Жанр: Электронное издание
Эрнст Теодор Амадей Гофман.
Щелкунчик и Мышиный Король.
Перевод с немецкого И. Татариновой.
ЕЛКА
Двадцать четвертого декабря детям советника медицины Штальбаума весь день
не разрешалось входить в проходную комнату, а уж в смежную с ней гостиную
их совсем не пускали В спальне, прижавшись друг к другу, сидели в уголке
Фриц и Мари. Уже совсем стемнело, и им было очень страшно, потому что в
комнату не внесли лампы, как это и полагалось в сочельник. Фриц
таинственным шепотом сообщил сестренке (ей только что минуло семь лет), что
с самого утра в запертых комнатах чем-то шуршали, шумели и тихонько
постукивали. А недавно через прихожую прошмыгнул маленький темный человечек
с большим ящиком под мышкой; но Фриц наверное знает, что это их крестный
Дроссельмейер. Тогда Мари захлопала от радости в ладоши и воскликнула:
- Ах, что-то смастерил нам на этот раз крестный?
Старший советник суда Дроссельмейер не отличался красотой: это был
маленький, сухонький человечек с морщинистым лицом, с большим черным
пластырем вместо правого глаза и совсем лысый, почему он и носил красивый
белый парик; а парик этот был сделан из стекла[1], и притом чрезвычайно
искусно. Крестный сам был великим искусником, он знал толк в часах и даже
умел их делать. Поэтому, когда у Штальбаумов начинали капризничать и
переставали петь какие-нибудь часы, всегда приходил крестный Дроссельмейер,
снимал стеклянный парик, стаскивал желтенький сюртучок, повязывал голубой
передник и тыкал часы колючими инструментами, так что маленькой Мари было
их очень жалко; но вреда часам он не причинял, наоборот - они снова оживали
и сейчас же принимались весело тиктикать, звонить и петь, и все этому очень
радовались. И всякий раз у крестного в кармане находилось что-нибудь
занимательное для ребят: то человечек, ворочающий глазами и шаркающий
ножкой, так что на него нельзя смотреть без смеха, то коробочка, из которой
выскакивает птичка, то еще какая-нибудь штучка. А к рождеству он всегда
мастерил красивую, затейливую игрушку, над которой много трудился. Поэтому
родители тут же заботливо убирали его подарок
- Ах, что-то смастерил нам на этот раз крестный! - воскликнула Мари.
Фриц решил, что в нынешнем году это непременно будет крепость, а в ней
будут маршировать и обучаться ружейным приемам прехорошенькие нарядные
солдатики, а потом появятся другие солдатики и пойдут на приступ, но те
солдаты, что в крепости, отважно выпалят в них из пушек, так что поднимется
шум и грохот.
- Нет, нет, - перебила Фрица Мари, - крестный рассказывал мне о прекрасном
саде. Гам большое озеро, по нему плавают чудо какие красивые лебеди с
золотыми ленточками на шее и распевают красивые песни. Потом из сада выйдет
девочка, подойдет к озеру, приманит лебедей и будет кормить их сладким
марципаном
- Лебеди не едят марципана, - не очень вежливо перебил ее Фриц, - а целый
сад крестному и не сделать. Да и какой толк нам от его игрушек? У нас тут
же их отбирают. Нет, мне куда больше нравятся папины и мамины подарки: они
остаются у нас, мы сами ими распоряжаемся.
И вот дети принялись гадать, что им подарят родители Мари сказала, что
мадемуазель Трудхен (ее большая кукла) совсем испортилась: она стала такой
неуклюжей, то и дело падает на пол, так что у нее теперь все лицо в
противных отметинах, а уж водить ее в чистом платье нечего и думать.
Сколько ей ни выговаривай, ничего не помогает. И потом, мама улыбнулась,
когда Мари так восхищалась Гретиным зонтиком. Фриц же уверял, что у него в
придворной конюшне как раз не хватает гнедого коня, а в войсках маловато
кавалерии. Папе это хорошо известно.
Итак, дети отлично знали, что родители накупили им всяких чудесных подарков
и сейчас расставляют их на столе.
