ты плыл вместе с Джоном Беллефонте".
В рассказах упоминается несколько обстоятельств, побудивших Кейна вернуться в
Англию, но я твердо уверен, что в 1587 году произошли те события, которые описаны
в рассказе "Черепа среди звезд" [6]. Несмотря на утверждения Кейна, будто он "...не
мог оставаться на родине больше одного месяца", я предполагаю, что изменившаяся
политическая ситуация требовала от пуританина более длительного пребывания в
Англии,
Столкновение с Испанией было неизбежным, это стало ясно уже в 1584 году, так
как Англия оказывала содействие Нидерландам, когда те объявили Испании войну, а
британские войска постоянно совершали набеги на испанские колонии в Америке.
"Непобедимая Армада" Филиппа II была спущена на воду еще в 1587 году, но планы
испанского короля рухнули, когда Дрейк "опалил бороду Его Королевскому
Величеству", атаковав Кадис.
В 1588 году Армада наконец-то была спущена на воду, и невозможно представить,
что Кейн не принимал участия в ее разгроме. Возможно, его мировоззрение и
религиозные убеждения и не совпадали с общественными тенденциями того времени,
но он, как и все, был патриотом своей родины.
Многие считают, что Кейн и в этом раз служил под началом Гренвилла, но
любопытно будет узнать, что Гренвилл в действительности не принимал участия в
разгроме Армады, он был в то время занят укреплением защитных сооружений в
Корнуолле. Кейн же просто не мог не участвовать в сражении и не находиться в самой
гуще событий, и можно предположить, что он был на одном корабле либо с Мартином
Фробишером, либо с Джоном Хоукинсом. Оба этих капитана участвовали во всех
сражениях с испанским флотом, по мере того как испанские суда продвигались по ЛаМаншу;
за военные заслуги лорд Говард Эффингемский произвел их в рыцари.
Я все более склоняюсь к тому, что это был Хоукинс - хотя бы потому, что он был
родом из Девона (Фробишер же родился в Йоркшире) и, судя по одному из вариантов
поэмы "Возвращение Соломона Кейна", был знаком с Кейном. [7]
Когда англичане наголову разбили испанскую "непобедимую" флотилию, Кейн
опять решил отправиться в путешествие, но как раз тогда до него дошли известия, что
корабль "Летящее сердце", пропавший без вести, видимо, был захвачен карибскими
пиратами. Узнав, что среди пропавших числилась дочь одного из его старых друзей,
Кейн решил отомстить морским головорезам. Поиски оказались гораздо сложнее и
заняли значительно больше времени, чем в истории с Ле Лу; сначала они привели
Кейна в Карибское море, а затем в Португалию. Обратно в Англию он вернулся только
два года спустя ("Клинки братства").
Жажда мести была удовлетворена, и Кейн опять мог присоединиться к Гренвиллу,
чтобы на этот раз подстеречь у Азорских островов испанские корабли с грузом золота.
Но эта миссия завершилась поражением, когда Гренвилл и Кейн решились на один
из тех ура-патриотических жестов, которые увековечены во многих легендах и
преданиях. Лорд Говард, который руководил экспедицией, был поражен, увидев,
насколько превосходит флот противника его собственный, и разработал план
отступления. Однако на берегу оставалось еще девяносто пять человек, и Гренвилл
отказался покинуть их там. По этой причине ему пришлось в одиночку сражаться с
испанской флотилией. В "Возвращении Соломона Кейна" пуританин вспоминал, что
это было лишь тщетной попыткой предотвратить кровавую резню. Гренвиллу удалось
вывести из строя не менее шестнадцати вражеских кораблей, но его достижение едва
ли было значительнее, чем соболезнования Рэли и Теннисона по поводу этого
ужасного события:
"От алого рассвета до алого заката мы сражались с испанцами в заливе. Мертвые
тела устилали палубы, а мачты были сорваны пушками... Мы сражались с ними
обломками мечей, пока залив не стал багровым от крови. Смерть пронеслась в облаке
порохового дыма, и Ричард Гренвилл погиб".
Выжившие члены экипажа "Мести" не потопили корабль, хотя таково было
желание Гренвилла, а сдались испанцам.
Вместе с Гренвиллом и Дрейком Кейн занимался морским разбоем, руководствуясь
причинами религиозного характера. Особенно досталось пуританину, когда его
жестоко пытали инквизиторы, и на всю жизнь "у него остались шрамы от пыток на
дыбе".

Еще более ужасным представляется (по крайней мере, с точки зрения
исследователя) тот факт, что как раз в это время Кейн стоял на пороге своих самых
знаменитых подвигов и приключений, и вот тут-то Говард допускает свою главную
хронологическую ошибку.

---

III. 1592 - 1606
Фред Блоссер в исследовании "След Соломона Кейна" говорит только о том, что
Кейну удалось ускользнуть от испанских инквизиторов (надо заметить, что жестокость
пыток была с течением времени несколько преувеличена), а затем он вдруг
оказывается в Африке.
Нельзя отрицать тот факт, что Кейн действительно сбежал от инквизиции, но мне
кажется, Блоссер упускает из виду многие события в жизни Кейна. Действительно,
после вышеупомянутых событий начинаются африканские приключения пуританина,
но не сразу, как это полагает Блоссер.
Для того, кто пытается расположить факты в хронологическом порядке,
приключения в Африке представляют массу проблем и неразрешенных вопросов.
В рассказе "Холмы смерти" некий Н'Лонга дает Кейну заколдованный посох с
набалдашником в виде головы кошки, этот посох упоминается и в последующих
рассказах: "Бастийский ястреб", "Крылья в ночи", "Ужас пирамиды" и "Дети Асуры".
Более того, в рассказе "Ужас пирамиды" упоминаются вампиры, встречавшиеся в
"Холмах смерти", и появляется акаана, ранее фигурировавший в рассказе "Крылья в
ночи". Все это оправдывает именно тот порядок событий, который предложил Гленн
Лорд.
В "Возвращении сэра Ричарда Гренвилла" тоже много непонятного, но все
становится яснее, если согласиться с мыслью, что Кейну встречаются те же самые
людоеды, которые описаны в "Крыльях в ночи", от которых Кейн сбегает в самом
начале рассказа. Еще проще поверить в то, что Кейн на самом деле столкнулся с двумя
племенами людоедов. Случаи каннибализма в действительности встречаются гораздо
реже, чем это описано в литературе.
Все достаточно просто и понятно до тех пор, пока в рассказе "Луна черепов" мы не
замечаем серьезную ошибку.
Прежде всего Негари, колония, которая упоминается в этом рассказе, появляется и
в "Крыльях в ночи", и в "Ужасе пирамиды", тем не менее на этот раз у Кейна уже нет
его волшебного посоха. В "Холмах смерти", где описывается, как Кейн заполучил этот
посох, главный герой утверждает, что та история относится к его второму
путешествию в Африку, а первое он совершил тогда, когда преследовал оборотня Ле
Лу (рассказ "Под пологом кровавых теней").
Здесь читатель может раздраженно воскликнуть: "Каким же образом рассказ "Луна
черепов" вписывается в общий хронологический порядок?"
Прежде всего, нужно иметь в виду, что в отличие от остальных рассказов из
африканского цикла сюжет "Луны черепов" построен на поисках, и это вполне
объясняет пребывание Кейна в Африке. В других же рассказах он путешествовал,
преследуя какие-то свои личные цели. О поисках Мэрилин Тэйферал Кейн отзывается
следующим образом: "...они растянулись на долгие годы, полные горечи и
разочарований".
Этот период чрезвычайно трудно "втиснуть" в уже существующий
хронологический порядок. Возможно, это могло произойти сразу же после того, как он
ускользнул из рук инквизиции, так как вполне закономерен перерыв между этими
событиями и его последующим возвращением в Африку.
Чтобы выразить свою мысль яснее, я скажу, что в рассказе "Луна черепов"
говорится о втором путешествии Кейна в Африку; что после того, как он вызволил
Мэрилин Тэйферал из плена на острове Негари, пуританин, выполняя свое обещание,
отправил ее на родину, но сам не сопровождал ее, решив остаться в Африке по
известным ему одному причинам. Заглянув в текст, можно и не согласиться с тем, что
таков был первоначальный замысел Кейна, но мне представляется вполне вероятным,
что во время длительного путешествия какие-то обстоятельства могли повлиять на его
решение.
Исходя из такого логического обоснования, следовало бы поместить рассказ "Луна
черепов" сразу же перед "Холмами смерти", тогда дальнейшие ссылки на него будут
вполне уместны и обоснованны. В "Холмах смерти" Кейн говорит Н'Лонге о том, что
"как-то раз он побывал даже в джунглях", что кажется довольно странным, так как он
был в джунглях до этого, по меньшей мере, дважды. Единственное объяснение этому я
вижу в том, что Кейн упоминает слово "однажды" (once) в одном из его словарных
значений, как "прежде" (formerly), не ссылаясь на конкретное событие. Это, конечно,
не лучший выход из проблемы, но рассказ "Луна черепов" действительно является для
исследователя ложкой дегтя в бочке меда, заставляя его искать самые
неправдоподобные объяснения фактам и теряться в догадках.
О дальнейших приключениях Кейна после событий, описанных в рассказе "Дети
Асуры", неизвестно ровным счетом ничего, поэтому рассуждать о них можно
бесконечно. Я убежден, что Кейн провел несколько лет в Африке, и его путешествие
на восток африканского континента в конце концов привело его в Египет, откуда он
отправился дальше в Палестину, - но это всего лишь мои собственные домыслы.

Узнав о смерти королевы Елизаветы, воцарении на английском престоле Якова VI
и о том, что появились обнадеживающие признаки веротерпимости, постаревший Кейн
решил возвратиться на родину. Но, вернувшись домой в 1605 году, Кейн обнаружил,
что Англия опять находится в состоянии политико-религиозного брожения в
результате "Порохового заговора".
Несмотря на то, что пуритане приобретали все большее влияние во многих
государственных сферах, Кейн быстро разочаровался в том общественном укладе,
который предстал его глазам, а примирение Англии с ненавистной Испанией только
усугубило его уныние.
Как раз в это время с ним произошло одно из его последних приключений, когда
он стал свидетелем того, как колдун Роджер Симеон отомстил Джону Редли,
выдавшему его королевским солдатам в рассказе "Десница судьбы".
К тому времени, как Кейн, наконец, добрался до своего родного города, он уже
осознал, что является "чужим среди своих". Большинство его современников: Дрейк,
Гренвилл, Уолсингэм, Фробишер, Оксенгэм и Хоукинс были мертвы, а беспорядки в
Европе, которые, в общем-то, и являлись главной причиной процветания и славы этих
людей, прекратились, были заключены позорные мирные договоры и соглашения.
Кейн был человеком елизаветинской эпохи, внезапно заброшенным во время
застоя, где не было места храбрости и доблести. Герой Говарда стал изгоем этого
общества. Из поэмы "Возвращение Соломона Кейна" можно понять, что пуританин
отказался от своей весьма странной мечты "уйти от дел", отдалиться от людей и кануть
в небытие. И таким образом он перестал быть только историческим лицом и занял свое
место в народных преданиях.

---

ПРИМЕЧАНИЯ
1) До сих пор не прекращаются споры о том, является ли рассказ "Перестук костей"
переписанным вариантом рассказа "Десница судьбы", так как в них налицо
определенное сходство в сюжете, а развязки обоих произведений почти абсолютно
идентичны.
Еще большее сходство, на мой взгляд, существует между рассказами "Клинки
братства" и "Под пологом кровавых теней". Сюжет в обеих историях развивается
практически одинаково: Кейн отправляется в путешествие, чтобы отомстить за
изнасилование и убийство девушки. Есть еще одно небольшое сходство, о котором я
считаю нужным упомянуть: в обеих историях убийцы в насмешку называют Кейна
"Галахадом" (персонаж из средневековой легенды о короле Артуре и рыцарях
Круглого стола, удивительно благородный и бескорыстный человек).
Этого факта оказалось достаточно, чтобы я утвердился в своем предположении,
что рассказ "Клинки братства" был одним из первых рассказов о Кейне, а "Под
пологом кровавых теней", первый опубликованный рассказ из цикла историй о нем, -
не чем иным, как его тщательно отшлифованной версией: в рассказе появились
сверхъестественные силы и окружающая обстановка стала более экзотической, но это
было лишь вывеской, маской.
Гленн Лорд сообщил мне, что существуют документы, в которых зафиксированы
названия тех произведений, которые Говард отсылал в редакцию. Из них я узнал, что
рассказ "Клинки братства" был отклонен дважды издателями в 1929 - 1930 годах; из
этого следует вывод, что история могла быть написана не ранее 1929 года, много
месяцев спустя после того, как был опубликован рассказ "Под пологом кровавых
теней".
Этот факт нисколько не умаляет закономерность первого предположения, но он
выворачивает первоначальное утверждение наизнанку; получается, что "Клинки
братства" являются исправленной версией рассказа "Под пологом кровавых теней".
Очевидно, Говард догадался, что сюжет, легший в основу последнего, будет иметь
коммерческий успех, и убрал из рассказа все сверхъестественное, чтобы тот
пользовался спросом у читателей, становившихся все более разборчивыми.
Провал попытки продать "Клинки братства", возможно, привел Говарда к мысли,
что в серию рассказов нужно включить именно "Под пологом кровавых теней". Но
полезно также иметь в виду, что за исключением рассказа "Луна черепов", во всех
рассказах о Кейне, опубликованных при жизни Говарда, упоминаются
сверхъестественные силы. Именно их присутствием рассказ "Под пологом кровавых
теней" выгодно отличается от гораздо более скучных событий в рассказе "Клинки
братства".

---

2) По предположениям Блоссера, приключения в Африке, составлявшие
значительную часть всех странствий Кейна, должны были случиться в 1591 году,
исходя из того, что именно тогда погиб Гренвилл (который потом неожиданно воскрес
из мертвых). Следовательно, Кейну тогда должно было уже быть больше шестидесяти
лет, что кажется мне не совсем правдоподобным. Нужно также учитывать и тот
немаловажный факт, что продолжительность жизни в то время была очень невелика и
человек, которому исполнилось шестьдесят лет, считался глубоким стариком.
Надо отдать должное Блоссеру: он указал 1530 год только потому, что в рассказе
"Десница судьбы" есть упоминание о "королевских солдатах". В рассказе говорится о
ранних приключениях Кейна, поэтому он решил, что все происходило во время
правления Эдуарда VI, бывшего королем Англии с 1547 по 1553 год, и отсчитывал,
таким образом, в обратном направлении. Поэтому у него были все основания
предполагать, что Кейн родился в 1530 году.

Тем не менее в незаконченном рассказе "Бастийский ястреб" Кейн возражает
Джереми Хоуку, когда тот заявляет, будто он (Кейн) никогда не испытывал симпатии к
династии Тюдоров. Пуританин говорит следующее:
"Ее сестра преследовала моих людей, как охотник - добычу... Она предала
сторонников моей веры..."
Отношение Кейна к Тюдорам сложилось в результате того, что он либо был
свидетелем предательств, либо сам был предан, но интересно, что его слова относятся
только к двоим из династии Тюдоров - Марии и Елизавете. Он ни слова не говорит об
их предшественниках, при которых "иноверцев" преследовали не менее ожесточенно.
Все это наводит меня на мысль, что Кейн либо не знал, каково жилось в правление
двух Генрихов и Эдуарда, либо был слишком молод, чтобы помнить об этом. Если бы
Кейн появился на свет в 1530 году, к тому времени, как престол занял Эдуард, ему бы
уже исполнилось семнадцать лет; а когда этот монарх скончался, ему было бы
двадцать четыре года. Это противоречит сделанным ранее предположениям.
Поэтому я считаю, что истинной датой рождения нашего героя является 1549 год;
тогда события, описанные в рассказе "Десница судьбы", происходили бы во время
правления Якова I.

---

3) Джона Сайлента мы встречаем также в незаконченном, состоящем из отрывков
рассказе "Пламя". Действие происходит в Англии, но ничто в рассказе не говорит нам
о его сходстве с "Замком дьявола", за исключением одной-единственной фразы: будто
Джон Сайлент "бывал и в необъятных, величественных лесах других стран". Только
эти слова намекают на то, где будут разворачиваться события рассказа "Замок
дьявола", хотя в тексте ничто не указывает на дату этих событий.

---

4) По целому ряду причин рассказ "Под пологом кровавых теней", возможно, один
из наиболее значительных во всем цикле историй о Кейне. Наиболее важным является
момент, когда впервые в жизни Кейн открыто заявляет о своем намерении выступить
на стороне угнетаемых и униженных и провозглашает себя "другом всех,
нуждающихся в помощи".
Рассказ "Под пологом кровавых теней" был первым опубликованным рассказом из
серии, поэтому становится ясным, что в голове Говарда давно зрела идея о появлении в
его творчестве мрачного ангела-мстителя.
Если рассматривать весь цикл рассказов в целом, то этот момент говорит о
значительном развитии образа и о том, что Кейну к тому времени было уже немало
лет. Это также является свидетельством того, что Кейн наконец-то нашел свое
призвание. Несомненно, взвалив на себя бремя священного долга, пуританин всю
жизнь терзался сомнениями в правильности выбранного им пути.
Конечно, на это можно возразить, что Кейн выражал подобное намерение и в
рассказе "Клинки братства", когда произнес следующие слова:
"Пока на земле царствует и процветает зло, а злодеяния становятся все более
ужасными, пока убивают мужчин и лишают чести женщин, пока над слабыми
существами, будь то люди или животные, измываются и издеваются, я не смогу
обрести мир и покой".
Тем не менее я склонен думать, что Говард развивал сюжет именно в таком
направлении, так как он хотел привлечь внимание разборчивых и привередливых
читателей к своим произведениям.
Любопытно отметить, что рассказ "Под пологом кровавых теней" - единственный
случай, когда Кейн преследует совершенно незнакомого ему человека. У него нет
личных причин желать смерти убийцы Ле Лу, кроме возмущения и гнева, которые он
испытывает, когда находит в самом начале рассказа труп изнасилованной и
растерзанной девушки. В остальных рассказах миссия Кейна всегда мотивирована его
личной жаждой возмездия.
Например, в "Клинках братства" он мстит за дочь старого приятеля, а в рассказе
"Луна черепов" - спасает дочь еще одного своего друга. Его действия в рассказах
"Черепа среди звезд" и "Холмы смерти" продиктованы тем, что оскорблено его личное
самолюбие, что против него плелись козни, а в рассказе "Крылья в ночи" - тем, что он
был в долгу перед Гору, спасшим ему жизнь. Только действия в рассказе "Ужас
пирамиды" происходят из человеколюбивых побуждений Кейна.
Конечно, можно возразить, что подобные немотивированные поступки Кейна
имеют место и в "Замке дьявола", когда он рассказывает недоверчивому Джону
Сайленту о том, как он спас мальчика от виселицы. По его словам, он считал, что
мальчика хотели несправедливо предать казни:
"Он был всего лишь мальчишкой, и у него было доброе выражение лица".
Точно так же мог бы поступить и Малыш Билл, поэтому столь сомнительное
объяснение заставляет нас с недоверием относиться к поступку Кейна. Мы, конечно,
не знаем, о чем именно думал Говард, работая над рассказом, и поэтому можем лишь
строить догадки о том, действительно ли Кейн был убежден в невиновности мальчика.
Интересно отметить, что в рассказе "Под пологом кровавых теней" Говард
всячески укрепляет и Кейна, и читателя в их заранее сложившемся представлении о Ле
Лу, описывая его как зверского убийцу, о чем мы уже сами догадывались, узнав, что он
сделал с несчастной девицей.

---

5) Я думаю, что Кейн вполне мог быть знакомым с сэром Фрэнсисом Уолсингэмом,
хотя воздержусь от утверждения, будто Кейн когда-то работал в на редкость умело
организованной Уолсингэмом Секретной Службе. Однако вполне вероятно
предположить, что Уолсингэм предлагал Кейну служить у него. Уолсингэм,
являвшийся министром с 1573 года вплоть до своей смерти в 1590 году, был близко
знаком с другом Кейна - сэром Ричардом Гренвиллом и так же, как и Кейн, был
ревностным пуританином.
В 1570 году Уолсингэм предпринял поездку во Францию, где его попытка
защитить гугенотов закончилась неудачей. До 1573 года он был британским послом во
Франции, поэтому с Кейном они вполне могли встретиться, когда тот принимал
участие во французской гражданской войне. По моему мнению, на Уолсингэма, так же
как и на Кейна, неизгладимое впечатление произвела резня в Варфоломеевскую ночь
1572 года, после чего он стал еще более ревностным приверженцем своей веры. С этим
можно спорить, но у этих людей, по крайней мере, были общие взгляды. Хотя
почтительное отношение Уолсингэма к Елизавете и могло помешать им сделаться
близкими друзьями, но непреклонность в вопросах религии возвысила его в глазах
Кейна; вот почему взгляды и мнение Уолсингэма имели для того большое значение.
Уолсингэм решительно выступал за активное участие Англии в войне Нидерландов
против Испании; возможно, его непоколебимая уверенность в необходимости этих
действий убедила Кейна в том, что нужно принять участие в этой войне, несмотря на
то что он испытал жестокое разочарование в предыдущих подобных кампаниях.

---

6) Должен признаться, что с самого начала мне казался невероятным тот факт, что
Кейн столкнулся со зверствами инквизиции как в рассказе "Черепа среди звезд", так и
в "Крыльях в ночи". Едва ли у пуританина Кейна было желание возвращаться в
католическую Испанию.
Тем не менее сейчас я думаю, что у Кейна на самом деле была возможность
увидеть действия святой инквизиции во время того, как он преследовал оборотня в
рассказе "Под пологом кровавых теней", так как тот говорит, что он едва успел
отплыть от берегов Испании, как на причале появился Кейн. Мне кажется, этого
вполне достаточно, чтобы вызвать вполне объяснимую ненависть пуританина по
отношению к испанцам, под влиянием которой он позже участвовал в нападениях и
уничтожении испанских кораблей, даже несмотря на то что он сам считал пиратство
грязным делом.

---

7) В одной из версий "Возвращения Соломона Кейна" герой вспоминает бывших
соратников и друзей:
"Где те, кто собирался на этом месте столько лет назад? Дрейк и Хоукинс,
Оксенгэм и Гренвилл, Ли и Йо?" [8]
Упомянутый Хоукинс - это сэр Джон Хоукинс, который родился в 1532 году в
Плимуте. Он вполне мог стать хорошим знакомым Кейна во время того, как занимался
работорговлей между 1562 и 1569 годами - именно в это время Кейн плавал на
торговых судах. Несмотря на занятие работорговлей, которое Кейн вряд ли бы (судя по
рассказу "Луна черепов") одобрил, у них был довольно схожий темперамент и
примерно одинаковые политические взгляды. Мне кажется, это сыграло существенную
роль в том, что Кейн решил поступить на службу к Хоукинсу, когда началось сражение
с "непобедимой Армадой".
Несомненно, Хоукинс был выдающейся личностью. Его наиболее значительным
достижением было то, что он практически в одиночку сумел превратить английский
флот в огромную силу. Чтобы достичь этого, он прежде всего искоренил
казнокрадство, которое было весьма распространенным явлением на судоверфях, а
затем принял участие в разработке более оснащенных и технически совершенных
судов нового типа. Одним из таких кораблей была "Месть".
Именно поэтому английский флот сумел захватить испанские суда с грузом золота
и одержал такую блестящую победу над "непобедимой Армадой".

---

8) В течение многих лет исследователи пристально изучали тех, кто повлиял на
творчество Говарда, и степень этого влияния на его произведения. Однако почти
никакого внимания не уделялось литературным прототипам Соломона Кейна.
"Возможно, образ Кейна был навеян восхищением перед типом хладнокровных
борцов за справедливость, обладающих железными нервами и огромной силой воли,
который был распространен в шестнадцатом веке".
Даже несмотря на это утверждение, я уверен, что прототипом Кейна был отец
Говарда.
Как бы то ни было, я думаю, что наиболее сильное влияние на серию рассказов о
Кейне оказал Чарльз Кингсли, а точнее, его роман "Вперед на Запад!"; по-моему, до
сих пор никто не упоминал эту книгу. Говард, без сомнения, прочел роман, будучи еще
подростком, и даже взял такое же название для одного из своих первых юношеских
рассказов. В романе Кингсли создан романтизированный образ Англии времен
Елизаветы, также в нем появляются те самые каперы из графств, расположенных к
юго-западу от Лондона, которые фигурируют в рассказах Говарда.

В общем и целом "Вперед на Запад!" - это лишь ура-патриотическое,
напыщенное, проникнутое откровенной ненавистью к людям, принадлежащим к
другой нации, полное религиозного ханжества произведение, но тем не менее это еще
и захватывающий приключенческий роман. Не стоит слишком сурово осуждать
Кингсли за его взгляды, потому что его труд, как, впрочем, и творения Говарда,
является плодом своего времени, а значит, относиться к нему нужно соответственно.
Все основные исторические персонажи, встречающиеся в романе, предстают перед
нами в весьма выигрышном свете: все они, без исключения, питают друг к другу
искреннюю симпатию, между ними не происходят бесконечные мелкие распри
(которые были на самом деле), и Говард принял на веру многие из этих искаженных
взглядов и представлений.
У Кейна также сложилось своеобразное отношение к рабству, противоречащее
взглядам, распространенным во время правления Елизаветы. Более всего это
становится очевидным в рассказе "Ужас пирамиды", так как многое в нем почерпнуто
из романа "Вперед на Запад!". Герои Кингсли яростно осуждают то, что сэр Джон
Хоукинс доставляет на корабле рабов из Африки, но такое отношение - лишь
отражение викторианского либерализма, присущего Кингсли, так как верные
подданные королевы Елизаветы считали работорговлю таким же почетным и законным
делом, как и другие занятия.
Два главных героя Кейна - это вымышленные персонажи: капитан, сэр Эмиас Ли
и Сэлвейшн Йо (такие имена пуритане часто давали своим детям). Неясно, считал их
Говард реальными историческими фигурами или нет, но они встречаются нам в одной
из версий рассказа "Возвращение Соломона Кейна", а значит, он изначально хотел
написать свой рассказ на основании книги Кингсли. Любопытный факт, исходя из
которого рождение образа Соломона Кейна выглядит вполне закономерным.
Роберт Говард
"Соломон Кейн"
Перестук костей
Перевод И. Рошаля
OCR GRAY OWL: http://cherdak-ogo.narod.ru

---

- Хозяин, эгей! - Зычный оклик, порождая зловещее эхо, вдребезги разбил
тишину над черным лесом.
- Не шибко уютное местечко, - подметил второй мужчина.
Двое спутников стояли перед дверью таверны, невесть каким образом уцелевшей
на заброшенном тракте в лесной глуши. Приземистое строение, кособокое и с местами
прохудившейся крышей, было сложено из вековых бревен, покрытых мхом. Маленькие
окна, больше похожие на бойницы, были забраны частыми решетками, а дверь изнутри
заперта на засов. Прямо над дубовой дверью была приколочена изрядно выцветшая
вывеска, на которой было написано что-то по-немецки и изображен расколотый череп.
В глубине дома послышались тяжелые шаркающие шаги, затем дверь со скрипом
отворилась, и наружу высунулась бородатая рожа. Здоровенный сутулый мужик
отошел назад и жестом предложил посетителям пройти вовнутрь. При этом его унылая
физиономия выражала отнюдь не радушие, а, скорее, досаду.
Внутри оказалось неожиданно уютно: тепло горел огонь в большом каменном
очаге, а на добротном дубовом столе весело подмигивала свеча.
- Ваши имена? - Похоже здешний хозяин не отличался разговорчивостью.
- Гастон Л'Армон, - сухо отрекомендовался тот, что был повыше ростом.
- Соломон Кейн, - столь же немногословно представился второй. - Но что,
любезный, тебе в имени моем?
- Всякие по Шварцвальду* шастают, - буркнул нелюбезный хозяин. - А
душегубов ныне развелось - не перевешаешь... Можете сесть за тот стол, еду я сейчас
принесу.
* Шварцвальд - дословно "Черный лес" (нем.). Невысокий горный массив на югозападе
Германии, на границе с Францией и Швейцарией.
Мужчины разместились за предложенным им столом. Даже неискушенный глаз с
легкостью распознал бы в них бывалых путешественников, привыкших преодолевать
большие расстояния. Назвавшийся Соломоном Кейном был жилист, высок и
широкоплеч. Он был облачен в нарочито аскетичное, черное, облегающее одеяние
пуританина. Удивительную бледность его неулыбчивого лица еще более оттеняла
низко надвинутая на лоб мягкая, с широкими полями, фетровая шляпа без перьев. Его
спутник - Гастон Л'Армон - был прямой противоположностью пуританину:
сплошные страусовые перья и брабантские кружева, правда грязные и потрепанные.
Лицо щеголеватого француза было правильных черт, однако красивым его не
позволяло назвать слишком наглое выражение. Кроме того, общее благоприятное
впечатление несколько смазывали беспрестанно бегающие глазки, старательно
избегающие встречи со взором собеседника.
Достаточно быстро вернувшийся хозяин с грохотом поставил на грубую
столешницу еду и вино, а сам с большой кружкой замер за самым дальним столиком,
превратившись в какую-то хмурую тень. Крупные черты его лица то совершенно
пропадали из виду, то вырисовывались неестественно ярко, когда смолистые поленья в
очаге вспыхивали особенно сильно. Впрочем, даже опытному физиономисту было бы
трудно составить о нем впечатление, так как все детали надежно скрывала невероятно
густая борода, похожая больше на звериный мех. Из дремучих зарослей волос торчал
лишь багровый крючковатый нос, нависавший над усами, да поблескивали
отражавшие красные блики пламени глаза-бусинки, не мигая пялившиеся на новых
постояльцев.

- Ты сам-то кто будешь? - насытившись, поинтересовался разряженный в пух и
прах мужчина.
- Хозяин таверны "Раскроенный Череп", - угрюмо ответил мужик. Тон, которым
это было сказано, враз отбил бы у более робкого человека охоту к дальнейшим
расспросам. Однако Л'Армона это ничуть не смутило.
- И много народу останавливается в местечке со столь дурацким названием?
- Немногие появляются во второй раз, - злобно хрюкнул содержатель таверны.
Что-то в выражении его голоса заставило Кейна вздрогнуть, оторваться от кружки
с добрым рейнским вином и вперить взгляд своих прозрачных - то ли серых, то ли
голубых - глаз в маленькие красные глазки кабатчика в поисках скрытого смысла.
Под холодным взглядом англичанина хозяин, однако, потупился и торопливо припал к
своей кружке.
- Отправлюсь я, пожалуй, ко сну, - решительно сказал Кейн, залпом допивая
вино. - Мне завтра на рассвете вставать.
- Да и я тоже, - поддержал его француз. - Любезный, давай-ка показывай наши
покои. Да смотри, чтобы там не было клопов!
Хозяин, ни слова не говоря, взял со стола свечу и повел своих постояльцев по
длинному мрачному коридору. Три человеческие фигуры сопровождали зловеще
корчившиеся на стенах тени. В неверном свете воскового огарка казалось, что плотный
и коренастый хозяин таверны, загораживавший огонек свечи, расплылся еще больше,
словно жуткий оборотень.
Кабатчик остановился у одной из дверей и, распахнув ее наружу, жестом
предложил мужчинам войти. После того как Кейн и Л'Армон вошли в комнату, хозяин
зажег в комнате свечку от той, что держал в руках, и молча удалился, оставив их
одних.
Двое людей, которых свела дорога, огляделись кругом, потом посмотрели друг на
друга. Обстановка комнаты была непритязательной: две кровати, пара стульев да
громоздкий стол. Вся мебель была сколочена из грубо оструганных досок и никак не
была украшена.
- Давай посмотрим, нельзя ли как-нибудь запереть дверь? - предложил Соломон
Кейн. - Сказать по чести, лицо нашего хозяина не внушает мне большого доверия.
- По крайней мере, скобы для засова тут есть, - ответил Гастон. - Но я нигде не
вижу самого засова.
- Ну что же, можно разломать стул и заложить дверь его ножкой... - решил
Кейн.
- Mon Dieu! - воскликнул Л'Армон. - Да ты, право, робкий малый, мсье!
Кейн поморщился и довольно резко ответил:
- При чем тут робость? Это просто здравый смысл, мне не хочется быть
зарезанным во сне, точно свинье на бойне!
- Клянусь гробом Господним! - расхохотался француз. - Да ведь мы и с тобой,
мсье, знакомы не более двух часов. И то поскольку мы нынче вечером случайно
столкнулись с тобой на старом тракте за час до заката.
Пуританин покачал головой:
- А вот и нет. Мне знакомо твое лицо, вот только пока не припомню, где я
встречал тебя раньше. Что же касается нашего хозяина... Впрочем, я не терплю
поспешных обвинений и всякого человека считаю честным, пока доподлинно не
убеждаюсь в обратном. Кроме того, я вообще очень чутко сплю. И обычно держу
пистолет под подушкой.
Француз осклабился:
- О-ля-ля! А я-то гадаю, как мсье не боится спать в одной комнате с незнакомцем!
Ну-ну... Стало быть, мсье англичанин, пойдем разживемся засовом в одной из
соседних комнат. Благо мне показалось, что среди них есть и свободные.
Взяв свечу, мужчины выбрались в коридор. В доме стояла мертвая тишина. В
мрачной атмосфере этого места казалось, что даже маленький огонек отдает красным и
зловеще подмигивает в густой темноте, которую не в силах рассеять.
- Что-то я не замечаю ни других постояльцев, ни слуг, - пробормотал Кейн. -
Странная таверна. Как там она называется?.. Никак не могу привыкнуть к этим
немецким названиям... Вроде... точно! "Раскроенный Череп". Подозрительное
название.
Первым делом Кейн и Л'Армон заглянули в соседние комнаты, но в них тоже не
оказалось засовов. Методично осматривая все помещения по коридору, они добрались
до самой дальней комнаты в его конце. В отличие от всех остальных незакрытых
помещений, это было заперто снаружи с помощью массивного дубового бруса,
вставленного одним концом в глубокий паз в стене. Заинтересованные
путешественники вынули брус и вошли внутрь.
- Странно, здесь почему-то забито даже окно, - обратился Кейн к французу. -
Ого!
Комната была обставлена так же убого, как и другие, но пол ее покрывали
зловещие темные пятна. Стены и одна кровать сплошь были покрыты глубокими
зарубинами, будто кто-то поставил себе цель изрубить мебель в щепки, но остановился
на полдороге.
- Похоже, тут произошло смертоубийство, - хмуро заметил пуританин. -
Интересно, а зачем здесь приделана щеколда? - добавил он, глянув на стену.
- И крепко приделана, смею тебя уверить, - подтвердил француз, подергав
запор. - Она...

Внезапно под его руками целый кусок стены отошел в сторону, и у Л'Армона
вырвалось удивленное восклицание. Перед ними предстала маленькая потайная
комнатка. Двое мужчин склонились над ее страшным содержимым, лежащим
бесформенной кучей на грязном полу.
- Ба, да это же человеческий скелет! - присвистнул Гастон. - И прикован за
ногу. Сдается мне, беднягу тут держали, пока он просто не помер.
- Как бы не так, - сказал Кейн, внимательно разглядывая скалившийся череп. -
Обрати внимание, у него разрублена теменная кость. Сдается мне, неспроста наш
хозяин дал своему дьявольскому заведению подобное кровавое название. Думаю, этот
несчастный был простым путешественником вроде нас, которому случилось угодить в
лапы к жестокому негодяю.
- Похоже, - согласился Л'Армон, которому, судя по всему, было глубоко
наплевать на выводы пуританина.
Он развлекался тем, что пытался сбить ногой с лодыжки скелета железное кольцо
оков. Раздраженный тем, что ему не удалось этого сделать, француз вытащил из ножен
палаш, с которым не расставался, и одним невероятно сильным и точным ударом
рассек цепь, соединявшуюся со вторым кольцом, глубоко заделанным в бревна пола.
- И какого дьявола ему понадобилось приковывать к полу скелет? - удивился
француз.
- Monbleu! Хорошая цепь, однако, - сказал он, разглядывая лезвие. - Могла бы
и для какого дела сгодиться. - Ну что же, мсье. - Он иронически отсалютовал
клинком белевшей на полу куче костей. - Вам, небось, недоставало только свободы.
Ступайте теперь с Богом!
- Полно тебе! - неодобрительно прозвучал глубокий голос пуританина. - Нет
чести в насмешках над мертвыми!
- Никто не мешает ему постоять за себя, - отмахнулся, рассмеявшись, Л'Армон.
- Что же касается меня, уж я, верно, как-нибудь да ухлопал бы человека, отнявшего у
меня жизнь! И пускай для этого моим бренным останкам пришлось подниматься хотя
бы из океанской пучины!
Кейн пожал плечами и, прикрыв дверцу потайной комнаты, направился к выходу.
Он вовсе не собирался вступать в подобную дискуссию, отдававшую бесовством и
черной магией. К тому же пуританин был полон решимости немедленно воздать
хозяину таверны по заслугам за черное дело, некогда совершенное им в этих мрачных
стенах.
Но едва он повернулся к французу спиной, как его шеи коснулась холодная сталь.
Соломон Кейн почувствовал упершееся в затылок дуло пистолета Л'Армона.
- Мсье, даже не пытайся пошевелиться! - Голос недавнего знакомца был зловещ
и решителен. - Лучше стой смирно, а не то скудное содержимое твоей головы
добавит грязи в этом хлеву.
Пуританин, проклиная себя за неосторожность, стоял с поднятыми руками, в то
время как проклятый Л'Армон деловито освобождал его от оружия. Ловко вытащив
пистолеты из-за пояса и рапиру из ножен, он злобно бросил англичанину:
- Теперь, мсье, можешь повернуться, но только очень медленно и спокойно,
понял? - Гастон отступил на пару шагов.
Кейн повернулся и вперил мрачный взгляд во франта. Тот снял свою
мушкетерскую шляпу с пышным плюмажем и стоял с непокрытой головой. Черный
зрачок длинноствольного пистолета смотрел Соломону прямо в лоб.
- Я тебя узнал, Гастон, прозванный Мясником! - Голос Кейна был абсолютно
спокоен, теперь он вспомнил, при каких обстоятельствах видел это лицо. - Я
действительно глупец, коли решил довериться французу! Однако ты далеко забрался,
изувер. Теперь, когда ты расстался со своей проклятой шляпой, я тебя узнал.
Припоминаю, последний раз мы виделись в Кале несколько лет назад, и ты выглядел
не лучшим образом.
- Что было, то прошло. Зато теперь ты меня больше никогда не увидишь, хе-хе.
Догадываешься почему? Это еще что такое?..
- Похоже, крысы добрались до останков, - пожал плечами Кейн. Пуританин
внимательно следил за коварным французом из-под полуприкрытых век, ожидая,
чтобы у того хоть на мгновение дрогнула рука, сжимавшая пистолет. - Всего лишь
перестук костей.
- Похоже... - согласился Гастон. - Впрочем, мсье Кейн, продолжим. Мне
известно, что у тебя при себе порядочная сумма золотом. Мужчина ты видный,
поэтому я собирался подождать, пока ты заснешь, и лишь тогда уж прикончить тебя.
Но случай представился несколько раньше, и я, ты уж не обессудь, поспешил им
воспользоваться. Ты, мсье, до чрезвычайности оказался доверчивым.
- Мне и в голову не приходило опасаться человека, с которым я преломил хлеб,
- скрипнул зубами Кейн. Его обычно невозмутимый низкий голос дрожал от едва
сдерживаемой ярости.
Бандит цинично расхохотался. Отсмеявшись, он начал медленно пятиться к двери.
Кейн непроизвольно напряг все мышцы, подобравшись, точно волк перед прыжком.
Но тщетно! Рука проклятого Гастона была словно высечена из камня, его пистолет
даже не шевельнулся.
- И смотри мне, чтобы никаких там посмертных бросков после выстрела! -
хохотнул Гастон, но глаза его неотступно следили за англичанином. - Стоять смирно,
мсье, кому сказал! Видал я, что и умирающие захватывали с собой на тот свет своих
убийц. Поэтому я сперва отойду на достаточное расстояние, чтобы не вводить тебя в
искушение. Клянусь гробом Господним! Стоит мне нажать на курок, как ты взревешь и
бросишься на меня, да только отдашь Богу душу раньше, чем успеешь до меня
дотянуться. А у нашего почтенного хозяина в потайной каморке прибавится еще один
скелет. А может, и не один. Пожалуй, грохну я и его тоже. Этот недоумок не знает
меня, а я - его, но так даже смешнее...