Совсем стемнело. Фриц и Мари сидели, крепко прижавшись друг к другу, и не
смели проронить ни слова; им чудилось, будто над ними веют тихие крылья и
издалека доносится прекрасная музыка. Вдруг светлый луч скользнул по стене.
И в то же мгновение прозвучал тонкий серебряный колокольчик: динь-динь,
динь-динь! Двери распахнулись, и елка засияла таким блеском, что дети с
громким криком "Ах, ах!" замерли на пороге.
ПОДАРКИ
Я обращаюсь непосредственно к тебе, благосклонный читатель или слушатель, -
Фриц, Теодор, Эрнст, все равно как бы тебя ни звали, - и прошу как можно
живее вообразить себе рождественский стол, весь заставленный чудными,
пестрыми подарками, которые ты получил в нынешнее рождество, - тогда тебе
нетрудно будет понять, что дети, обомлев от восторга, замерли на месте и
смотрели на все сияющими глазами. Только минуту спустя Мари глубоко
вздохнула и воскликнула:
- Ах, как чудно, ах, как чудно!
А Фриц несколько раз высоко подпрыгнул, на что был большой мастер. Уж,
наверно, дети весь год были добрыми и послушными, потому что еще ни разу
они не получали таких чудесных, красивых подарков, как сегодня.
Большая елка посреди комнаты была увешана золотыми и серебряными яблоками,
а на всех ветках, словно цветы или бутоны, росли обсахаренные орехи,
пестрые конфеты и вообще всякие сласти. Но больше всего украшали чудесное
дерево сотни маленьких свечек, которые, как звездочки, сверкали на темных
ветках, и елка, залитая огнями и озарявшая все вокруг, так и манила сорвать
растущие на ней цветы и плоды. Вокруг дерева все пестрело и сияло. И чего
там только не было! Не знаю, кому под силу это описать!.. Мари увидела
нарядных кукол, хорошенькую игрушечную посуду, но больше всего обрадовало
ее шелковое платьице, искусно отделанное цветными лентами и висевшее так,
что Мари могла любоваться им со всех сторон; она и любовалась им всласть,
то и дело повторяя:
- Ах, какое красивое, какое милое, милое платьице! И мне позволят,
наверное, позволят, в самом деле позволят его надеть!
Фриц тем временем уже три или четыре раза галопом и рысью проскакал вокруг
стола на новом гнедом коне, который, как он и предполагал, стоял на привязи
у стола с подарками. Слезая, он сказал, что конь - лютый зверь, но ничего:
уж он его вышколит. Потом он произвел смотр новому эскадрону гусар; они
были одеты в великолепные красные мундиры, шитые золотом, размахивали
серебряными саблями и сидели на таких белоснежных конях, что можно было
подумать, будто и кони тоже из чистого серебра.
Только что дети, немного угомонившись, хотели взяться за книжки с
картинками, лежавшие раскрытыми на столе, чтобы можно было любоваться
разными замечательными цветами, пестро раскрашенными людьми и хорошенькими
играющими детками, так натурально изображенными, будто они и впрямь живые и
вот-вот заговорят, - так вот, только что дети хотели взяться за чудесные
книжки, как опять прозвенел колокольчик. Дети знали, что теперь черед
подаркам крестного Дроссельмейера, и подбежали к столу, стоявшему у стены.
Ширмы, за которыми до тех пор был скрыт стол, быстро убрали. Ах, что
увидели дети! На зеленой, усеянной цветами лужайке стоял замечательный
замок со множеством зеркальных окон и золотых башен. Заиграла музыка, двери
и окна распахнулись, и все увидели, что в залах прохаживаются крошечные, но
очень изящно сделанные кавалеры и дамы в шляпах с перьями и в платьях с
длинными шлейфами. В центральном зале, который весь так и сиял (столько
свечек горело в серебряных люстрах!), под музыку плясали дети в коротких
камзольчиках и юбочках. Господин в изумрудно-зеленом плаще выглядывал из
окна, раскланивался и снова прятался, а внизу, в дверях замка, появлялся и
снова уходил крестный Дроссельмейер, только ростом он был с папин мизинец,
не больше.