Француз уже стоял в дверях и целился в Кейна из пистолета. Пуританин каким-то
неведомым чувством, особенно обострившимся после невероятного знакомства с
Н'Лонгой, понял, что сейчас будет нажат курок...
Единственная свеча, вставленная в настенный подсвечник, наполняла комнату
неровным мигающим светом, едва доходившим до порога. И вот именно оттуда, из
зловещей темноты, за спиной Гастона сгустилась смертоносная тень. На голову
француза стремительно обрушилось блестящее лезвие.
Ноги Мясника-Л'Армона подкосились, он сперва грохнулся на колени, точно бык
на бойне, а затем завалился вперед. Из расколотого черепа хлынула кровь. Над
поверженным телом, громадный и жуткий, возвышался бородатый здоровяк. В руках у
него был тесак, лезвие которого покрылось кровью и мозгом.
- Хо-хо! - утробно проревел он и рявкнул на пуританина: - Назад!
Кейн оказался в воздухе, не успело тело злополучного Гастона коснуться пола, но
прыжок его был напрасным - прямо ему в лицо смотрело дуло пистолета, зажатого в
левой руке хозяина.
- Назад! - снова прозвучал хриплый рык, больше похожий на звериный.
Пуританину ничего не оставалось делать, как попятиться прочь. Какими бы
безумными ни были глаза бородатого убийцы, но с оружием он обращаться явно умел,
равно как и не боялся пускать его в ход. Отступив почти к самой стене, англичанин
стоял молча, ожидая развития событий. Его чутье подсказывало, что новый враг
окажется куда грозней и опасней французского бахвала. Содержатель смертоносной
таверны покачивался на пятках, точно поднявшийся на задние лапы медведь, то и дело
издавая какие-то нечеловеческие утробные смешки.
- Надо же, Гастон-Мясник, хо-хо! - проблеял он и пнул покойника, из
разрубленной головы которого натекла кровавая лужа, отливавшая теми же багровыми
бликами, что и глаза бородача. - Нашему красавцу не придется больше охотиться!
Хо-хо, слыхал я про этого разбойника, вздумавшего шалить в Шварцвальде! Думал
найти золотишко, а нашел смерть! Теперь все мое, и золотишко, и даже больше, чем
золотишко, - месть!
- Я тебе не враг, - спокойно сказал Кейн.
- Все люди мне враги! - затопал ногами толстяк. - Ты видишь эти отметины у
меня на руках?! Ты видишь эти отметины у меня на ногах?! Динь-динь-дон, динь-диньдон
- так звенят кандалы! А всю мою спину истерзали укусы кнута! Ты думаешь, это
все? Не-е-ет! Самые страшные раны у меня в голове, и их оставили годы пребывания в
холодных застенках, где тишина нарушалась лишь щелканьем кнута палача,
истязавшего мою плоть за преступление, которого я, быть может, вовсе и не совершал!
Его голос перешел в отвратительное безумное всхлипывание. Кейну нечего было
возразить. Пуританин уже не первый раз сталкивался с людьми, чей рассудок был
сломлен ужасами тюрем континентальной Европы и в голове которых навеки
поселилось черное безумие. Любые слова тут были бесполезны. Все, что ему
оставалось, это тянуть время и надеяться на чудо Господнее.
- Но я бежал! - внезапно заорал хозяин таверны, потрясая клинком. - И
объявил войну всем остальным людям, из-за которых я столько страдал!.. Что это?..
Кейн готов был поклясться, что в маленьких кровожадных глазках безумца
промелькнула тень смертельного страха.
- Неужто мой колдун костями перекидывается? - удивленно прошептал сам себе
хозяин таверны, но тут безумие опять погребло его под своими мутными водами, и он
захохотал. - Чернокнижник поклялся, умирая, что когда его плоть истлеет, то сами
грешные кости подстроят мне смертельную ловушку. Вот я и приковал к полу его
скелет, а теперь слушаю глухими ночами, как он стучит костями и бренчит цепью,
пытаясь освободиться! И уж я смеюсь-смеюсь! Хо-хо! Видать, его сильно припекает в
аду, вот он и решил прогуляться по темным коридорам, точно старый Царь Смерть,
чтобы пожаловать ко мне, спящему, и убить меня прямо в кровати, как я это сделал с
ним!
Погруженные в себя глаза помешанного каторжника вдруг озарились яростным
огнем, когда он увидел отодвинутую щеколду.
- Отвечай! Заходили ли вы с этим недоумком, - он опять пнул мертвое тело, - в
ту комнату? Что мой колдун вам наговорил?
По телу Кейна пробежал озноб, будто в комнате подул ледяной ветер. Англичанин
подумал, что либо он, подобно умалишенному хозяину таверны, начал терять разум,
либо из-за двери действительно послышалось громыхание костей, как если бы скелет
зашевелился. Пуританин передернул плечами, успокаивая себя мыслью, что крысы,
бывает, просто ради развлечения треплют обглоданные кости.
Тем временем маниакальная подозрительность бородатого безумца в очередной раз
сменилась не менее зловещим смехом. Издавая утробные "хо-хо", он обошел
пуританина кругом, продолжая держать его на мушке, и свободной рукой отворил
дверь. Казалось, свет свечи не в состоянии пробиться за порог отвратительного склепа.
Кейн даже не смог разглядеть кучу выбеленных временем костей на полу. Впрочем,
куда ей было деться?

- Все люди - мои враги! - сам с собой разговаривал хозяин таверны. Мысли
его, как это бывает у безумцев, бессвязно перескакивали с одного предмета на другой.
- С чего бы это мне кого-нибудь щадить? Может быть, меня пытались вызволить из
проклятых подземелий Карлсруэ, пока я там гнил заживо?.. А им ведь так ничего и не
удалось доказать! Как бы не так! В этих подземельях я и понял, что надо стать волком.
Именно так! Я перегрыз глотки своим сторожам и сбежал из темницы. А потом
побратался с волками Шварцвальда.
Ох и славно же попировали мои серые братцы всеми теми, кто останавливался в
моей таверне... Всеми, кроме одного русского чародея... - Бородач обиженно засопел.
- Слышишь, это он там гремит костями в темноте! Это я здорово придумал -
ободрать его кости и посадить на цепь, чтобы он не вздумал явиться по мою душу
среди ночи, когда тьма властвует над миром. Ведь кто сладит с мертвым? Может, у
него и не хватило колдовской силы, чтобы уничтожить меня, когда он был живым, но
всем известно, что мертвый колдун еще хуже живого!
Не двигайся, англичанин! Знаешь, я, пожалуй, положу и твои кости в этой каморке,
рядом с костями чародея, чтобы...
Каторжник-кабатчик переступил одной ногой порог потайной комнатки, и дуло его
тяжелого пистолета смотрело на Кейна. Внезапно какая-то сила опрокинула его назад,
увлекая в темноту, грянул не причинивший никому вреда выстрел; затем неведомо
откуда налетевший порыв ветра захлопнул потайную дверь. Свеча в подсвечнике у
двери испуганно мигнула и погасла. Раздался зловещий скрежет задвинувшейся по
своей воле щеколды.
Кейн торопливо принялся шарить руками по полу в поисках своего оружия.
Нащупав пистолет, он поспешно выпрямился и прижался спиной к стене, направив
дуло в сторону двери, за которой исчез сумасшедший. Пуританин стоял в абсолютной
тьме, вслушиваясь в доносившиеся из дьявольского склепа страшные придушенные
крики, заставлявшие стыть кровь в жилах. Сатанинским аккомпанементом звукам
человеческой агонии служил сухой перестук оголенных костей. Наконец воцарилась
давящая тишина, нарушаемая лишь бешеным гулом крови в ушах пуританина.
Соломон Кейн извлек из кармана кремень и кресало и заново разжег свечу. Взяв ее
в одну руку, а свой пистолет в другую, он вновь отодвинул щеколду и, не без опасения,
отворил потайную дверцу.
- Боже праведный! - вырвалось у пуританина, и по его спине заструились
ручейки холодного пота. - Поистине это выходит за границы возможного, однако же
я сам при сем присутствую! Вот и воплотились в действительности клятвы обоих
погибших. Гастон-Мясник обещал, что даже и после смерти отплатит своему убийце
- и именно его рука выпустила на свободу страшный скелет. А безвестный московит
сдержал свое слово...
Отвратительный хозяин таверны со зловещим названием "Раскроенный Череп"
лежал на полу потайного склепа мертвее мертвого, и на звероподобном его лице
застыло выражение потустороннего ужаса, будто перед смертью пред ним разверзлись
адовы бездны. Бычья шея каторжника была смята, словно комок бумаги, а на ней
мертвой хваткой сомкнулись лишенные плоти пальцы чародея.
Роберт Говард
"Соломон Кейн"
Под пологом кровавых теней
Перевод И. Рошаля
OCR GRAY OWL: http://cherdak-ogo.narod.ru

1

Лунный свет наполнял переливчатым мерцанием стоявшую между окутанными
тенями деревьями туманную дымку, заставляя ее светиться обманчивым серебряным
светом. Слабый ветерок что-то шептал, пробегая по долине. Он словно бы увлекал за
собой некую тень, которая, впрочем, не принадлежала к сонму лунных. Кроме того,
ветерок явственно отдавал дымом.
Высокий жилистый мужчина шел широким размеренным шагом. Несмотря на то
что он вовсе не спешил, такой темп выдержать бы мог далеко не каждый. Человек этот
отправился в путь ранним утром и с тех пор шагал безостановочно, оставив за спиной
не один десяток лиг. Неожиданно он остановился.
Зоркие глаза неведомого путника, чутко реагирующие на любое изменение
обстановки, не оставили без внимания едва заметное шевеление между деревьями.
Человек опустил руку на рукоять тяжелой гибкой рапиры, бесшумно сошел с тропы и,
словно призрак, растворился во мгле.
Сливаясь с тенями, он, крадучись, двинулся к месту, где услышал подозрительную
возню. Путник напрягал зрение, всматриваясь в темные заросли. Здешние края были
дикие и небезопасные; то, что таилось под покровом тьмы, запросто могло нести
смерть неосторожному путешественнику. Наконец он что-то смог разглядеть, потому
что убрал ладонь с эфеса и наклонился вперед. Это действительно был один из ликов
Смерти, но отнюдь не тот, что мог его напугать.
- Пламя Гадеса! - пробормотал он. - Девушка! Кто же так с тобой обошелся,
дитя? Тебе не надо меня бояться, - добавил он успокаивающе.
Девушка смотрела на него снизу вверх. Даже в темноте бросалась в глаза восковая
бледность прекрасного личика.
- Что... кто... вы?.. - Даже несколько слов дались ей с трудом.

- Не кто иной, как бездомный скиталец. А также друг всех попавших в беду. -
Таков был ответ незнакомца. Голос этого грозного с виду мужчины, явно
поднаторевшего в искусстве пресекать ненужные жизни, оказался на удивление
мягким и ласковым.
Девушка попыталась приподняться на локте, но силы ее покинули. Мужчина
опустился рядом с ней на колени и аккуратно приподнял бедняжку, устроив ее голову
у себя на плече. Усаживая девушку поудобнее, он коснулся ее груди - спереди платье
оказалось влажным и липким. На его руке остался кровавый след.
- Скажи, кто это был? - Он говорил с девушкой тихо и нежно, точно с
испуганным ребенком.
- Ле Лу*, - быстро слабеющим голосом прошептала умирающая девушка. -
Бандиты зовут его... Волк... Его шайка... ворвалась в нашу деревню... что милей дальше
в долине... Они грабили... убивали... жгли...
* Le Loup - волк (фр.).
- Так вот почему здесь пахнет гарью, - пробормотал странник. - Продолжай,
дитя.
- Я пыталась убежать. Но он, Волк... преследовал меня... и поймал... а потом... -
Ее голос задрожал, и девушка умолкла, не в силах продолжать дальше.
- Все в порядке, девочка, я понимаю. Но что дальше?
- Потом... он... он... ударил меня кинжалом... О, во имя всех святых, как больно!
Тоненькое тело мучительно изогнулось и обмякло. Мужчина бережно опустил
девушку на землю и легким движением закрыл умершей глаза.
- Вот и все! - пробормотал он. Странник медленно поднялся на ноги,
машинально отирая окровавленные руки о плащ. Глубокая морщина пролегла между
его нахмуренных бровей, из-под которых сверкнули ледяные глаза. Но этот
поразительный человек не стал сотрясать воздух поспешными обетами или
проклятиями, призывая в свидетели ангелов и чертей. Мужчина в черном, похоже, знал
истинную цену подобным словам.
- Жизнь за жизнь. - Вот и все, что сказал он. И голос его был абсолютно
спокоен.

---

2

- Ты дурак! - В голосе, напоминавшем более рычание злобного хищника,
прозвучала такая убийственная ярость, что навлекший ее на себя здоровенный бандит
побледнел от страха, словно перепуганная белошвейка.
Названный дураком даже не попытался ничего возразить, только опустил глаза и
переминался с ноги на ногу.
- И ты, и все остальные, с кем меня заставила общаться злодейка-судьба! -
Говоривший наклонился вперед и грохнул жилистым кулаком по неструганым доскам
грубо сколоченного стола, который разделял собеседников.
Это был рослый, ладно скроенный мужчина, наделенный гибкостью и силой
леопарда. И такой же жестокий. Лицо у него было худое, узкое и хищное, а в глубине
беспощадных глаз плясало свирепое и сумасшедшее веселье.
Человек, которого он распекал, наконец осмелился подать голос:
- Говорю же тебе, этот Соломон Кейн - чистый демон из преисподней!
- Чушь! Он такой же человек, что и ты, болван! И так же запросто подохнет от
пистолетной пули или хорошего удара кинжалом!
- Ты скажи это Жану, Жаку и Ла-Косте, - мрачно ответил второй. - Они бы с
тобой согласились. Ну и где все они теперь? Не худо бы тебе пообщаться по этому
поводу с горными волками, которые уже дочиста обглодали их кости. А где, потвоему,
прячется этот Кейн? Мы облазили все горы сверху донизу, обошли все долины
на многие лиги кругом - нигде ни малейшего следа! Повторяю тебе, Ле Лу, он по
ночам выскакивает прямо из адова пекла! Я как чувствовал, не надо было вешать того
монаха! Вот гад, он уже месяц в раю тренькает на арфе, а у меня все еще душа не на
месте!
- Вот это точно, - согласился тот, кого называли Волком. - В заднице она у
тебя.
Ле Лу раздраженно забарабанил пальцами по столу. Нельзя было назвать его
внешность отталкивающей, хотя черты его лица носили печать всевозможных
безумств и пороков. Но, тем не менее, это было лицо человека, умеющего думать. И
суеверий своих недалеких подчиненных бандит не разделял.
- Говорю тебе в последний раз, выкинь из головы эту чушь, - рявкнул он. -
Ублюдку просто повезло наткнуться на хорошо укрытую пещеру или какое-нибудь
неизвестное нам ущелье. Там-то эта крыса и отсиживается в течение дня...
- ...а по ночам вылезает наружу, словно упырь из могилы, и убивает нас одного за
другим, - мрачно закончил его собеседник. - Он режет нас, что твой волк оленей...
Боже правый, Ле Лу, ты вот называешь себя Волком, но, помяни мое слово, нарвался
ты в конце концов на хищника с зубами поболее твоих! Мы и прознали про этого
парня, только когда нашли Жана, - уж кто, как не он, был первостатейный драчун из
всех тех, кого черти в аду ждут не дождутся! А мы находим его приколотым к дереву,
словно туза пик, да еще собственным кинжалом. И на щеках у бедолаги вырезаны
буквы - С. Л. К.!
Нет, ты послушай. Потом пришел черед Хуана Испанца. Когда мы на него набрели,
он промучился еще ровно столько, чтобы поведать нам, что его замочил здоровенный
англичанин по имени Соломон Кейн. И что, мол, поклялся он извести всю нашу банду!

Дальше - больше! Ла-Коста, фехтовальщик, уступающий мастерством разве что тебе,
отправляется на поиски этого чертова англичанина. Клянусь чертями геенны огненной,
он таки его нашел! А мы, в свою очередь, нашли Ла-Косту. Он был почти как
новенький, только вот мертвый, с одной-единственной аккуратной дырочкой в груди
от шпаги. Что же теперь? Ждать, пока Соломон Кейн - этот адский цербер, будь он
неладен, перебьет нас одного за другим?
- Лучшие наши парни приняли смерть от рук бешеного англичанина. Что-то надо
делать, тут ты прав, - наконец признал предводитель бандитов. - Ладно, скоро
вернутся наши с маленькой прогулки к тому сквалыге-отшельнику. Придут, тогда и
покумекаем, что делать будем. Не век же этому Кейну отсиживаться в горах? Стоит
ему высунуться и... Эт-то что еще такое?!
Мужчины резко обернулись ко входу в пещеру, служившую им жильем. На стол
между разбойниками легла чья-то тень. Сквозь каменный лаз, шатаясь из стороны в
сторону и цепляясь за стены, в пещеру ввалился человек. Рубаха его была обильно
залита кровью. Он смотрел прямо перед собой и, похоже, с трудом соображал, что
происходит. Бандит из последних сил сделал еще пару шагов, но тут ноги его отказали,
и он рухнул прямо на стол, а затем сполз на пол, заляпав дерево кровью.
- Дьяволы ада! - выругался Волк, подхватывая бессильно обмякшее тело и
водворяя его на скамью. - Где остальные, разрази тебя гром?!
- Мертвы... Все мертвы...
- Что значит мертвы? Да говори же ты, ублюдок, чтобы тебя Сатана уволок!
Волк злобно тряс умирающего, в то время как второй разбойник застыл столбом,
выпучив в ужасе глаза.
- Мы... добрались к избушке затворника... только луна вышла... - пробормотал
бандит, приходя в сознание. - Мне выпало остаться снаружи... на стреме... Остальные
вошли в избушку... Посмотреть, как Марсель будет пытать старого засранца... Чтобы
этот чертов отшельник... выдал нам... где заныкал свое золотишко...
- Ну да, да, понятно! Дальше давай! - Волк буквально с ума сходил от
нетерпения.
- Дальше... полыхнуло огнем... избушка аж взлетела выше деревьев.. Потом
пошел огненный дождь... и я сквозь пламя увидел... отшельника, а рядом с ним
высокого малого в черном... Они появились из-за деревьев...
- Соломон Кейн! - побледнел недавний собеседник Волка. - Я тебя
предупреждал, Ле Лу! Вот мы и допрыгались! Он...
- Заткнись, урод! - гаркнул главарь. - А ты продолжай! И смотри мне, не
вздумай сдохнуть!
- Я побежал... Кейн погнался за мной... этот дьявол настиг меня... но я вырвался и
убежал... и подоспел сюда прежде... Черт, я умираю!..
Раненый опять начал сползать со скамьи, навалившись всем телом на стол.
Волк свирепо пнул его в бок, приводя в чувство.
- Дьяволы и святые угодники! - взревел он. - Скажи, скажи, как он выглядит,
этот ублюдок Кейн!
- Как... как Сатана... - выдохнул раненый.
Голос его угас, и жизнь оставила разбойника. Мертвое тело окончательно сползло
на каменный пол и осталось там лежать грудой кровавых тряпок.
- Эт-т-то и ест-т-ть с-сам С-сат-т-тана! - заикаясь, пролепетал второй бандит. -
Я ж-же т-т-тебе гов-в-ворил! Это сам р-рогатый во п-плоти! Мы п-проп-пали!..
Он выпучил глаза и замолк: в пещеру ввалился еще один перепуганный разбойник.
- Кейн?
- Да! - Волк был настолько выбит из колеи свалившимися на него новостями,
что не смог даже с ходу соврать. - Ты там повнимательнее, Ла Мон! Сейчас мы с
Крысой к тебе подойдем.
Разбойник выскочил, и Ле Лу повернулся к подельщику.
- Стало быть, банде конец, - протянул он. - Я, ты да этот придурок Ла Мон -
вот и все, что осталось. Не густо... Что делать будем?
Совсем потерявший от страха голову Крыса с трудом выдавил:
- Бе-бе-бежать!
- Бе-бе, бе-бе, - передразнил его Волк. - Значит, так. По-быстрому сгребаем
цацки и золотишко из этих сундуков и делаем ноги через потайной ход.
Поняв, что никто не собирается задерживаться здесь больше, чем необходимо, и у
него появился шанс избежать встречи с ужасным Соломоном Кейном, Крыса
оживился.
- А как же Ла Мон? - спросил он у главаря.
- Да черт с этим ворюгой. Пускай себе караулит. Дурак как раз задержит
англичанина ровно на столько, чтобы мы успели смыться. Тебе что, больно надо
делить добро натрое, когда можно пополам?
Тупую и злобную рожу Крысы перекосила гаденькая ухмылочка. Потом до него
неожиданно дошло:
- Что значит "задержит" англичанина?.. Подожди-ка! Он, что, - Крыса носком
сапога ткнул в мертвого бандита, - говоря, что подоспел сюда "прежде", имел в виду,
что Кейн по пятам за ним направляется... Сюда!?
Волк только оскалился в ответ, нетерпеливо мотнув головой в сторону сундуков с
сокровищами. Крыса поспешно бросился к бандитской казне.
Огарок свечи, стоявший в глиняном черепке на столе, освещал безумную сцену.
Дрожащее, мечущееся пламя отбрасывало желтые блики на стол, стены, пол и
отражалось мутным пятном в луже крови, все шире растекающейся из-под мертвого
тела; оно играло на самоцветах и золоте, которые жадные руки торопливо выгребали
из окованных медными полосами походных сундуков, выстроенных в ряд вдоль стены.

Если бы в этот момент в пещере мог оказаться сторонний наблюдатель, он,
несомненно, обратил бы внимание, что глаза Волка блестят тем же металлическим
блеском, что и его кинжал, до поры до времени укрытый в ножнах.
На то, чтобы выгрести сокровища из сундуков, Крыса затратил не так уж мало
времени. Наконец их содержимое было вывалено мерцающей грудой прямо на
заплеванный и залитый кровью пол. На мгновение Волк замер, прислушиваясь. Нет,
вроде снаружи все было тихо, и мужчина расслабился. Хотя живое воображение Ле Лу
тут же нарисовало зловещую картину: убийца в черном - Соломон Кейн - беззвучно
крадется во тьме, пробираясь сквозь ночной лес, по его душу. Невесомый силуэт среди
призрачных теней...
Волк злорадно хохотнул. Ну уж нет, сказал он себе, до него Кейну никогда не
добраться, он, Ле Лу, слишком для него умен. На сей раз англичанин останется в
дураках.
- Еще сундук забыл, - буркнул он, указывая разбойнику на окованный медью
ящик.
Крыса чертыхнулся и послушно нагнулся над сокровищами, на которые ему указал

главарь. Волк одним звериным прыжком преодолел разделяющее их расстояние, рука

его стремительно рассекла воздух. Крыса, не издав ни звука, рухнул на пол, заливая
кровью золотые россыпи. Аккурат между лопаток жадного разбойника торчал кинжал.
- С чего ты, тупица, решил, что я вообще собираюсь что-то делить? - хмыкнул
себе под нос Ле Лу, выдергивая окровавленный клинок и вытирая его о камзол
мертвеца. - А теперь разберемся с Ла Моном...
Волк повернулся было к выходу, но замер как вкопанный. А потом и вовсе
попятился назад.
Сперва ему показалось, что перед ним действительно появился сам Сатана,
сгустившийся из клубов мрака. Но, отогнав от себя прочь дурацкие выдумки
покойного Крысы, он понял, что это всего лишь человек. Человек в черном.
Удивительная неподвижность которого в обманчивом свете воскового огарка
действительно придавала ему сходство с тенью.
Незнакомец был очень высок, по меньшей мере не уступая ростом самому Ле Лу, и
с головы до ног закутан в черное. Такая облегающая, простая и лишенная украшений
одежда - от грубых черных башмаков до мягкой фетровой шляпы - выдавала в нем
пуританина и удивительно гармонировала с удлиненным сумрачным лицом. О, что это
было за лицо - угрюмое и замкнутое, поразительно бледное, оно поистине придавало
человеку в черном вид выходца с того света! А густые нахмуренные брови и впрямь
наводили на мысли о Сатане...
Широкие плечи и длинные руки безошибочно выдавали в незнакомце
фехтовальщика, равно как и тяжелая рапира, которую он держал наготове. Ле Лу сразу
понял, что, несмотря на отсутствие драгоценных камней на эфесе, который никогда не
знал позолоты, это было серьезное и смертоносное оружие.
Глаза пришельца - большие, глубоко посаженные, немигающие - смотрели на
бандита в упор. Волк, глядя в них гораздо дольше, чем ему хотелось бы, так и не
понял, какого они цвета. Пожалуй, единственным, что нарушало мефистофельский
облик незнакомца, был высокий чистый лоб, сейчас наполовину скрытый надвинутой
шляпой. Ле Лу особенно поразил этот контраст: лицо мечтателя, идеалиста,
интересующегося лишь собственным внутренним миром, и непроницаемые, как
арктические льды, глаза фанатика и прирожденного убийцы. И тут крылось
определенное родство душ этих людей, знавших истинную цену жизни и смерти.
Любой, кому довелось бы сравнить глаза двух мужчин, отметил бы наполнявшую их
колоссальную жизненную силу и несгибаемую волю. Но на том сходство и кончалось.
Глаза главаря разбойников напоминали ограненный темный обсидиан. Их
поверхность переливалась эффектным мерцающим светом, но он не мог проникнуть в
зловещие глубины. Эти самоуверенные глаза выдавали в их хозяине человека
сильного, бесстрашного до безрассудства и... крайне жестокого.
Очи же человека в черном сурово взирали на окружающее из-под нависших
бровей, проникая в одному ему известные глубины мироздания, и напоминали алмаз
чистейшей воды. Тот, кто заглядывал в них, рисковал затеряться в холодной
гипнотической глубине зрачков. Это были глаза Бича Божьего.
Сейчас взгляды этих личностей скрестились, точно шпаги. Волк, привыкший
внушать людям страх и подавлять их волю, впервые в жизни ощутил желание отвести
взор, непривычный холодок пробежал по его позвоночнику. И француз, больше всего
ценивший в жизни риск и острые ощущения, попытался отогнать от себя это
неприятное чувство смехом.
- Соломон Кейн, полагаю? - поинтересовался он, постаравшись придать голосу
выражение вежливой скуки.
- Да, Соломон Кейн. - Глубокий голос резонировал в тесной пещере. - Готовы
ли вы предстать пред Господом нашим?
- Сию же минуту, мон шер, - отвесил издевательский поклон Ле Лу. - Причем,
заметьте, более готовым, чем теперь, вряд ли когда буду. Позвольте задать вам тот же
самый вопрос, мон шер.
- Без сомнения, я неудачно выразился, - бесстрастно ответил Кейн. - Давайте
скажем так: готовы ли вы предстать пред своим хозяином Сатаной?

- Вот вы о чем, мон шер... - Ле Лу с нарочитой беззаботностью рассматривал
свои ногти. - Можете быть уверены, что я в любой момент готов представить его
рогатому величеству полный отчет о своих делах. Хотя, по вполне понятным
причинам, не собираюсь делать это в ближайшее время.
Волку не надо было гадать, что сталось с Ла Моном: само присутствие Кейна в
пещере красноречиво свидетельствовало о судьбе бандита. Так что смотреть на
окровавленную рапиру англичанина было необязательно.
- Вы мне лучше скажите другое, мон шер,- миролюбиво поинтересовался Ле Лу,
- Какого дьявола вам понадобилось сживать со свету всю мою банду, чем она вам не
угодила? И было бы интересно услышать, каким образом вы сумели отделаться от
целой толпы моих остолопов.
- Ответ на ваш второй вопрос, сударь, на удивление прост, - сказал Кейн. -
Дело в том, что это именно я распустил слух, будто у отшельника на черный день гдето
припрятан мешок золота. Я знаю, что этот презренный металл притягивает разного
рода подонков, как падаль - стервятников. И, как видите, я и сейчас не ошибся.
Мне не составило особого труда проследить пару дней и ночей за хижиной
затворника. Как только я заметил приближение ваших негодяев, я предупредил святого
человека, и мы вместе укрылись в чаще неподалеку от избушки. Дальше было еще
легче: как только разбойники оказались внутри, мне осталось лишь высечь огонь и
запалить фитиль. Огонь быстро пробежал между деревьями и воспламенил бочонок с
порохом, который я заблаговременно заложил под пол хижины. Именно взрыв
порохового заряда вдребезги разнес домик. И среди дыма и пламени чертова дюжина
грешников прямиком отправилась в ад. Одному, правда, посчастливилось унести ноги.
Но я настиг его в лесу и, не случись мне споткнуться о корень и упасть, добил бы
негодяя наверняка.
- Монтер! - Ле Лу отвесил шутовской поклон пуританину. - Позвольте
выразить вам мое восхищение. Я впервые встречаюсь со столь умным и решительным
противником. Но, дьявол вас раздери, соизвольте же наконец объясниться, почему вы
вцепились в меня, точно клещ в собаку?
- Несколько месяцев назад вам с вашей шайкой случилось разграбить деревушку
в долине, - продолжал Кейн с каменным выражением лица, и лишь в его глазах
разгоралось опасное пламя. - Не мне вам рассказывать, что там происходило, Ле Лу.
Среди прочих невинных жертв оказалась одна девушка, по виду сущий ребенок.
Несчастное дитя обмануло внимание палачей и бежало, стараясь спастись от вашей
скотской похоти. Но вы настигли ее! Ничто не удержало вас от того, чтобы
надругаться над ней и, напоследок ткнув кинжалом, оставить умирать в лесу. Я
случайно набрел на нее незадолго до того, как несчастная скончалась. И над ее
бездыханным телом я пообещал себе, что непременно выслежу вас и убью.
- Хм-хм... - Ле Лу наморщил лоб, пытаясь припомнить те события, о которых
говорил пуританин. - Mon Dieu! Да разве упомнишь всех девок, которых я где-то
бросил? Впрочем, вроде что-то такое припоминаю... Ага, тут замешаны нежные
чувства! Кто мог подумать, что вы, мон шер, окажитесь столь влюбчивы! Полноте,
друг мой, на белом свете полным-полно баб, которые сочтут за честь переспать с
такими мужчинами, как мы. Стоит ли ревновать?
- Придержи язык, Ле Лу! - Кейн повысил голос, что с ним случалось крайне
редко. - Мне еще не приходилось пытать людей до смерти, но, во имя Господа
нашего, ты меня искушаешь пожертвовать своей бессмертной душой!
Его тон и в особенности божба, совершенно невообразимая на устах такого
человека, как Кейн, заставили Ле Лу несколько протрезветь. Глаза разбойника
сузились, рука легла на рукоять рапиры. Однако он как ни в чем не бывало продолжил.
- Кем она вам доводилась, мон шер? - поинтересовался он небрежно. -
Супругой?
Кейн ответил:
- Я ее никогда прежде не видел.
- Nom d'un nom! - разразился француз отменной бранью. - Странный вы
человек, мон шер. Получается, что вы просто приняли на себя обет кровной мести изза
деревенской потаскухи, которую впервые увидели.
- Это, сударь, не ваше дело. Вам станется и того, что я на себя возложил.
По правде говоря, Кейн сам бы затруднился подобрать своим поступкам логичное
объяснение. Да он никогда и не занимался дурацким самокопанием. Фанатикам вроде
него достаточно самых простых побуждений, чтобы перейти к немедленным
действиям. Но уж если пуританин выбирал себе мишень, то не терпел никаких
препятствий на своем пути и всегда добивался цели.
- Вы, мон шер, безусловно правы. - Ле Лу затягивал эту странную беседу как
только мог. Он сейчас был готов согласиться с чем угодно, лишь бы выиграть
несколько дополнительных секунд. Дело в том, что хитроумный француз дюйм за
дюймом отодвигался назад, да так ловко, что даже у Кейна, точно ястреб с мыши, не
сводившего с него глаз, не зародилось ни малейших подозрений.
- Мон шер, - продолжал Волк. - Вы, несомненно, кажетесь самому себе неким
доблестным паладином. То и дело, словно истинный Галахад, вступаетесь за слабых.

Но вам не хуже меня известно, что на самом деле эти жалкие людишки просто не стоят
ваших стараний. А на полу перед вами лежит императорский выкуп - ключ к
настоящей власти. Давайте разделим его по справедливости, а потом, раз уж я вам так
несимпатичен, - nom d'un nom! - отправимся каждый своим путем!
Кейн двинулся вперед, кажущееся нерушимым спокойствие его ледяного взора
растаяло, и его прозрачные глаза разгорелись зловещим пламенем. Сейчас он больше
всего напоминал гигантского черного кондора, готового броситься на свою добычу.
- Вы полагаете, сударь, что я такой же алчный негодяй, как и вы?
Ле Лу внезапно откинул голову и расхохотался во всю глотку, да так, что эхо
пошло гулять по пещере. Глаза француза горели какой-то полубезумной бравадой и
вроде бы совершенно неуместной дружеской насмешкой.
- Боги ада, ни в коем случае! У меня и в мыслях не было равнять вас с собой!
Увы, мон шер Кейн, вы просто надутый глупец! Mon Dieu, да вы по гроб жизни не
останетесь без работы, вздумай вы мстить за всех тех девок, каких я почтил своим
вниманием!
- Клянусь ликами Смерти, не имеет смысла тратить время не общение с таким
подлецом! - взорвался Кейн. Его жилистое тело с удивительной скоростью метнулось
вперед, будто выпущенная из лука стрела.
Но Ле Лу удалось опередить пуританина - мерзавец безукоризненно рассчитал
время... Француз, не уступавший стремительностью движений Кейну, оглашая пещеру
богохульным хохотом, ловко отпрыгнул назад и пинком опрокинул стол, отбросив его
под ноги пуританину. Огарок свечи покатился по полу и погас. Воцарился кромешный
мрак.
Рапира Кейна со свистом вспарывала темноту, описывая круги перед
англичанином, но тщетно! Враг словно бы провалился сквозь землю.
- Прощайте, мон шер Галахад! - издевательски донеслось до Соломона Кейна
откуда-то спереди.
Пуританин кинулся на голос со всей яростью человека, охваченного праведным
гневом, но... с размаху налетел на каменную стену. Он в бешенстве набросился на нее с
кулаками, осыпая холодный камень бранью, но - увы! - тот оставался глух к его
усилиям. Ему показалось, будто откуда-то из глубин горы до него долетел отзвук
глумливого хохота.
Соломон Кейн вернулся назад, ко входу в пещеру, смутно вырисовывавшемуся на
фоне предрассветного мрака. Быть может, его враг решил проскользнуть мимо него и
незамеченным выскочить из пещеры? Но сколько он ни стоял, напряженно
вглядываясь в темноту, человеческий силуэт так и не появился в каменном проеме.
Когда же наконец Кейн нащупал свечу и вновь зажег ее, никакого Ле Лу не оказалось и
в помине. Только он сам да мертвец, усыпанный золотом.

---

3

Темные воды огласил угрюмый навязчивый рокот: "Тум, тум, тум"- ритмично
повторялось снова и снова. Откуда-то издали в ответ доносилось едва слышное глухое:
"Там, там, там". Пульсирующие голоса тамтамов перекликались друг с другом. Какие
вести передавали они? Какие чудовищные тайны проносились в эту ночь над жившими
под покровом ночи своей загадочной жизнью джунглями, не нанесенными ни на одну
карту?