Фриц положил локти на стол и долго рассматривал чудесный замок с танцующими
и прохаживающимися человечками. Потом попросил:
- Крестный, а крестный! Пусти меня к себе в замок! Старший советник суда
сказал, что этого никак нельзя. И он был прав: со стороны Фрица глупо было
проситься в замок, который вместе со всеми своими золотыми башнями был
меньше его. Фриц согласился. Прошла еще минутка, в замке все так же
прохаживались кавалеры и дамы, танцевали дети, выглядывал все из того же
окна изумрудный человечек, а крестный Дроссельмейер подходил все к той же
двери. Фриц в нетерпении воскликнул:
- Крестный, а теперь выйди из той, другой двери!
- Никак этого нельзя, милый Фрицхен, - возразил старший советник суда.
- Ну, тогда, - продолжал Фриц, - вели зеленому человечку, что выглядывает
из окна, погулять с другими по залам.
- Этого тоже никак нельзя, - снова возразил старший советник суда.
- Ну, тогда пусть спустятся вниз дети! - воскликнул Фриц. - Мне хочется
получше их рассмотреть.
- Ничего этого нельзя, - сказал старший советник суда раздраженным тоном. -
Механизм сделан раз навсегда, его не переделаешь.
- Ах, та-ак! - протянул Фриц. - Ничего этого нельзя... Послушай, крестный,
раз нарядные человечки в замке только и знают, что повторять одно и то же,
так что в них толку? Мне они не нужны. Нет, мои гусары куда лучше! Они
маршируют вперед, назад, как мне вздумается, и не заперты в доме.
И с этими словами он убежал к праздничному столу, и по его команде эскадрон
на серебряных конях начал скакать туда и сюда - по всем направлениям,
рубить саблями и стрелять сколько душе угодно.
Мари тоже потихоньку отошла: и ей тоже наскучили танцы и гулянье кукол в
замке. Только она постаралась сделать это незаметно, не так, как братец
Фриц, потому что она была доброй и послушной девочкой. Старший советник
суда сказал недовольным тоном родителям:
- Такая замысловатая игрушка не для неразумных детей. Я заберу свой замок.
Но тут мать попросила показать ей внутреннее устройство и удивительный,
очень искусный механизм, приводивший в движение человечков. Дроссельмейер
разобрал и снова собрал всю игрушку. Теперь он опять повеселел и подарил
детям несколько красивых коричневых человечков, у которых были золотые
лица, руки и ноги; все они превкусно пахли пряниками. Фриц и Мари очень им
обрадовались. Старшая сестра Луиза, по желанию матери, надела подаренное
родителями нарядное платье, которое ей очень шло; а Мари попросила, чтоб ей
позволили, раньше чем надевать новое платье, еще немножко полюбоваться на
него, что ей охотно разрешили.
ЛЮБИМЕЦ
А на самом деле Мари потому не отходила от стола с подарками, что только
сейчас заметила что-то, чего раньше, не видела; когда выступили гусары
Фрица, до того стоявшие в строю у самой елки, очутился на виду
замечательный человечек. Он вел себя тихо и скромно, словно спокойно
ожидая, когда дойдет очередь и до него. Правда, он был не очень складный:
чересчур длинное и плотное туловище на коротеньких и тонких ножках, да и
голова тоже как будто великовата. Зато по щегольской одежде сразу было
видно, что это человек благовоспитанный и со вкусом. На нем был очень
красивый блестящий фиолетовый гусарский доломан весь в пуговичках и
позументах, такие же рейтузы и столь щегольские сапожки, что едва ли
доводилось носить подобные и офицерам, а тем паче студентам; они сидели на
тоненьких ножках так ловко, будто были на них нарисованы. Конечно, нелепо
было, что при таком костюме он прицепил на спину узкий неуклюжий плащ,
словно выкроенный из дерева, а на голову нахлобучил шапочку рудокопа, но
Мари подумала: "Ведь крестный Дроссельмейер тоже ходит в прескверном
сюртуке и в смешной шляпе, но это не мешает ему быть милым, дорогим
крестным". Кроме того, Мари пришла к заключению, что крестный, будь он даже
таким же щеголем, как человечек, все же никогда не сравняется с ним по
миловидности. Внимательно вглядываясь в славного человечка, который
полюбился ей с первого же взгляда, Мари заметила, каким добродушием
светилось его лицо. Зеленоватые навыкате глаза смотрели приветливо и
доброжелательно. Человечку очень шла тщательно завитая борода из белых
бумажных ниток, окаймлявшая подбородок, - ведь так заметнее выступала
ласковая улыбка на его алых губах.