---

- Ты уверен, что это именно та самая бухта, где бросил якорь испанский галеон?
- Да, сеньор, она самая! Ниггер клянется, что именно в этом месте белый человек
покинул судно и отправился в джунгли один-одинешенек.
Кейн угрюмо кивнул:
- Тогда я высаживаюсь здесь. Один. Будете ждать меня в течение семи дней. Если
я к тому времени не вернусь или тем или иным способом не дам о себе знать, вы
вольны плыть куда пожелаете.
- Да, сеньор.
Волны мягко накатывали на борт шлюпки, когда Кейн, провожаемый ночным
ветром да безумолчной беседой тамтамов, плыл к берегу. Деревня, к которой лежал его
путь, стояла на речном берегу, в нескольких лигах от побережья. Сейчас густые
мангровые заросли не давали разглядеть ее огни.
Кейн выбрал для высадки время, показавшееся бы неискушенному человеку самым
опасным: он решил сойти на берег ночью. Выбор его объяснялся достаточно просто.
Если тот, за кем он гнался по пятам, был сейчас в деревне, то приблизиться незаметно
к ней днем было невозможно. Единственный шанс застать негодяя врасплох
заключался в безумном рискованном броске через ночные джунгли. Что же, почти всю
свою жизнь пуританину только тем и приходилось заниматься, что пускаться в
подобные авантюры. Вот и теперь он без колебаний поставил на карту свою жизнь
ради торжества справедливости.
Ловко выпрыгнув прямо из шлюпки на песок, он вполголоса отдал несколько
распоряжений. Матросы, споро работая веслами, погнали лодку назад к кораблю,
ставшему на якорь достаточно далеко от незнакомого берега. Решительно повернув к
людям и морю спиной, Кейн, как тень среди теней, растворился в сумраке ночных
джунглей. Пуританин крался вперед, одной рукой сжимая у бедра свою верную
рапиру, выставив другую с кинжалом вперед. Призрачный гул тамтамов позволял ему
держаться верного направления.

Легкие движения и бесшумная поступь человека придавали ему удивительное
сходство с повелителем джунглей - леопардом. Собранный до предела пуританин,
ведомый сверхъестественным чутьем, выбирал единственно верный путь - сквозь
мрачные заросли. Путь оказался на удивление тяжелым. Лианы и побеги словно липли
к человеку, преграждая дорогу, а торчащие из земли корни хватали его за ноги. Кейну
приходилось пробираться на ощупь среди необъятных стволов гигантских деревьев,
обходя стороной многочисленные кусты.
И в густом подлеске повсюду вокруг него ни на секунду не стихали
подозрительные шорохи, несколько раз он даже почувствовал движение какого-то
зверя. Кто знал, что могло скрываться в темноте? Трижды он едва не наступал на змей,
которые с раздраженным шипением поспешно расползались из-под его ног. А
однажды между деревьями Соломон Кейн увидел светящиеся, злобные, кошачьи глаза
какого-то хищника. Впрочем, при приближении человека зверь посчитал за благо
скрыться.
"Там, там, там!" - пробивался сквозь густую листву не стихающий ни на
мгновение перестук тамтамов. И человеку было понятен их смысл. Война и смерть!
Кровь и похоть! Человеческие жертвоприношения! Людоедские пиршества! Тамтамы,
так же, как и тысячи лет назад, вели свой разговор о душе Африки; о духе джунглей; о
богах, обитающих за пределами человеческого разума в непостижимой тьме. Они
вещали о созданиях с рогами и крыльями, ревущих и воющих по-звериному, которым
человечество отдавало кровавую дань еще на заре времен. Тамтамы возносили гимн
богам с клыкастыми пастями, с прожорливыми утробами, с когтистыми лапами!
Безмерно слабо было человеческое существо по сравнению с древними звероглазыми
божествами!
О многом довелось узнать Кейну в эту ночь, пока он со всей возможной скоростью
пробирался по джунглям. Голоса тамтамов то кричали, угрожая, то вкрадчиво
нашептывали что-то, и эти слова непостижимым образом проникали Соломону Кейну
прямо в мозг.
В его душе, казалось, всегда существовала некая тайная частица, которая сейчас
вибрировала в такт гипнотическому рокоту. "Ты тоже родной сын этой ночи, -
вещали тамтамы. - В тебе самом сокрыта сила Тьмы, неистовая первобытная мощь.
Погрузись во тьму веков, слейся с нами, ибо корни твои тоже там, там, там! Доверься
нам, и мы научим тебя, научим тебя, научим тебя!" - шептали тамтамы, и англичанин
буквально физически чувствовал их липкие прикосновения к своему мозгу.
Наконец Кейн с больной головой выбрался из непролазных дебрей и ступил на
ровную почву утоптанной тропинки. Впереди показались деревенские огни: отблески
пламени проникали сквозь щели частокола. Кейн быстрым шагом двинулся по тропе.
Его шаги были легки и осторожны, рапира вытянута вперед. Глаза напряженно
всматривались в скрывающие деревья тени, стараясь различить малейшие следы чьеголибо
присутствия. Однако лесные великаны, вздымавшие свои стволы к небесам по
обеим сторонам тропинки, соединялись наверху кронами, образуя сплошной полог,
попросту не дававший рассмотреть что-либо дальше нескольких шагов.
Словно лесной дух, невидимый, но все видящий, двигался Кейн в ночи. И все-таки
ничто не предупредило его об опасности. Перед ним, загораживая лес, вырос
громадный размытый силуэт, и могучий удар сшиб пуританина с ног.

---

4

"Трам, трам, трам!" - со сводящей с ума монотонностью повторяли невидимые
тамтамы. "Срам! Срам! Срам!" - снова и снова слышалось Кейну. "Глуп, глуп, глуп!"
- сливался в слова в его мозгу рокот многочисленных тамтамов, и Кейн понимал, что
они говорили о нем, насмехаясь над самонадеянным человеком, осмелившимся
бросить вызов ночи. Источник звука то удалялся в бескрайние дали, то, наоборот,
оказывался прямо под сводом черепа. И вот наконец изматывающие душу ритмы
слились с биением крови в ушах пуританина, издевательски повторяя: "Глуп! Глуп!!
Глуп!!!"
Кейн начал потихоньку приходить в себя, усилием воли заставляя рассеяться
пелену забытья. Пуританин попытался схватиться за голову, но обнаружил себя
связанным по рукам и ногам. Чувства говорили ему, что он лежал на бревенчатом
полу... один, или здесь был кто-то еще? Кейн вывернул шею, стараясь разглядеть свою
тюрьму. И правда, он здесь был не один - из темноты на него смотрела пара
немигающих блестящих глаз.
Смутная тень постепенно обретала форму человека, и Кейн решил, что это и был
подкарауливший его на тропе воин. Но, вглядевшись повнимательнее, он переменил
свое мнение. Высохшему старцу просто не под силу было бы нанести столь
сокрушительный удар. Однако, встретив взгляд нечеловечески пронзительных глаз,
казалось, живших отдельной жизнью на морщинистом и высохшем лице, англичанин
вздрогнул. Глаза эти были исполнены мудрости и энергии и больше подошли бы змее!
Старик сидел у дверей, скрестив ноги по-турецки. Он был почти наг, если не
считать набедренной повязки и множества колец, браслетов и бус на всех частях тела.

Кроме этих столь любимых африканцами украшений на нем был развешан
впечатляющий набор самых разнообразных амулетов - из слоновьего бивня, из
звериных когтей, из костей, зубов и кожи - как звериных, так и человеческих. Но
больше всего Кейна поразило, когда удивительный чернокожий заговорил с ним... поанглийски!
- Ха, твоя проснуться, белый человек? Зачем твоя сюда ходи-ходи, э?
Однако в первую очередь пуританин поинтересовался:
- Ты говоришь на моем языке? Как это вышло?..
Сморщенный негр усмехнулся, и англичанин обратил внимание, что все его зубы
оказались на месте.
- Моя быть рабом... долгое время, когда быть мальчишка. Моя, Н'Лонга, могучий
колдун вуду! Другая черный человек нет такой великий колдун! Белый человек, твоя
искать брата?
Кейн заскрипел зубами.
- Брата?! Впрочем, да, я действительно ищу одного человека.
Чернокожий кивнул и спросил:
- Что твоя делать, когда его находить?
- Он умрет! - Ровный голос Кейна не оставлял сомнений в участи "брата", когда
тот ему попадется.
Туземец вновь ухмыльнулся.
- Моя могучий вуду! - вновь гордо заявил он. И, склонившись к пленнику,
продолжил: - Твоя искать белый человек, с глазами как у леопарда, так? Так! - Он
расхохотался в ответ на удивленное выражение лица Кейна. - Я говорить дальше,
твоя думать дольше. Этот Глаза-как-у-леопарда и вождь Сонга крепко-крепко
договариваться, понимать верно? Они теперь кровные братья. Твоя молчать! Моя
помогать твоя, а твоя помогать моя. Так?
- С чего это ты вдруг решил мне помочь? - подозрительно осведомился Кейн.
Шаман склонился над ним еще ниже и громко прошептал прямо в ухо:
- Глаза-как-у-леопарда теперь правая рука Сонги. Царь Сонга сильней Н'Лонги.
Великий Черный говорить, белый человек большая-большая герой. Если он убивать
Глаза-как-у-леопарда, он становиться кровный побратим Н'Лонги. Так? Тогда моя
становиться сильнее Сонги. Значит, твоя-моя договориться, так? Так!
После этих слов он буквально растворился в воздухе. Соломону Кейну даже
почудилось, будто он увидел, как проклятый шаман превратился в полупрозрачную
тень, но он решил, что это было причудливой игрой теней. Более того, находясь в
сумеречном состоянии рассудка, англичанин, пожалуй, не взялся бы утверждать, что
весь их разговор ему попросту не пригрезился.
Сквозь щели между бамбуковыми стволами он видел круг костров, горевших
снаружи. Тамтамы еще продолжали свое крещендо, но в такой близи их голоса
смешивались, накладывались один на другой и утрачивали свою гипнотическую
власть. Пульсирующая дробь сливалась в сплошной гул, в котором трудно было
угадать какой-либо ритм, а уж о смысле и говорить не приходилось. Тем не менее
англичанина никак не оставляла мысль о насмешке - варварской, злорадной и
жестокой, таившейся в этих звуках, которые не изменились за тысячи лет.
"Все ложь, - подумалось Кейну, голова у которого еще кружилась. - Здешние
джунгли лживы и коварны, точно лесная колдунья, заманивающая людей на
погибель..."
Его размышления прервали вошедшие в хижину двое темнокожих воинов. Негры
были покрыты с головы до пят ритуальными узорами, а в руках сжимали копья с
широкими плоскими наконечниками из обсидиана. Подхватив англичанина под
мышки, они выволокли его из хижины наружу. Угрюмые стражи пересекли широкий
круг утоптанной глины и подвели Соломона Кейна к столбу, врытому в центре круга
костров. Прежде чем пуританина привязали спиной к столбу, он успел рассмотреть
потемневшую от застарелой крови древесину.
Повсюду вокруг него - сзади, спереди, по сторонам - кривлялись жуткие,
лоснящиеся, разрисованные хари с вывернутыми губами. Пламя костров то взвивалось
до небес, то жадно приникало к поленьям, и лица негров то ярко освещались, то
пропадали во тьме. Когда глаза пуританина привыкли к свету, он смог разглядеть
прямо перед собой нечто огромное, чьи уродливые очертания порождали мысли о чемто
непристойном и омерзительном. Эта фигура была жуткой пародией на человека:
черная, как ночь, угрюмая, неподвижная, покрытая коркой запекшейся крови. Ужас.
Душа Африки. Ее Черный бог.
Чуть впереди и по обеим сторонам изваяния, на украшенных затейливой резьбой
тронах из красного дерева, восседали двое мужчин. Тот, что сидел справа, был
африканцем: настоящая гора омерзительной плоти, поросячьи глазки и слюнявые,
вывернутые, красные губы на лице, которое могло бы принадлежать похотливому
бесу. Этот вызывающий брезгливость монстр в человеческом обличье изо всех сил
тщился казаться величественным.
Второй же мужчина...
- Ах, мон шер, вот мы и встретились снова!
Произнесший эти слова человек сейчас мало напоминал того учтивого негодяя, что
дурачил Кейна в горной пещере в забытых Богом краях. Француз, некогда ходивший
щеголем, теперь довольствовался жалкими обносками, доживающими последние дни.
Прошедшие годы не только добавили морщин на когда-то красивом, хотя и порочном,
лице. Теперь же по пресыщенной и растерявшей былую привлекательность
физиономии Ле Лу - а это был именно он - видно было, что Волк изрядно
опустился. И все-таки глаза француза горели прежней шальной безоглядностью, а все
еще звонкий голос был полон насмешки.

- Припоминаю, что мы расстались в некой темной пещере, - спокойно ответил
Кейн, - из которой ты удирал, как перепуганная крыса.
- И верно, в тот раз все выглядело совершенно иначе, чем теперь, - также
невозмутимо заметил Ле Лу. - Я чуть от смеха не лопнул, представляя, как ты, точно
горный козел, скачешь по пещере. Интересно, что ты предпринял, когда тебе надоело
пытаться пройти сквозь стену?
Кейн помедлил, потом сказал:
- Я вышел наружу.
- Так же, как и вошел? Впрочем, я и не надеялся, что у тебя хватит мозгов
отыскать потайную дверцу в стене. Клянусь копытами дьявола!.. Если бы ты имел
привычку сперва поработать головой, а не рапирой, то додумался бы посильнее
наподдать ногой по сундуку с золотым замочком, который стоял возле стены. В этом
случае перед тобой открылся бы потайной ход, которым воспользовался я!
- Как бы там ни было, - Кейн по-прежнему был невозмутим, - я шел по твоему
следу до ближайшего порта, где выяснил, куда ты направился, и сел на корабль,
плывущий в Италию.
- Было дело, - согласился Ле Лу. - Клянусь святыми угодниками, во
Флоренции ты едва не загнал меня в угол. Ха-ха-ха! Мон шер Галахад ломился в дверь
публичного дома, в то время, как его покорный слуга вылезал в окошко с другой
стороны. Кстати, не охромей твоя кобыла, ты вполне мог бы застукать меня на
римской дороге. Да и позже, в Испании, едва мой корабль оставил гостеприимный
порт Картахены, как на причал прискакал все тот же настырный мон шер Галахад. Нет,
я просто не могу взять в толк, чего тебе приспичило гоняться за мной по всему миру?
- Потому что ты негодяй, от которого я поклялся избавить мир, - холодно
отвечал Кейн.
У него не было другого объяснения. Всю свою жизнь бездомный бродяга из
Девоншира провел в крестовом походе против зла и насилия, по всему свету помогая
угнетенным и сражаясь с обидчиками слабых - недаром его прозвали Бичом Божьим.
Но он никогда не пытался найти в себе истоки двигавшей им силы. Такова была его
судьба - более его не волновало.
Несправедливость и жестокость, творимые негодяями, неизменно вздымали в его
душе яростное пламя гнева, которое было столь же смертоносное, сколь и негасимое.
И когда этот внутренний жар, сравнимый лишь с жаром геенны огненной, полностью
охватывал разум и сердце пуританина, то он не ведал ни отдыха, ни покоя, пока не
исполнял возложенный на себя долг мести в полной мере. Ни разу в жизни он не
отступил, и ни один из негодяев, от которых яростный англичанин поклялся избавить
Божий свет, не избежал справедливого возмездия.
В тех редких случаях, когда ему приходилось задумываться над мотивами
собственных поступков, Соломон Кейн искренне полагал себя орудием Божьим, с
помощью которого Провидение карало неправедных. И хотя полагал себя истовым
пуританином, называть его таковым, в полном смысле этого слова, вряд ли было бы
правомочно.
Ле Лу пожал плечами:
- Я еще мог бы понять тебя, мой глупый друг, если бы чем-нибудь навредил тебе
лично. Mon Dieu! В этом случае я и сам бы преследовал врага до самых пределов мира,
чтобы воздать ему по заслугам. Нет, конечно, я бы не отказал себе в удовольствии
ограбить и убить тебя, если бы встретил! Но я даже и не подозревал о твоем
существовании до тех самых пор, как ты не надумал объявить мне войну...
Кейн предпочел не отвечать Ле Лу, чьи хитрые речи не вызывали в нем ничего,
кроме исступленного гнева. Англичанин сам того не осознавал, но Волк давно уже
превратился для него в некий зловещий символ. Француз олицетворял для Соломона
Кейна все то, с чем тот сражался всю свою сознательную жизнь: жестокость, подлость,
кровожадность и бесстыдство.
После некоторой паузы Ле Лу поинтересовался:
- А что ты сделал с сокровищами, которые я столь усердно собирал? Дьявол тебя
забери, я всего-то и успел, что подхватить горстку монеток и побрякушек, когда был
вынужден так спешно тебя покинуть.
- Малую толику твоих богатств я оставил, чтобы оплачивать дорожные расходы,
пока охотился за тобой, - ответил Кейн. - А остальное раздал крестьянам, которых
ты столько лет обирал.
- Сатана и угодники! - взорвался Ле Лу. - Мон шер, да ты самый большой
недоумок, которого я встречал за всю свою многогрешную жизнь. Вывалить целую
кучу золота в лапы паскудному мужичью! Боги ада, да меня просто трясет от злости,
как подумаю об этом! А впрочем... Ох-хо-хо-хо! - Волк чуть не свалился со своего
резного трона от обуявшего его приступа смеха. - Слушай, так они же друг дружке
горло из-за этих денег перегрызут! От человеческой натуры никуда не спрячешься.
Нет, это ты действительно здорово придумал!
- Будь ты проклят! - закричал Кейн, много раз мысленно возвращавшийся к тем
событиям: его самого по этому поводу беспокоила совесть. - Да, перегрызут, потому
что они глупцы. А что мне оставалось еще? Не мог же я просто оставить клад в
пещере, в то время как людям из-за ужасающей нищеты, на которую ты их обрек,
нечем было даже прикрыть срам? Они со временем отыскали бы этот клад сами, так
что свары нельзя было избежать в любом случае. Я всегда говорил: где золото, там и
кровь! На твоей совести жизни этих несчастных! Если бы твоя банда не отбирала эти
деньги у законных владельцев, ничего подобного бы вовсе не случилось!

Кейн был принципиальным противником богохульства и бранился исключительно
редко. Соответственно, ругань в его устах всегда приводила в замешательство даже
отпетых подонков, но не в этом случае... Волк откровенно расхохотался ему в лицо.
Пуританин замолчал и продолжил уже куда спокойнее:
- А почему ты, Ле Лу, бегал от меня по всему свету? Я не верю, что ты меня
боялся.
- Твоя правда, мон шер, не боялся. А почему - не пойму и сам толком. Один
ловит, другой убегает, привычка, наверное. Она, мон шер, вторая натура. Хотя,
признаю, не стоило оставлять тебя в живых той ночью. Уверен, я бы убил тебя в
поединке. Заметь, мон шер, до нынешнего дня я ни разу не пытался подстроить тебе
засаду. Честно говоря, у меня не было ни малейшего желания вообще встречаться с
тобой. Так что можешь расценивать нашу встречу как мою прихоть, обыкновенную
прихоть. Это, мон шер, до некоторой степени придало остроты моей жизни. Я ведь
думал, что уже исчерпал все острые ощущения. - Негодяй цинично подмигнул Кейну.
- А кроме того, человек в любом случае - либо дичь, либо охотник. До сих пор я был
дичью, и мне это преизрядно надоело... Однако, мон шер, не могу взять в толк, как тебе
удалось взять мой след.
Кейн пожал плечами:
- Чернокожий раб, родом из этих краев, рассказал одному португальскому
капитану о белом человеке, который высадился с испанского корабля и в одиночку
отправился в джунгли. Как только это известие дошло до меня, я нанял этого испанца,
заплатив капитану - кстати твоими же деньгами, - за то, чтобы меня доставили в то
же место.
- Нельзя не восхищаться твоим упорством, мон шер, но и я, согласись, достоин не
меньшего уважения! Я пришел в эту деревню один. Клянусь богами ада, я даже их
проклятого языка не знал, так, нахватался от той обезьяны на корабле! И я не только
выжил среди этих дикарей и каннибалов, но и умудрился завоевать расположение их
царька Сонги и сместил старого пройдоху Н'Лонгу. Как ни крути, а я храбрее тебя,
англичанин! У меня за спиной не было корабля, куда я мог отступить и который, я
уверен, тебя поджидает...
- Я признаю твое мужество, - согласился Кейн. - Но ты удовлетворился тем,
чтобы править злобными дикарями, потому что твоя душа даже чернее их тел. А я
собираюсь вернуться к своему народу, как только покончу с тобой.
- Твоя самоуверенность тоже внушала бы уважение, не будь так потешна. Эй,
Гулка!
На свободный пятачок перед черным изваянием вышел чудовищный негр. Размеры
этого исполинского создания потрясали воображение. Соломон Кейн никогда прежде
не видел такой громадины.
Однако двигалось это невероятное существо с хищной грацией дикого зверя. Руки
и ноги чернокожего гиганта походили на необъятные древесные стволы, при каждом
движении на них перекатывались могучие мышцы. Прямо из чудовищных плеч
выходила уродливая голова, напоминавшая обезьянью. Длинные руки, свисавшие
ниже колен, тоже наводили мысли об огромной макаке. А из-под низкого покатого лба
злобно посверкивали звериные глазки. Плоский нос и толстые красные губы завершали
образ, придавая африканцу вид первобытной дикости и необузданной кровожадности.
- Имею честь представить - Гулка, убийца горилл. Впрочем, вы уже знакомы, -
издевательски поклонился связанному Соломону Ле Лу. - Это именно он уложил тебя
ударом кулака. Ты сам сродни волку, мон шер Кейн, но с того мгновения, как на
горизонте возникли паруса твоего корабля, за тобой беспрестанно следило множество
глаз. Будь ты хоть самим хозяином джунглей - леопардом, тебе все равно не удалось
бы услышать и увидеть приближение Гулки. Он охотится на самых страшных, хитрых
и свирепых животных в этом краю. Причем, заметь, на их собственной территории! Он
ходит на север, чтобы убивать там "зверей-ходящих-как-люди" - так эти дикари
называют горилл. Можешь посмотреть на его очередной трофей, он убил эту тварь
всего пару дней назад.
Кейн посмотрел в сторону, куда указывал палец Ле Лу. Там, на коньке одной из
хижин, он увидел жуткое "украшение". Удивительное человекоподобное существо
было насажано на заостренный кол, словно фазан на вертел. Мечущийся свет костров
не давал возможности подробно рассмотреть его в деталях, но в очертаниях волосатой
туши Кейн безошибочно разобрал нечто вполне человеческое.
- Самка гориллы, которую Гулка убил и приволок в деревню, - любезно пояснил
француз.
Гигант между тем навис над Кейном и, согнувшись, уставился на англичанина.
Пуританин равнодушно встретил его взгляд, и спустя некоторое время дикарь, не
выдержав ледяного сияния его глаз, отвернулся и попятился назад. Взгляд угрюмых
глаз Кейна проник в сумрачные глубины сознания охотника на горилл, и впервые за
всю свою жизнь Гулка почувствовал страх.
Желая отделаться от неприятного ощущения, он обвел соплеменников
вызывающим взглядом, который заставил людей попятиться. А потом, вовсе уж как
зверь, Гулка оскалился, напряг колоссальные мышцы и забарабанил кулаками,
размером с голову взрослого мужчины, по своей необъятной груди. При всей своей
отвратительности это было грозное зрелище. На поляну упала тишина, нарушаемая
лишь треском поленьев. Те из членов племени, кто был поумнее, наблюдали за Гулкой
кто с усмешкой, кто с презрением, но были и такие, кто смотрел на кривляющуюся
образину с восхищением.

Истребитель горилл украдкой покосился на Кейна. Удостоверившись, что
англичанин на него смотрит, он издал ужасающий рев и бросился вперед, неожиданно
выдернув из круга одного из раскрашенных воинов. Тот тщетно пытался разжать руки
Гулки, умоляя о снисхождении. Великан швырнул несчастного на грубое подобие
алтаря перед черным истуканом, блеснуло занесенное копье, и отчаянные крики
перешли в тошнотворное бульканье. Черный бог молчаливо взирал на кровавое
действо, разворачивающееся у его ног, и свирепую морду поганого идолища, казалось,
тронула жестокая улыбка. Демон испил крови. Но был ли он удовлетворен
жертвоприношением?
Гулка довольно осклабился и пошел прочь от алтаря. Остановившись рядом с
привязанным к столбу человеком, негр угрожающе ткнул копьем в сторону белокожего
пленника. Слетевшие с окровавленного острия горячие капли упали на лицо Кейна.
Ле Лу захохотал. И тут неожиданно возник Н'Лонга. Откуда он появился, этого
никто не заметил. Только что у столба никого, кроме Гулки, не было, и вдруг - раз! -
там уже стоял старый колдун. Кейн готов был поклясться, что его фигура попросту
сгустилась из ночных теней.
Пуританин решил, что Н'Лонга, положивший жизнь на изучение дьявольского
искусства, в совершенстве освоил все тонкости создания иллюзий и научился
появляться из ниоткуда и исчезать в никуда. Разбираясь в человеческой психологии,
Кейн знал, что главное - это хорошо чувствовать внимание зрителей и уметь его
удерживать. Все остальное зависело от ловкости и профессиональных навыков.
Исполненным величия жестом сморщенный старик отстранил Гулку, и великан
охотник послушно шагнул прочь, якобы для того, чтобы поскорее убраться с глаз
Н'Лонги. Но, оказавшись за спиной шамана, черный гигант с невероятной скоростью
развернулся и с размаху ударил того ладонью по уху. Старик рухнул, как бык на бойне.
Гулка небрежно, словно тушку, подхватил легкое тело и в мгновение ока прикрутил
Н'Лонгу к столбу рядом с Кейном. По толпе дикарей пронесся недовольный ропот, но
Сонга, вождь людоедов, обвел своих подданных свирепым взглядом, и шум сразу
затих.
Ле Лу, откинувшийся на спинку трона, веселился пуще прежнего.
- Вот ты и добрался до конца тропы, мон шер Галахад! Старый мумбо-юмбо
наивно полагал, что я ничего не подозреваю о его планах! А я просто стоял за дверью
хижины и с большим интересом слушал вашу занимательную беседу. "Твоя-моя
договориться?!" Ха-ха-ха! - веселился как мог француз. - Впрочем, каждый
подбирает союзников себе под стать, мон шер. Черномазые вообще-то предпочитают
свежую кровь, но я уговорил Сонгу предать вас обоих огню. Когда вас хорошенько
обложат сухими сучьями и разведут огонь, ни бог, ни дьявол не уберегут ваших тел,
обуглитесь, как головешки! Правда, в этом случае нам придется отказаться от
подобающего случаю блюда, но уж больно забавное должно быть зрелище!
Сонга отдал приказ своим подданным. Несколько негров, своими тупыми рожами
напоминающих Гулку, притащили вязанки дров и сложили их в кучу у ног пленников.
Тем временем колдун пришел в себя и что-то повелительно прокричал на своем
родном языке. Толпа негров подалась от освещенного круга и, скрытая темнотой,
недовольно заворчала. Сонга вскочил со своего трона и, плюясь и топая ногами, что-то
заорал в ответ.
Кейн взирал на все происходящее на удивление отстраненно. В каких-то
неведомых глубинах его души начали пробуждаться смутные воспоминания. Нет, это
было вовсе не то, что французы называют "дежа вю". Эти воспоминания
принадлежали не его, Соломона Кейна, сознанию, но передаваемой из поколения в
поколение родовой памяти человечества, что до поры до времени дремлет в крови
любого из нас.
"А ведь все это со мной уже происходило тысячи и тысячи лет назад, когда
человечество было еще совсем молодо, - думал Кейн. - И такое же мертвеннобледное
пламя уже выхватывало из ночных теней плотный круг черных лиц, больше
похожих на звериные морды, оскаленные в предвкушении свежей крови. И так же
возвышался над ним жестоко ухмыляющийся идол, окутанный тенью. Это и был
Черный бог, плоть от плоти первозданного мрака, заставляющий ночные джунгли
пульсировать в такт своим ужасным думам.
Я уже слышал эти песнопения, этот экзальтированный хор молящихся там, на заре
мира, - думал Кейн. - Я слышал рокочущую перекличку тамтамов, я видел жрецов
страшного культа, распевающих кощунственные заклинания, и мои ноздри так же
наполнял сладковатый и отвратительный - но такой возбуждающий! - довлеющий
надо всем запах только что пролитой крови. Все это я уже видел, не здесь и не сейчас,
но видел. А теперь я сам стал главным действующим лицом..."
Чей-то пронзительный голос стряхнул с него колдовской морок. Только в этот
момент Кейн осознал, что кто-то пытается докричаться до него сквозь голоса
заговоривших вновь тамтамов.
- Моя - могучий колдун! - орал ему прямо в ухо Н'Лонга. - Сейчас твоя
смотреть много-много! Моя совершать великое таинство вуду!.. Сонга! - Тут старик
перешел на свой родной язык.

Поднявшийся до невыразимых высот голос старого колдуна перекрыл тамтамы и
донесся, наверное, до облаков. Сонга, услышав обращенные к нему слова, вздрогнул,
но лишь ощерился в ответ. Между тем грохот тамтамов упал до негромкого зловещего
перестука и превратился в монотонный гул, заставляя болезненно вибрировать
барабанные перепонки. Наконец Кейн смог расслышать обращенные к нему слова Ле
Лу:
- Старый мошенник бахвалится, что сейчас он совершит великое колдовство, о
котором, дескать, и вслух упомянуть-то нельзя, не то тебя черти утащат. Колдун
утверждает, что никогда раньше еще не совершал его прилюдно: это что-то из области
неназываемой магии. Советую тебе, мон шер Галахад, воспользоваться моментом и
смотреть получше! Кажется, мы позабавимся даже лучше, чем я ожидал. - Волк
поднял голову к темному небу и издевательски рассмеялся. В этот момент он
действительно был похож на животное, которому был обязан кличкой, а не на
человека.
К столбу приблизился, приплясывая, раскрашенный дикарь и, нагнувшись, поджег
охапку хвороста у ног пуританина. Крохотные язычки пламени жадно побежали по
сухим веткам, разгораясь с каждым мгновением. Второй чернокожий собрался было
подпалить ветки подле Н'Лонги, но вдруг замешкался. Кейн обернулся к своему
собрату по несчастью: старик бессильно обвис на веревках. Он уронил голову, и из
безвольно приоткрытого рта на тощую грудь капала слюна. Казалось, Н'Лонга умирает.
Ле Лу подался вперед и злобно выругался:
- Nom d'un nom! Никак старый хрыч задумал лишить нас развлечения? Клянусь
копытами Сатаны, неужели мы не увидим, как эта рожа корчится в пламени?
Воин опасливо притронулся пальцем к телу умирающего шамана и что-то на своем
наречии крикнул своим хозяевам, сипящим на тронах.
- Так и есть, откинул копыта, старый урод! Ничего не скажешь, великий колдун!
- заржал Ле Лу. - Этот дешевый факир не пережил собственных усилий! Во имя...
Голос француза сорвался на визгливой ноте. Замолкли и тамтамы, причем
настолько одновременно, будто барабанщиков постигла одновременная смерть.
Зловещая тишина кругами расходилась над джунглями, точно капли крови в воде.
Некоторое время Кейн слышал только потрескивание пламени, которое, как ни
странно, не торопилось охватывать дрова у его ног.
Глаза чернокожих, сколько их ни было на поляне, были обращены к мертвому
телу, распростертому на алтаре. Кейн не верил своим глазам: этого просто не могло
быть! Труп со вспоротой грудной клеткой, труп, из которого вылилась до последней
капли вся кровь, начал шевелиться!
Сперва неуверенно шевельнулась кисть, потом двинулась рука, а потом и все
остальные члены начали судорожно подергиваться. Мертвец медленно повернулся
набок, подтянул под себя ноги и неуверенно, словно незрячий, сел. Затем мертвое тело
рывком выпрямилось и замерло на месте, вихляясь и пошатываясь.
Это было поистине леденящее душу зрелище. Жуткий мертворожденный
младенец, подобно рептилии, прорвал скорлупу небытия и вывалился в мир, с трудом
удерживаясь на широко расставленных, негнущихся ногах с бесцельно болтающимися
руками. Кейн при виде столь жуткого глумления над законами природы вознес
молитву Господу.
И все это происходило в могильной - пожалуй, тут не подберешь лучшего слова
- тишине. Сейчас на поляне отчетливо можно было различить каждый испуганный
вздох.
Впервые в жизни англичанин испытал потрясение, начисто лишившее его не
только дара речи, но и способности думать. А уж о том, что для него - пуританина -
явление руки дьявола было более чем очевидно, и говорить не приходилось. Но Кейн
не смел опустить глаза.
Ле Лу, не завершив небрежного жеста, замер на троне, вытаращив глаза и открыв
рот. Невообразимое зрелище заставило окаменеть француза, и его полусогнутая рука
нелепо замерла в воздухе. Вождь Сонга выглядел не лучше.
Глаза и рот негра были распахнуты одинаково широко, пальцы судорожно
вцепились в резные подлокотники - так, что ногти побелели, а сам он, повизгивая от
запредельного ужаса, пытался вздохнуть.
Между тем мертвец начал двигаться. Он шел, точнее сказать, ковылял, загребая
ногами, выписывая вензеля, точно пьяный матрос. При этом руки покойника болтались
как плети, а голова бессильно свесилась на грудь. Раскачиваясь, как тростник в бурю,
он то пригибался к земле, то заваливался назад так, что его незрячие бельма
таращились прямо на багровую луну, только-только поднявшуюся над черными
деревьями. И тем не менее ужасающее создание упорно приближалось к тронам Ле Лу
и Сонги. И к Черному богу.
В огне, подобравшемся к самым ногам Кейна, треснула ветка, и в мертвой тишине
этот звук показался пушечным выстрелом. Оживший мертвец, взбрыкивая ногами,
словно приплясывая под одному ему слышимую мелодию, неверными птичьими
шажками двигался к угрожающему черному изваянию, у подножия которого в
смертном ужасе скорчились две жалкие человеческие фигурки.

- Ах-хх... - вырвался единый вздох толпы, придавленной ужасом и темнотой,
когда мертвое тело наконец достигло помоста и оказалось в трех шагах от тронов. Ле
Лу, познавший страх едва ли не впервые за свою наполненную кровавыми деяниями
жизнь, перебирая ногами, вжимался в высокую спинку своего кресла. Чернокожий
вождь, с раннего детства слышавший истории о великих колдунах, которые умели
подчинять себе мертвых, нечеловеческим усилием разорвал путы страха и огласил
ночь безумным криком.
На губах Сонги выступила пена. Вскочив на ноги, он замахнулся копьем и
разразился невнятными угрозами. Равнодушный ко всему на свете мертвец не
замедлил жуткой поступи, и Сонга, вложив в бросок всю силу своих могучих мышц, с
отчаянием обреченного метнул в него копье. Тяжелое древко навылет пробило и без
того изуродованную грудь ходячего трупа, но ни на миг не остановило его страшного
движения, ибо нельзя убить того, кто уже умер.
Разум покинул негра, и он застыл на месте, выпучив глаза и простирая руки
вперед, в жалкой попытке отгородиться от неумолимого рока.
На какое-то мгновение и мертвец, некогда бывший живым, и живой, которому
суждено было стать мертвым, замерли напротив друг друга. Причудливые блики
пляшущего пламени мешались с кровавыми лунными лучами, навеки запечатлевая эту
сцену в памяти всех присутствующих. Невидящие глаза мертвеца каким-то образом
смотрели прямо в глаза Сонги, в которых отражались разом все ужасы преисподней.
И вдруг доселе безвольно болтающиеся руки мертвого воина начали подниматься,
словно обретя собственную волю. А затем рухнули вождю на плечи.
При первом же их прикосновении дородный царь, казалось, съежился и вдвое усох.
И завизжал так, словно его коснулось ледяное дыхание ада, а может быть, так оно и
было на самом деле? Те, кто услышал этот отчаянный и безумный крик, не смогут
позабыть его до конца жизни. Ноги Сонги подкосились, и он рухнул наземь, увлекая за
собой мертвеца, которого внезапно оставила та энергия, что заставляла его двигаться.
Два неподвижных тела распростерлись у ног Черного бога. Вконец уставшему от
жутких чудес Кейну уже казалось, будто в огромных нечеловеческих глазах идола,
вырезанных зоны назад неведомыми мастерами, вспыхнуло пламя такого же
нечеловеческого наслаждения.
Едва вождь Сонга пал пред зловещим изваянием, как все туземцы рухнули ниц и
испустили единый вопль. А Кейн, взгляду которого напряжение момента придавало
особую зоркость, успел заметить, как Ле Лу спрыгивает с трона и исчезает в темноте.
Опять его смертный враг бежал!
Но тут все заслонили мельтешащие черные разрисованные тела. Обезумевшая
толпа ринулась на площадку, негры, потрясая копьями и выкрикивая имя Н'Лонги,
прыгали через костры. Множество рук и ног в мгновение ока снесли и расшвыряли
пылающий хворост, и Соломон Кейн почувствовал, как торопливые руки освобождают
его от пут. Когда Кейн оказался в состоянии самостоятельно передвигаться, старый
колдун уже был бережно уложен на землю.
Лишь сейчас Кейн сообразил, что чернокожие дикари видели причину всего только
что произошедшего в Н'Лонге, и каким-то непостижимым образом они связывали
месть колдуна с ним, Соломоном Кейном.
Англичанин посмотрел на сцепившиеся в смертельных объятиях у подножия идола
тела. Сонга не подавал признаков жизни, и то, что убило его, тоже больше не
двигалось. Наклонившись, он положил руку на грудь колдуна. Пульса не было.
Никакого сомнения, старик был мертв, даже тело успело остыть.
Кейн начал было подниматься, но замер, не докончив движения... Ему показалось,
что его ладонь, все еще опирающаяся на грудь Н'Лонги, ощутила живое тепло,
неожиданно вернувшееся в тело. Было ли это дьявольское наваждение или просто
причуды перевозбужденного мозга? Он склонился над колдуном и вздрогнул. Ошибки
не было. Только что бывший мертвее камня, шаман начал дышать! Снова застучало
сердце, наполняя жилы горячей кровью.
Н'Лонга открыл глаза и уставился на Кейна бессмысленным взглядом
новорожденного. Несмотря на то что у англичанина по спине бегали мурашки, он не
смел отвести взгляда. Прямо на его глазах бездумные прозрачные зрачки налились
знакомым змеиным блеском, а толстые губы раздвинулись в ехидной улыбке. Н'Лонга
зашевелился и сел. Чернокожие воины опять пали ниц, а затем поднялись на колени и
затянули странное песнопение.
Кейн с удивлением оглядел словно впавших в транс воинов, покачивающихся взад
и вперед. В их молитвенном хоре англичанин явственно различал имя Н'Лонги,
повторяющееся рефреном.
- Н'Лонга! Н'Лонга! Н'Лонга! - выкрикивали дикари с ужасом, восторгом и
каким-то сверхъестественно пугающим почитанием. Колдун поднялся на ноги, и
мужчины, побросав копья, распластались перед ним на земле.
Н'Лонга удовлетворенно кивнул головой.
- Моя великий колдун! Моя совершить огромный вуду! - с торжеством в голосе
объяснил он Кейну. - Твоя видеть! Моя дух оставлять тело, убивать Сонгу, потом
возвращаться обратно в тело! Так! У неназываемого Черного есть только одна моя
такой великий колдун!