- Ах! - воскликнула наконец Мари. - Ах, милый папочка, для кого этот
хорошенький человечек, что стоит под самой елкой?
- Он, милая деточка, - ответил отец, - будет усердно трудиться для всех
вас: его дело - аккуратно разгрызать твердые орехи, и куплен он и для
Луизы, и для тебя с Фрицем.
С этими словами отец бережно взял его со стола, приподнял деревянный плащ,
и тогда человечек широко-широко разинул рот и оскалил два ряда очень белы к
острых зубов. Мари всунула ему в рот орех, и - щелк! - человечек разгрыз
его, скорлупа упала, и у Мари на ладони очутилось вкусное ядрышко. Теперь
уже все - и Мари тоже - поняли, что нарядный человечек вел свой род от
Щелкунчиков и продолжал профессию предков. Мари громко вскрикнула от
радости, а отец сказал:
- Раз тебе, милая Мари, Щелкунчик пришелся по вкусу, так ты уж сама и
заботься о нем и береги его, хотя, как я уже сказал, и Луиза и Фриц тоже
могут пользоваться его услугами.
Мари сейчас же взяла Щелкунчика и дала ему грызть орехи, но она выбирала
самые маленькие, чтобы человечку не приходилось слишком широко разевать
рот, так как это, по правде сказать, его не красило. Луиза присоединилась к
ней, и любезный друг Щелкунчик потрудился и для нее: казалось, он выполняет
свои обязанности с большим удовольствием, потому что неизменно приветливо
улыбался.
Фрицу тем временем надоело маршировать и скакать на коне. Когда он услышал,
как весело щелкают орешки, ему тоже захотелось их отведать. Он подскочил к
сестрам и от всего сердца расхохотался при виде потешного человечка,
который теперь переходил из рук в руки и неустанно разевал и закрывал рот.
Фриц совал ему самые большие и твердые орехи, но вдруг раздался треск -
крак-крак! - три зуба выпали у Щелкунчика изо рта, и нижняя челюсть отвисла
и зашаталась.
- Ах, бедный, милый Щелкунчик! - закричала Мари и отобрала его у Фрица.
- Что за дурак! - сказал Фриц. - Берется орехи щелкать, а у самого зубы
никуда не годятся. Верно, он и дела своего не знает. Дай его сюда, Мари!
Пусть щелкает мне орехи. Не беда, если и остальные зубы обломает, да и всю
челюсть в придачу. Нечего с ним, бездельником, церемониться!
- Нет, нет! - с плачем закричала Мари. - Не отдам я тебе моего милого
Щелкунчика. Посмотри, как жалостно глядит он на меня и показывает свой
больной ротик! Ты злюка, ты бьешь своих лошадей и даже позволяешь солдатам
убивать друг друга.
- Так полагается, тебе этого не понять! - крикнул Фриц. - А Щелкунчик не
только твой, но и мой тоже. Давай его сюда!
Мари разрыдалась и поскорее завернула больного Щелкунчика в носовой платок.
Тут подошли родители с крестным Дроссельмейером. К огорчению Мари, он
принял сторону Фрица. Но отец сказал:
- Я нарочно отдал Щелкунчика на попечение Мари. А он, как я вижу, именно
сейчас особенно нуждается в ее заботах, так пусть уж она одна им и
распоряжается и никто в это дело не вмешивается. Вообще меня очень
удивляет, что Фриц требует дальнейших услуг от пострадавшего на службе. Как
настоящий военный он должен знать, что раненых никогда не оставляют в строю.