Кейн автоматически оглянулся на Черного бога, возвышающегося над ними в ночи,
а затем вновь посмотрел на казавшегося ему недавно смешным старика. Тот
протягивал к идолу руки, словно обращаясь к снисходившему в изваяние божеству.
И снова Кейна коснулась тень темных чудес. В его голове зазвучал голос, столь же
мудрый, сколь и жестокий:
"Кто бы ни правил этой землей, мне не приходится жаждать. Завоеватели, убийцы,
колдуны... бесконечная череда эфемерных существ проходит перед моими глазами,
словно вереница бесплотных теней, бредущих из ниоткуда в никуда. Лишь я пребываю
вовеки. Единственная реальная власть в этом мире - моя власть, потому что я душа
этого мира", - говорил с Кейном Черный бог.
Кейн воздушным пузырьком всплыл из мистических глубин, в пучины которых
погрузился его разум, возвращаясь к реальности.
- Ле Лу! - вспомнил он, что привело его сюда. - Куда скрылся мерзавец
француз?
Н'Лонга что-то повелительно бросил неграм. В ответ добрых пара дюжин рук с
энтузиазмом указали направление. Откуда-то была извлечена рапира англичанина и
торжественно вручена владельцу. Мистическое наваждение рассеялось: Соломон Кейн
вновь стал тем, кем являлся, - рыцарем без страха и упрека, беспощадным мстителем,
Бичом Божьим. Кейн, разминаясь, пару раз взмахнул ни разу не подводившим его
оружием и, точно разъяренный леопард, помчался по свежему следу.

---

5

Ветки и цепкие лианы хлестали Кейна по лицу, ноздри англичанина забивал
тяжелый аромат испарений ночных джунглей. Но, по крайней мере, полная луна
освещала ему путь. Под пологом леса лежал узор из непроглядных теней и ярких пятен
света. Ночное светило превращало тропические заросли в подобие волшебного
лабиринта, выкованного из черненого серебра.
Кейн не мог знать наверняка, этим ли путем проследовал человек, за которым он
столько лет гнался. Но то, что кто-то здесь недавно прошел, не подлежало сомнению.
Сломанные ветки, оборванные побеги, потревоженная опавшая листва - все,
казалось, кричало пуританину: здесь только что промчался беглец! Промчался в
спешке, не разбирая дороги и не пытаясь заметать следов.
Кейн летел по следу, ведомый неким новым знанием, появлению которого был
обязан событиям этой фантастической ночи, навсегда оставившим свой след в его
душе. Англичанин несся вперед на крыльях мести. Он верил в свою звезду и в то, что
Силы, властвующие над людскими судьбами, рано или поздно сведут его лицом к лицу
с проклятым французом.
Со стороны только что оставленной им деревни вновь послышался ритмический
перестук тамтамов. Какие новости в эту ночь разносили они над притихшими
джунглями? Какие уши внимали известиям о триумфе могущественнейшего Н'Лонги, о
жуткой кончине вождя Сонги, о свержении белокожего чужака Глаза-как-у-леопарда и
о великом и страшном торжестве неназываемой магии, о которой барабанщики
осмеливались изъясняться лишь намеками.
"А может, все происходящее было просто сном?" - в который раз задавал себе
вопрос Кейн, пробираясь сквозь заросли. Но нет, он оказался свидетелем непотребного
волшебства. Пуританин собственными глазами видел, как убитый на алтаре зловещего
демона человек восстал из мертвых - восстал, чтобы убить Сонгу, и после этого опять
покинул мир живых.
Неужели Н'Лонга в самом деле переместил свой дух, свою жизненную силу в
мертвое тело, чтобы заставить его послужить себе даже после смерти? Соломон Кейн
мог засвидетельствовать, что в один момент старый колдун у столба пыток
действительно умер, а мертвец, лежавший на алтаре, поднялся, чтобы исполнить волю
Н'Лонги. И лишь после того, как труп свершил расправу над вождем, осмелившимся
бросить открытый вызов шаману, безжизненное тело покинула та неведомая сила, что
его наполняла, и Н'Лонга ожил!
Несмотря на то что сознание пуританина отказывалось воспринимать подобную
бесовщину, Кейн понимал, что с фактами не поспоришь. Должно быть, где-то в
дремучих дебрях бескрайних просторов джунглей и речных проток Н'Лонга обрел
ответы на великую загадку Жизни и Смерти. И это великое Знание, которое, по
мнению англичанина, было не снести одному человеку, позволило колдуну отбросить
оковы и ограничения плоти.
Соломон Кейн отказывался даже думать о том, на каких условиях эта темная
мудрость, рожденная в незапамятные времена в сердце кровавого континента,
досталась колдуну. Каким чудовищным жертвоприношением удовлетворил он своих
ненасытных языческих богов? Какой жуткий ритуал оказался достаточно
действенным, чтобы заставить Черного бога расстаться с тщательно сберегаемым
секретом? И какие невообразимые путешествия за пределами времени и пространства
предпринял Н'Лонга, научившись отделять свое "я" от физической оболочки и
посылать свой действительно могучий дух в те неведомые, скрытые от всех остальных
смертных края, где вершатся судьбы мира.
И вновь его разум заполнили вкрадчивые голоса тамтамов. "В тенях - мудрость!

- говорили они. - Власть тьмы и ее сила! Войди во тьму и обрети мудрость и
волшебство! Ибо магия Древних избегает солнечных лучей. Мы помним, - говорили
тамтамы, - затерянные в бездне времен века, когда человек еще не сделался разумен...
и слаб... Мы помним, - говорили тамтамы, - богов-зверей, горделиво шествующих
над миром, - богов-змей, богов-обезьян. Но был еще и другой, безымянный Черный
бог, тот, что пил кровь и чей невыразимый голос заставлял содрогаться в ужасе горы;
бог, что пировал и тешил свою плоть во мраке. Именно ему принадлежали тайны
Жизни и Смерти. Мы помним их всех, - говорили тамтамы. - Мы помним,
помним..."
Вот что слышалось во мраке ночи Кейну, охотнику на человека. Пуританин
отлично понимал все то, о чем рассказывала песнь тамтамов воинам в уборах из
птичьих перьев, воинам в звериных шкурах, воинам с повязками из змеиной кожи на
лбу и множеству прочих, что жили на Черном Континенте. Другое дело, что тамтамы
разговаривали с ним, Соломоном Кейном, на другом языке, обращаясь
непосредственно к тому темному уголку души, что сокрыт в каждом живущем, - ибо
таково было черное благословение Н'Лонги.
Деревья начали редеть, луна ярко светила, и вот, выскочив на просторную поляну,
Кейн увидел стоявшего в ее центре человека. Это был Ле Лу. Обнаженный клинок в
руке француза казался выкованным из лунного света. Волк стоял расправив плечи, и
прежняя вызывающая улыбка играла у него на губах.
- Долгий путь, мон шер, - усмехнулся он, отсалютовав рапирой Кейну. -
Подумать только, он начался в горах Франции, а кончается в африканских джунглях!
Мне, в конце концов, наскучила эта игра, мон шер, и я убью тебя! Только не тешь себя
мыслью, англичанин, что из деревни я бежал от тебя! Не стану скрывать, я был
испуган, но кто не потерял бы голову от дьявольской магии проклятого Н'Лонги?
Больше того, я готов признать, что мне было бы тяжело в одиночку управиться с
ополчившимися на меня дикарями.
Кейн осторожно приближался, гадая про себя, что за смутная, казалось бы,
безвозвратно утерянная струнка рыцарства вдруг заговорила в душе разбойника и
заставила его вот так, в открытую, принять вызов. Зная шакальи привычки этого
человека, Соломон готов был подозревать, что ему подготовлена коварная ловушка.
Однако, внимательно оглядев поляну, он не различил в окружавших ее тенях ни
малейшего движения или признака присутствия посторонних.
- Ангард, мон шер! - звонко выкрикнул Ле Лу. - Полно уж нам скакать друг за
дружкой по всему миру подобно двум идиотам. Пора положить конец этой истории.
Здесь и сейчас!..

---

Двое мужчин стояли теперь лицом к лицу. Внезапно Ле Лу, не договорив фразы,
кинулся вперед - лишь лунный блик сверкнул на его рапире. Француз двигался
настолько быстро, что человек, не обладающий отменной реакцией, был бы убит на
месте. Кейн отвел в сторону вражеский клинок, и его собственная рапира серебристым
лучом устремилась к груди Волка, выискивая путь к его сердцу. Но у Ле Лу хватило
проворства отскочить назад, так что бандит отделался лишь длинным разрезом на
камзоле. Он лишь сумасшедше рассмеялся и закружил вокруг англичанина. И вот
француз налетел снова, с яростью и стремительностью тигра. Тонкий клинок в его
руках, отнюдь не растерявших за последние годы силы и ловкости, превратился в
прозрачный серебряный веер.
Два стальных клинка парили над поляной, в схватке сошлись лед и пламень. Ле Лу
дрался с энергией и хитростью безумца, точно древний берсеркер. Его защита была
безупречна, и он старался использовать для атаки любую возможность,
предоставляемую ему противником. Француз применял все трюки и уловки, присущие
этому виду единоборства, он метался, словно пламя свечи на ветру, отскакивал и
приседал, финтил и наносил длинные выпады снизу... и при этом хохотал как
одержимый, осыпая Кейна отборными проклятиями.
Искусство Кейна было холодно, расчетливо и экономично. Пуританин не делал ни
единого лишнего движения, поспевая, однако, за всеми ходами француза. Могло
показаться, что пуританин уделяет внимание своей защите куда больше, чем его
противник. Но уж если Соломон Кейн атаковал, то без раздумий, а если делал выпад,
то рапира его была подобно бросающейся кобре - столь же быстра и столь же опасна.
Сомнений быть не могло: в этом поединке сошлись стоящие друг друга
противники. И ростом, и силой, крепостью и длиной рук они не уступали друг другу.
Может, Ле Лу был чуть более подвижен и быстр, но это уравновешивалось
отточенным, совершенным искусством Кейна. Взрывные движения Волка, полностью
полагающегося на инстинкт, напоминали порывы раскаленного воздуха из кузнечного
горна, руку же англичанина вел холодный расчет, хотя и он по своей природе был
прирожденным убийцей. Подобной реакции и согласованности движений рук и ног
нельзя было добиться никакой тренировкой, с этим нужно было родиться. Было ясно,
что битва титанов может закончиться лишь смертью одного из них.

Выпад, отскок, снова удар и неожиданный прыжок в сторону, снова шквал ударов
со всех сторон...
- Оп-па! - возликовал Волк, и голос его был наполнен кровожадным
торжеством.
Щека пуританина окрасилась кровью. Казалось, ее вид и запах окончательно
превратили француза в зверя, именем которого нарекли его люди. Из оскаленного рта
Ле Лу вырывалось какое-то хриплое рычание, а глаза загорелись нечеловеческой
злобой. Кейн вынужден был отступать перед натиском обезумевшего разбойника.
Впрочем, Соломон оставался все так же невозмутим.
Время шло, но напряжение битвы не спадало, и над ночными джунглями
неумолчно звенел стальной лязг. Теперь противники бились точно в центре поляны. Ле
Лу - без единой царапины, Соломон Кейн - украшенный кровавыми отметинами на
щеке, груди, плече и бедре. И хотя Волк свирепо и насмешливо скалился и все так же
исступленно нападал на пуританина, на его сердце пала тень сомнения.
Камзол француза насквозь промок, его глаза заливал пот, из легких со свистом
вырывался воздух, руки начинали тяжелеть, а проклятый Соломон Кейн все, так же
неутомимо орудовал своей длинной и тяжелой рапирой. Из какого же материала был
выкован этот человек, даже и не думавший выказывать следов усталости? По своему
собственному опыту Ле Лу отлично понимал, что раны, нанесенные им Кейну, при
всей их несерьезности, должны были бы отразиться на скорости и выносливости
англичанина, хотя бы за счет постоянного, пускай и несильного кровотечения. Как бы
не так!
Если невозмутимый пуританин и ощущал некоторый упадок сил, в его манере
ведения боя это никак не проявлялось. Бледное лицо англичанина оставалось все таким
же невозмутимым, а в глазах - чего так отчаянно жаждал увидеть Волк! - не было и
намека на страх. Соломон Кейн продолжал биться с прежней холодной расчетливой
яростью.
Ле Лу начал выдыхаться. С каждым мгновением его шансы сохранить жизнь в этом
смертельном противостоянии падали. И он собрался с убывающими силами,
выплеснув их в одной-единственной атаке. Тяжелый клинок Волка устремился к
пуританину с такой скоростью, что человеческий глаз не в силах был уследить за ним.
Холодная сталь впилась в плоть пуританина, и впервые с начала поединка Соломон
Кейн пошатнулся. Рапира дрогнула в его руках, и Ле Лу, оглашая ночь
торжествующим криком, рванулся вперед. С окровавленным клинком в руках и
исказившей его лицо отвратительной усмешкой, сейчас он сам напоминал
кровожадного варварского божка.
Однако рапира Соломона встретила клинок Волка на полдороги. И остановила. В
этот удар пуританин вложил столько силы и ненависти, что оружие француза вылетело
из его онемевшей руки. Торжествующий крик Волка оборвался.
Какое-то время Ле Лу еще стоял раскинув руки, словно кощунственная пародия на
распятие, а потом из его груди вырвался последний сардонический смешок,
прекратившийся в тот момент, когда острие рапиры Соломона Кейна ужалило
француза в сердце.

---

Только когда Кейна отпустила горячка битвы, он обратил внимание на рокот
тамтамов, не смолкавших на протяжении всего поединка. Он механически вытер
клинок о собственную изорванную одежду. Покончив с Ле Лу, Кейн ощущал внутри
себя странную пустоту. Вот и завершен еще один кровавый путь. Сколькими
подобными дорогами ему уже приходилось идти?
Убивая очередного злодея, пуританин никогда не испытывал удовлетворения. Вопервых,
ему представлялось, что подобные деяния не приводят к приумножению добра
в этом грешном мире. А во-вторых, он подсознательно боялся, что таким образом враг
просто избегает окончательного возмездия, сбегая от Кейна туда, где пуританин
бессилен его настичь.
Что ж, в мире все происходит так, как происходит. Кейн, пожав плечами,
обратился к делам более насущным. Теперь, когда его покинули азарт и упоение
битвой, он ощущал и боль, и усталость, и слабость из-за потери крови. Последний удар
Ле Лу вполне мог бы подвести черту под его жизнью. Не иначе как само Провидение
уберегло его, позволив в последний момент увернуться от рапиры Волка. Стальное
острие не пробило ему грудь, всего-навсего скользнув по ребрам и вонзившись в
мышцы спины. Для его закаленного тела рана не особенно серьезная.
Кейн осмотрелся вокруг: всего в дюжине ярдов от него поляну пересекал
небольшой ручеек. И тут он допустил свою первую и последнюю ошибку подобного
рода в своей жизни. Трудно сказать, чем она конкретно была вызвана, потерей ли
крови, реакцией на тяжелый поединок, а скорее всего - всей той цепью
умопомрачительных событий, на которые столь щедра была эта ночь. Как бы там ни
было, Кейн положил рапиру на землю и совершенно безоружным направился к так
мирно журчащей воде. Вволю напившись, он промыл свои раны и как мог перевязал их
полосками ткани, отодранными от рубахи.
Едва он поднялся с колен и собрался пойти подобрать рапиру, его внимание
привлекло смутное движение в той стороне, где осталась деревня, и откуда он сам
примчался каких-то полчаса назад.