Фриц очень сконфузился и, оставив в покое орехи и Щелкунчика, тихонько
перешел на другую сторону стола, где его гусары, выставив, как полагается,
часовых, расположились на ночлег. Мари подобрала выпавшие у Щелкунчика
зубы, пострадавшую челюсть она подвязала красивой белой ленточкой, которую
отколола от своего платья, а потом еще заботливее укутала платком бедного
человечка, побледневшего и, видимо, напуганного. Баюкая его, как маленького
ребенка,, она принялась рассматривать красивые картинки в новой книге,
которая лежала среди других подарков. Она очень рассердилась, хотя это было
совсем на нее не похоже, когда крестный стал смеяться над тем, что она
нянчится с таким уродцем. Ей пришло на ум странное сходство с
Дроссельмейером, которое она отметила уже при первом взгляде на человечка,
и она очень серьезно сказала:
- Как знать, милый крестный, как знать, был бы ты таким же красивым, как
мой милый Щелкунчик, даже если бы принарядился не хуже его и надел такие же
щегольские, блестящие сапожки?
Мари не могла понять, почему так громко рассмеялись родители, и почему у
старшего советника суда так зарделся нос, и почему он не смеется вместе со
всеми. Верно, на то были свои причины.
ЧУДЕСА
Как только войдешь к Штальбаумам в гостиную, тут, сейчас же у двери налево,
у широкой стены, стоит высокий стеклянный шкаф, куда дети убирают
прекрасные подарки, которые получают каждый год. Луиза была еще совсем
маленькой, когда отец заказал шкаф очень умелому столяру, а тот вставил в
него такие прозрачные стекла и вообще сделал все с таким умением, что в
шкафу игрушки выглядели, пожалуй, даже еще ярче и красивей, чем когда их
брали в руки. На верхней полке, до которой Мари с Фрицем было не добраться,
стояли замысловатые изделия господина Дроссельмейера; следующая полка была
отведена под книжки с картинками; две нижние Мари и Фриц могли занимать чем
им угодно. И всегда выходило так, что Мари устраивала на нижней полке
кукольную комнату, а Фриц над ней расквартировывал свои войска. Так
случилось и сегодня. Пока Фриц расставлял наверху гусар, Мари отложила
внизу в сторонку мадемуазель Трудхен, посадила новую нарядную куклу в
отлично обставленную комнату и напросилась к ней на угощение. Я сказал, что
комната была отлично обставлена, и это правда; не знаю, есть ли у тебя, моя
внимательная слушательница Мари, так же, как у маленькой Штальбаум - ты уже
знаешь, что ее тоже зовут Мари, - так вот, я говорю, что не знаю, есть ли у
тебя, так же, как у нее, пестрый диванчик, несколько прехорошеньких
стульчиков, очаровательный столик, а главное, нарядная, блестящая кроватка,
на которой спят самые красивые на свете куклы... Все это стояло в уголке в
шкафу, стенки которого в этом месте были даже оклеены цветными картинками,
и ты легко поймешь, что новая кукла, которую, как в этот вечер узнала Мари,
звали Клерхен, чувствовала себя здесь прекрасно.
Был уже поздний вечер, приближалась полночь, и крестный Дроссельмейер давно
ушел, а дети все еще не могли оторваться от стеклянного шкафа, как мама ни
уговаривала их идти спать.
- Правда, - воскликнул наконец Фриц, - беднягам тоже пора на покой (он имел
в виду своих гусар), а в моем присутствии никто из них не посмеет клевать
носом, в этом уж я уверен!
И с этими словами он ушел. Но Мари просила:
- Милая мамочка, позволь мне побыть здесь еще минутку, одну только минутку!
У меня так много дел, вот управлюсь и сейчас же лягу спать...
Мари была очень послушной, разумной девочкой, и потому мама могла спокойно
оставить ее еще на полчаса одну с игрушками. Но чтобы Мари, заигравшись
новой куклой и другими занимательными игрушками, не позабыла погасить
свечи, горевшие вокруг шкафа, мама все их задула, так что в комнате
осталась только лампа, висевшая посреди потолка и распространявшая мягкий,
уютный свет.
- Не засиживайся долго, милая Мари. А то тебя завтра не добудишься, -
сказала мама, уходя в спальню.