Казалось, стена джунглей раздалась, пропуская гигантскую фигуру, в которой
англичанин, к своему ужасу, распознал Гулку, истребителя горилл.
Соломон Кейн запоздало припомнил, что не заметил эту уродливую громадину
среди коленопреклоненных негров, истово выкрикивавших имя Н'Лонги. Пуританин
явно недооценил ум Гулки, точнее сказать, даже не ум, а первозданную звериную
хитрость, что скрывалась за этим плоским лбом. Именно врожденное коварство
помогло великану не только ускользнуть от возмездия соплеменников и Н'Лонги, но и
выследить единственного человека, сумевшего внушить ему страх.
Видимо, Черный бог получал некое извращенное удовольствие, наведя своего
звероподобного почитателя на жертву, когда та была безоружна и беззащитна.
Несмотря на то что он снизошел до разговора с Кейном, ему было глубоко
безразлично, чья именно кровь прольется в этой схватке. Не он ли говорил, что для
него все люди были лишь эфемерными тенями? Теперь никто не мог помешать Гулке
убить Соломона Кейна, убить медленно, как это делает леопард, наслаждаясь
предсмертными мучениями своей добычи.
Мясистые красные губы разошлись в предвкушающей ухмылке, обнажив
заостренные зубы. Злобные тупые глазки исполинского создания довольно
поблескивали. Кейн наблюдал за ним, холодно и беспристрастно взвешивая свои
шансы. Англичанин уже понял, что Гулка заприметил оружие - его, Кейна, и Ле Лу,
- валявшееся в центре поляны. И убийца горилл находился к клинкам куда ближе,
чем он. Пуританин прекрасно понимал, что дюжина ярдов не то расстояние, которое
можно преодолеть внезапным броском.
В душе Соломона разгоралась смертоносная ярость, всепоглощающее неистовство
отчаяния. Кровь застучала в висках, а глаза, устремленные на черномазую образину,
налились страшным огнем. Пальцы пуританина напряглись и согнулись, готовые рвать
плоть врага. Мышцы у Кейна были железные, и немало негодяев испустило дух,
угодив в мертвую хватку его рук. Как бы и шея Гулки, больше напоминавшая
узловатый комель, не затрещала гнилым сучком.
Накатившая на него волна слабости показала Кейну всю бесплодность подобных
надежд. Ко всему прочему лунный свет облизывал обсидиановый наконечник копья,
предусмотрительно выставленного Гулкой вперед. Кейн понимал, что в таком
состоянии он даже не сможет убежать от гигантского негра. Но, как бы там ни было,
он еще ни разу не показывал противнику спину, коль судьба сводила их лицом к лицу.
Убийца горилл вышел на открытое место. Распахнутый в плотоядной усмешке рот
надвое разделял плоскую физиономию. Сплошной комок мускулов, жуткий в своей
звероподобной мощи, он казался живым воплощением идеалов каменного века. Вся
его поза демонстрировала огромную физическую мощь и безмерную уверенность в
себе. Тяжелая поступь Гулки показалась Соломону Кейну поступью самого рока.
Англичанин приготовился к схватке, об исходе которой не питал иллюзий. Кейн
попытался отчаянным усилием воли собрать силы, но - увы! - поединку с Ле Лу
было отдано все без остатка.
Голова Кейна кружилась от потери крови, а серебристое сияние луны
расплывалось кровавым туманом, сквозь который он с трудом мог различить
неумолимо приближающуюся исполинскую фигуру.
Опасаясь, что вот-вот лишится сознания, Кейн с величайшей осторожностью -
чтобы не упасть - нагнулся к ручью, зачерпнул полную пригоршню ледяной воды и
плеснул себе в лицо.
На какое-то время ему полегчало. Пуританин гордо выпрямился во весь рост на
подгибающихся от слабости ногах. По крайней мере, он встретит свою судьбу как
подобает мужчине, усмехаясь костлявой в лицо! Он надеялся, что Гулка сразу же
набросится на него и все завершится прежде, чем проклятая слабость уложит его на
землю.
Чернокожий исполин уже прошел половину расстояния, отделяющего его от
белого воина. Гулка не торопился, он понимал, что Кейну нечего ему
противопоставить. Негр двигался лениво, как огромная кошка, намеревающаяся
поиграть с добычей. По его садистской ухмылке Соломону стало ясно, что убийца
горилл вовсе не собирается ускорять развязку. Нет, его злобная натура требовала
покуражиться над беззащитной жертвой, увидеть, как страх заставит растаять ледяную
твердь этих глаз, вынудивших его отвести взгляд. И это в тот момент, когда их
обладатель был совершенно беззащитен и ожидал смерти! Гулка мог забыть эти
пронзительные глаза, вывернувшие его наизнанку, лишь предав Кейна страшной
кровавой смерти, в полной мере удовлетворив себя зрелищем жестоких пыток...
И когда Кейн уже распрощался с жизнью, Гулка совершенно неожиданно замер как
вкопанный, а потом, стремительно развернувшись, уставился на молчаливые заросли.
Ошеломленный пуританин проследил за его взглядом...
Сначала Кейн разглядел лишь тень среди теней, разве что чуть более густую, чем
прочие. Кто бы там ни скрывался, он не проявил себя ни движением, ни звуком. И тем
не менее англичанин почуял зловещую угрозу, таящуюся в непроглядной тьме среди
деревьев. Первозданный ужас смотрел оттуда на людей, и Кейн на мгновение ощутил
себя под прицелом нечеловеческих глаз, которым даже мрак ночи не помешал
заглянуть прямо ему в душу. Но он понял и то, что невообразимое существо
интересовал отнюдь не он, Соломон Кейн. Объектом его дьявольского внимания был
Гулка, убийца горилл.

Огромный негр замер, полупригнувшись и угрожающе выставив перед собой
копье. Он совершенно позабыл о существовании Соломона Кейна, все его внимание
было поглощено зловещей тенью под деревьями.
Напряжение момента развеяло багровую пелену перед глазами англичанина. Кейн
снова всмотрелся в обманчиво тихие заросли. Он краем глаза ухватил неясное
движение, и вот уже на поляну вышло нечто, плавно перетекая с места на места, как
сам Гулка. Пуританин даже зажмурился и помотал головой: уж не было ли это его
предсмертным видением? Невероятное создание, представшее его глазам, словно бы
вынырнуло прямиком из его ночных кошмаров, когда крылья сна уносили Соломона в
неведомые бездны времени и пространства.
Сначала пуританину показалось, что через поляну ковыляет монстр, словно бы
вылепленный могучей злой волей из человеческого существа. Эта святотатственная
пародия на человека передвигалась на двух ногах и ростом была, пожалуй, не выше
самого Кейна. Но такими мышцами и пропорциями никогда не обладало, да и не могло
обладать, ни одно создание, вышедшее из женского чрева. Чего стоили хотя бы
чудовищные руки, которыми монстр опирался на ходу о землю! А эти короткие ноги,
скорее подошедшие бы слону?!
И тут наконец неведомая тварь пересекла лунный луч. Разглядев его морду (или
все-таки лицо?), Кейн чуть было не решил, что сам Черный бог, взалкавший свежей
крови, материализовался из ночной тьмы. Однако, рассмотрев, что массивную фигуру
с ног до головы покрывала густая длинная шерсть, Соломон Кейн припомнил
насаженное на шест человекоподобное тело, что украшало одну из хижин. Он перевел
взгляд на Гулку.
Огромный негр не сводил глаз с гориллы, вцепившись в тяжелое длинное копье
двумя руками. По-видимому, он не испытывал страха, а лишь тупо пытался
сообразить, каким образом этот зверь оказался в здешних местах, покинув далекие
родные края.
А могучий самец гориллы шел, нет, шествовал через поляну, и каждое его
движение дышало ужасающим первозданным величием. Кейн находился от могучего
самца ненамного дальше, чем Гулка, но тот просто проигнорировал его присутствие.
Маленькие глазки чудовищной обезьяны горели адской злобой и были направлены
лишь на чернокожего убийцу горилл. Она приближалась к туземцу вразвалку той
странной походкой, что свойственна поднявшимся на задние конечности зверям.
И все тем же заунывным фоном звучали тамтамы - вполне подходящий
аккомпанемент для событий, достойных каменного века. На середине лесной поляны
стоял дикарь, вооруженный копьем, а на него надвигался страх джунглей,
кровожадное, исполненное неистовой злобы, поистине первобытное существо.
Звериная дикость столкнулась с дикостью зверя. И вновь в ушах Кейна зазвучал
призрачный голос. "Ты видел все это раньше, - говорил он. - Давно... Так давно,
когда эти горы были еще молоды... Тогда, когда первые люди и дети звериных богов
оспаривали первенство на этой земле..."
Гулка попятился, отступая к деревьям. Он низко пригнулся, выставив перед собой
копье. Убийца горилл пустил в ход все свое искусство охотника, чтобы обмануть
огромную обезьяну и убить ее одним стремительным ударом. Страха в его действиях
пока не чувствовалось, но Кейн уловил закравшееся в недалекий ум Гулки сомнение.
Негр, привыкший считать себя самым могучим существом, впервые встречался с
подобным противником.
Что касается самца гориллы, то он даже не пытался маневрировать или хитрить. Он
просто размеренно двигался вперед. Прямо на Гулку.
Откуда было знать невежественному дикарю, откуда было знать просвещенному
пуританину, оказавшемуся в роли наблюдателя, о его звериной любви? Равно как и о
звериной ненависти, что заставила чудовищную обезьяну оставить родные лесистые
холмы севера и покрыть бессчетное количество лиг, не сходя со следа истребителя
обезьяньего племени? Какие страсти бушевали в этом недоразвитом, по меркам
человеческого племени, мозгу, когда огромный самец лишился подруги, чье желанное
тело теперь красовалось чудовищным трофеем в дикарской деревне?
Развязка потрясла Кейна своей скоротечностью и драматичностью. Зверя, который
уподобился человеку, и человека, который уподобился зверю, отделяло друг от друга
не более нескольких шагов, когда могучая обезьяна с оглушительным ревом рванулась
вперед. Громадные лапы небрежно смели в сторону копье, выставленное Гулкой, и на
секунду обняли негра. Уши Кейна наполнил звук, подобный тому, который издает
сухой валежник под копытом оленя.
Массивная туша Гулки осела на землю бесформенной кровавой кучей. Распознать
в жутком месиве человеческие останки позволяла лишь совершенно целая голова,
мертво таращившаяся на луну бельмами закатанных глаз. На какое-то мгновение
могучая фигура победителя замерла над поверженным человеком. "Не в такой ли
момент первобытный хищник стал человеком?" - подумалось Кейну.
Кейн слушал перекличку тамтамов. "Душа джунглей, - повторяли они
нескончаемым рефреном. - Душа джунглей..."

---

Трое в эту ночь вняли призыву Черного бога, представ пред его смертоносным
ликом. В далекой деревне, откуда доносились голоса тамтамов, мертвым лежал вождь
Сонга, осмелившийся бросить вызов Н'Лонге, вкусившему от могущества Черного
бога. Жалкий глупец Сонга, некогда с легкостью распоряжавшийся чужими жизнью и
смертью, превратился ныне в кусок остывающей плоти; и его лицо, искаженное
гримасой запредельного ужаса, было обращено к багровой луне, словно бы
раздувшейся от крови. Здесь, на лесной поляне, в дебрях африканских джунглей,
навзничь раскинулся тот, кто бросил вызов человеческому терпению, за кем Кейн
прошел нескончаемый, казалось бы, кровавый путь по морю и по суше. И, наконец,
Гулка, истребитель горилл, валялся грудой кровоточащего мяса у ног уничтожившего
его создания, сметенный той самой разрушительной, неумолимой, первобытной силой,
плотью от плоти которой он был и сам, в своей гордыне забыв, что лишь богам
дозволено переступать грань между человеком и зверем...
А Черный бог по-прежнему правит, смутно подумалось Кейну. Правит,
снисходительно поглядывая из запределья, коему нет названия, на биение жизни в
этом беспросветном краю, правит, звероподобный, вечно жаждущий крови. И ему все
равно, кто будет жить, а кто погибнет, доколе ему не придется жаждать. Лишь бы к
нему стекалась горячая кровь, и неважно, принадлежит ли она верующим в него или
нет.
Замерший без движения Кейн смотрел на могучего самца, гадая про себя, скоро ли
громадная обезьяна соизволит обратить на него внимание. Кейна передернуло, когда
он вспомнил тошнотворный хруст костей исполинского негра. Но, судя по поведению
гориллы, белый человек ее совершенно не интересовал. А может, на то была воля ее
Черного господина - Кейн сам уже не знал, во что верить.
Тем временем создание пришло к какому-то решению. Похоже, скорая расправа не
удовлетворила его. Опершись на один кулак, горилла ловко ухватила за ногу то, что
осталось от Гулки, и поволокла тулово, оставляющее за собой кровавую полосу, к
зарослям.
Приблизившись к границе леса, обезьяна остановилась и без видимого усилия
зашвырнула изувеченное тело прямо на сучья лесного исполина. Послышался
ужасающий звук раздираемой плоти: острый конец обломанной ветви пронзил Гулку
насквозь. Так он и повис на нем, точно самка гориллы, собственноручно насаженная
им на кол. Кейн углядел в этом жуткую иронию судьбы.
Громадная обезьяна еще некоторое время постояла у дерева, созерцая дело своих
рук, а потом, так же беззвучно, как и появилась, растворилась во мраке.
Кейн медленно вышел на середину поляны и подобрал свою рапиру. Кровотечение
утихло, и силы начали постепенно возвращаться к пуританину. По крайней мере, он
чувствовал, что сможет добраться до берега, где его ждал корабль. Англичанин
пересек поляну, малость помедлил и обернулся, окидывая прощальным взглядом
апокалиптическую сцену. Лунное сияние заливало резким светом лежащее с
раскинутыми руками тело Ле Лу, а резные тени обволакивали бренные останки Гулки,
нависавшего темной массой над поляной.

---

Соломон Кейн уходил к океану, пропираясь сквозь заросли, а его провожали
навязчивые гипнотические голоса тамтамов. "Древна мудрость нашей земли, -
вещали они. - Темен путь ее. Мало кто может следовать ему. И те, что гибнут, служа
Черному богу, лишь упрочивают его величие. Беги прочь, человек, если намерен
остаться в живых. Но песни нашей тебе не позабыть никогда, - пели они, и над
ночными джунглями плыло: - Никогда... никогда... никогда..."
Голоса этой ночи теперь будут тревожить его разум всю жизнь, напоминая, сколь
сильно и многолико зло в нашем мире и что лишь во власти человека преумножать
добро и справедливость.
Роберт Говард
"Соломон Кейн"
Черепа среди звёзд
Перевод И. Рошаля
OCR GRAY OWL: http://cherdak-ogo.narod.ru

1

В Торкертаун вели две дороги. Первая, более короткая и прямая, шла верхом через
лесистые пустоши. Другая, окольная и куда более длинная, кружила между поросшими
мхом островками, обходя стороной непролазные трясины болотного края и огибая
холмы с востока. Последний путь был непрост и считался опасным. Согласитесь, что
Соломон Кейн имел все причины удивляться, когда из деревни, которую он только что
покинул, выбежал паренек, что-то крича ему на бегу и размахивая руками. Догнав
англичанина и чуть отдышавшись, он принялся умолять его, заклиная именем
Господним, предпочесть короткой дороге путь через болота.
- Дорога через болота? - Кейн удивленно переспросил мальчишку.
Соломон Кейн был высокого роста, очень худ и жилист. Его бледному и суровому
лицу с пронзительными неулыбчивыми глазами как нельзя лучше соответствовало
черное, непритязательное, хотя и не лишенное определенного стиля, одеяние
пуританина, которое этот человек предпочитал любому другому.
- Да, да, сэр. Она окрест спокойней будет... - закивал головой парень на его
удивленный вопрос.

- Не иначе там, на пустошах, сам Сатана объявился? Не твои ли односельчане
советовали мне держаться подальше от болот?
- Истинно так, не ровен час во тьме в трясину угодите, добрый сэр. И то право,
вернулись бы вы лучше назад, а по утречку и в добрый путь!
- По болотной дороге?
- Точно, сэр! - довольно ухмыльнулся паренек. Кейн пожал плечами и возразил:
- Не успеет как следует стемнеть - выйдет луна, - так что я не заблужусь. А
там, если по пустошам, через пару часов я уже буду в Торкертауне.
- Не ходите туда, добрый сэр, Божьим именем вас заклинаю! - не отставал от
него мальчишка. - Незачем туда ночью отправляться честному христианину. И то
сказать, на проклятой дороге даже жилья-то человеческого нет. А на болоте хоть
старый Эзра живет. Тот самый, у которого полоумный кузен Гидеон удрал из дому и
сгинул в болотах. Так он с тех пор совсем один живет. А Гидеона так и не нашли.
Наши мужики искали-искали, да разве трясина чего отдаст... Хотя старый Эзра
порядочный скряга, неужто он откажет живой душе в ночлеге? Право, добрый сэр,
остановитесь у него до утра. И уж если вам идти невтерпеж, то идите с миром по
болотной дороге!
Слегка озадаченный пламенной речью, Кейн некоторое время, прищурившись,
молча смотрел на деревенского парня. Тот переминался с ноги на ногу, чувствуя себя
неуютно под этим пронизывающим взглядом серо-стальных глаз.
- Мальчик, - спросил его наконец пуританин, - если пустоши настолько
опасны для путешественников вроде меня, то почему твои односельчане ограничились
полунамеками и сразу не выложили мне всю историю от начала до конца?
- Понимаете, добрый сэр, люди не любят об этом болтать... Наши деревенские
подсказали вам держаться болот и думали, что вы последуете доброму совету. А потом
глянь - а вы, видно, и в мыслях не держите сворачивать на развилке. Ну тут уж меня
вам вдогонку нарядили, чтобы я уговорил вас образумиться.
- Пламя Гадеса! - вырвалось у Соломона Кейна, и только зная его отвращение к
сквернословию, можно было оценить всю силу накопившегося в нем раздражения. -
Болотная дорога опасна, дорога через пустоши тоже опасна! Скажешь ты наконец, что
мне грозит там наверху, или нет? Чего ради я должен делать здоровенный крюк и
месить болотную жижу, рискуя вообще навсегда сгинуть в топях?
- До-обрый сэр, - затянул мальчишка, затравленно озираясь. Он понизил голос и
пугливо придвинулся поближе к пуританину. - Мы тут все простые крестьяне и
стараемся липший раз, тем более к ночи, не поминать нечисть, чтобы беду себе на
голову не накликать. Только дело в том, что верхняя дорога, ну навроде как... словом,
проклятие на ней. Вот уже поболее года будет, как мы на пустоши и носу не кажем.
Верная гибель туда ночью отправиться, истинный крест, добрый сэр! Кое-кто
неосторожный, упокой Господи его душу, сам в этом убедился. Дело в том, что
завелась там жуткая нечисть и умерщвляет людей...
- Стало быть, нечисть? И как же выглядит эта тварь?
- Это никому, добрый сэр, не ведомо. Из тех, кто с ней повстречался, ни один не
вернулся, чтобы рассказать об этом. Но случалось, что наши, припозднившись из леса,
слышали там вдалеке за топями адский хохот. А то, - парнишка перекрестился, -
оттуда долетали и страшные крики путников. Добрый сэр, именем Творца нашего
умоляем вас вернуться в деревню, переждать ночь. А по солнышку и ступайте себе в
Торкертаун по болотной тропе!
В бездонных глубинах глаз Кейна начало разгораться странное пламя, подобное
мерцанию ведьминых огней, что светят со дна замерзших рек из-под толщи серого
льда. Кровь быстрее побежала по его жилам. Приключение! Смертельный риск,
острота чувств, упоительный восторг победы!
Надо сказать, что Соломон Кейн сам ни в коем случае не оценивал подобным
образом охватившие его чувства. Наоборот, он считал, что им движут мотивы
противоположные - желание защитить слабого, спасти невинные души, освободить
соотечественников от нависшей над ними опасности, наконец. И он, свято веря в
истинность своих слов, так ответил мальчишке:
- То, о чем ты говоришь, безусловно есть происки сил зла. Должно быть, сам
повелитель ада наложил заклятие на здешние места. Лишь сильные духом могут дать
отпор Сатане и присным его, а посему не пытайся более отговорить меня: никогда
прежде не уступал я рогатому дорогу, не уступлю и теперь!
- Добрый сэр... - начал было парнишка, но осекся под тяжелым взглядом
пуританина. Он только осмелился добавить: - Мы находили трупы жертв, сэр. Они
были сплошь покрыты жуткими ранами...
Так мальчик и остался стоять у развилки, шмыгая носом и провожая взглядом
неведомо как оказавшегося в их краях жилистого, широкоплечего путешественника,
так уверенно шагавшего по дороге навстречу верной гибели.
Солнце уже коснулось горизонта, когда изрядно запущенная дорога вывела Кейна
на вершину холма, за которым, собственно, и начиналось невысокое нагорье - край
пустошей и верховых торфяников. Неестественно большой кроваво-красный диск
дневного светила медленно погружался за линию окоема. Солнечные лучи, казалось,
подожгли чахлые кусты и густое разнотравье. На какой-то миг пуританину
почудилось, что он стоит на единственном островке суши в алом море крови, однако
солнце коснулось горизонта, и зарево заката быстро померкло.