Как только Мари осталась одна, она сейчас же приступила к тому, что уже
давно лежало у нее на сердце, хотя она, сама не зная почему, не решилась
признаться в задуманном даже матери. Она все еще баюкала укутанного в
носовой платок Щелкунчика. Теперь она бережно положила его на стол,
тихонько развернула платок и осмотрела раны,
Щелкунчик был очень бледен, но улыбался так жалостно и ласково, что тронул
Мари до глубины души.
- Ах, Щелкунчик, миленький, - зашептала она, - пожалуйста, не сердись, что
Фриц сделал тебе больно: он ведь не нарочно. Просто он огрубел от суровой
солдатской жизни, а так он очень хороший мальчик, уж поверь мне! А я буду
беречь тебя и заботливо выхаживать, пока ты совсем не поправишься и не
повеселеешь. Вставить же тебе крепкие зубки, вправить челюсть - это уж дело
крестного Дроссельмейера: он на такие штуки мастер...
Однако Мари не успела договорить. Когда она упомянула имя Дроссельмейера,
Щелкунчик вдруг скорчил злую мину, и в глазах у него сверкнули колючие
зеленые огоньки. Но в ту минуту, когда Мари собралась уже по-настоящему
испугаться, на нее опять глянуло жалобно улыбающееся лицо доброго
Щелкунчика, и теперь она поняла, что черты его исказил свет мигнувшей от
сквозняка лампы.
- Ах, какая я глупая, ну чего я напугалась и даже подумала, будто
деревянная кукла может корчить гримасы! А все-таки я очень люблю
Щелкунчика, ведь он такой потешный и такой добрый... Вот и надо за ним
ухаживать как следует.
С этими словами Мари взяла своего Щелкунчика на руки, подошла к стеклянному
шкафу, присела на корточки и сказала новой кукле:
- Очень прошу тебя, мадемуазель Клерхен, уступи свою постель бедному
больному Щелкунчику, а сама переночуй как-нибудь на диване. Подумай, ты
ведь такая крепкая, и потом, ты совсем здорова - ишь какая ты круглолицая и
румяная. Да и не у всякой, даже очень красивой куклы есть такой мягкий
диван!
Мадемуазель Клерхен, разряженная по-праздничному и важная, надулась, не
проронив ни слова.
- И чего я церемонюсь! - сказала Мари, сняла с полки кровать, бережно и
заботливо уложила туда Щелкунчика, обвязала ему пострадавшую челюсть очень
красивой ленточкой, которую носила вместо кушака, и накрыла его одеялом по
самый нос.
"Только незачем ему здесь оставаться у невоспитанной Клары", - подумала она
и переставила кроватку вместе со Щелкунчиком на верхнюю полку, где он
очутился около красивой деревни, в которой были расквартированы гусары
Фрица. Она заперла шкаф и собралась уже уйти в спальню, как вдруг...
Слушайте внимательно, дети!.. Как вдруг во всех углах - за печью, за
стульями, за шкафами - началось тихое-тихое шушуканье, перешептывание и
шуршание. А часы на стене зашипели, захрипели все громче и громче, но никак
не могли пробить двенадцать. Мари глянула туда: большая золоченая сова,
сидевшая на часах, свесила крылья, совсем заслонила ими часы и вытянула
вперед противную кошачью голову с кривым клювом. А часы хрипели громче и
громче, и Мари явственно расслышала:
- Тик-и-так, тик-и-так! Не хрипите громко так! Слышит все Король Мышиный.
Трик-и-трак, бум-бум! Ну, часы, напев старинный! Трик-и-трак, бум-бум! Ну,
пробей, пробей, звонок: королю подходит срок!
И... бим-бом, бим-бом! - часы глухо и хрипло пробили двенадцать ударов.
Мари очень струсила и чуть не убежала со страху, но тут она увидела, что на
часах вместо совы сидит крестный Дроссельмейер, свесив полы своего желтого
сюртука по обеим сторонам, словно крылья. Она собралась с духом и громко
крикнула плаксивым голосом:
- Крестный, послушай, крестный, зачем ты туда забрался? Слезай вниз и не
пугай меня, гадкий крестный!
Но тут отовсюду послышалось странное хихиканье и писк, и за стеной пошла
беготня и топот, будто от тысячи крошечных лапок, и тысячи крошечных
огонечков глянули сквозь щели в полу. Но это были не огоньки, нет, а
маленькие блестящие глазки, и Мари увидела, что отовсюду выглядывают и
выбираются из-под пола мыши.
Вскоре по всей комнате пошло: топ-топ, хоп-хоп! Все ярче светились глаза
мышей, все несметнее становились ах полчища; наконец они выстроились в том
же порядке, в каком Фриц обычно выстраивал своих солдатиков перед боем.
Мари это очень насмешило; у нее не было отвращения к мышам, как у иных
детей, и страх ее совсем было улегся, но вдруг послышался такой ужасный и
пронзительный писк, что у нее по спине забегали мурашки. Ах, что она
увидела! Нет, право же, уважаемый читатель Фриц, я отлично знаю, что у
тебя, как и у мудрого, отважного полководца Фрица Штальбаума, бесстрашное
сердце, но если бы ты увидел то, что предстало взорам Мари, право, ты бы
удрал. Я даже думаю, ты бы шмыгнул в постель и без особой надобности
натянул бы одеяло по самые уши. Ах, бедная Мари не могла этого сделать,
потому что - вы только послушайте, дети! - к самым ногам ее, словно от
подземного толчка, посыпались песок, известка и осколки кирпича, и из-под
пола с противным шипением и писком вылезли семь мышиных голов в семи ярко
сверкающих коронах. Вскоре выбралось целиком и все туловище, на котором
сидели эти семь голов, и все войско хором трижды приветствовало громким
писком огромную, увенчанную семью коронами мышь. Теперь войско сразу пришло
в движение и - хоп-хоп, топ-топ! - направилось прямо к шкафу, прямо на
Мари, которая все еще стояла, прижавшись к стеклянной дверце.
От ужаса у Мари уже и раньше так колотилось сердце, что она боялась, как бы
оно тут же не выпрыгнуло из груди, - ведь тогда бы она умерла. Теперь же ей
показалось, будто кровь застыла у нее в жилах. Она зашаталась, теряя
сознание, но тут вдруг раздалось: клик-клак-хрр!.. - и посыпались осколки
стекла, которые Мари разбила локтем. В ту же минуту она почувствовала
жгучую боль в левой руке, но у нее сразу отлегло от сердца: она не слышала
больше визга и писка. Все мигом стихло. И хотя она не смела открыть глаза,
все же ей подумалось, что звон стекла испугал мышей и они попрятались по
норам.
Но что же это опять такое? У Мари за спиной, в шкафу, поднялся странный
шум, и зазвенели тоненькие голосочки:
- Стройся, взвод! Стройся, взвод! В бой вперед! Полночь бьет! Стройся,
взвод! В бой вперед!
И начался стройный и приятный перезвон мелодичных колокольчиков.
- Ах, да ведь это же мой музыкальный ящик! - обрадовалась Мари и быстро
отскочила от шкафа.
Тут она увидела, что шкаф странно светится и в нем идет какая-то возня и
суетня.
Куклы беспорядочно бегали взад и вперед и размахивали ручками. Вдруг
поднялся Щелкунчик, сбросил одеяло и, одним прыжком соскочив с кровати,
громко крикнул:
- Щелк-щелк-щелк, глупый мыший полк! То-то будет толк, мыший полк!
Щелк-щелк, мыший полк прет из щелей - выйдет толк!
И при этом он выхватил свою крохотную сабельку, замахал ею в воздухе и
закричал:
- Эй, вы, мои верные вассалы, други и братья! Постоите ли вы за меня в
тяжком бою?
И сейчас же отозвались три паяца, смешной Панталоне, четыре трубочиста, два
бродячих музыканта и барабанщик:
- Да, наш государь, мы верны вам до гроба! Ведите нас в бой - на смерть или
на победу!
И они ринулись вслед за Щелкунчиком, который, горя воодушевлением,
отважился на отчаянный
...Закладка в соц.сетях
