Жанр: Электронное издание
ГЛАВА 8
Непреодолимые противоречия
либерализма: права человека
и права народов в геокультуре
современной миросистемы
26 августа 1789 г. французское Национальное собрание приняло Деклар
ацию прав человека и гражданина 1). С тех пор и доныне она остается
символическим утверждением того, что мы теперь называем правами
человека. Она была подкреплена и обновлена во Всеобщей декларации
прав человека, принятой без единого голоса против и лишь при нескольких
воздержавшихся Организацией Объединенных Наций 10 декабря
1948 г. 2). Никогда, однако, не существовало параллельного символического
утверждения прав "народов", по крайней мере, до того, как ООН
14 декабря 1960 г. приняла Декларацию о предоставлении независимости
колониальным странам и народам 3).
Преамбула к Декларации 1789 г. предлагает считать в качестве исходного
рассуждения, что "неведение, забвение или презрение прав человека
являются единственными причинами общественных бедствий и порчи
правительств". Мы начинаем, таким образом, с проблемы невежества,
как и приличествует документу Просвещения, и непосредственный вывод
из этой идеи - как только с невежеством будет покончено, не будет
и общественных бедствий.
1) Обзор дискуссий в связи с принятием этого текста можно найти в: Gauchet
Marcel. Rights of Man // A Critical Dictionary of the French Revolution, ed.
Furet F. and Ozouf M. Cambridge: Harvard Univ. Press, Belknap Press, 1989.
P. 818 - 828. Текст оригинала см.: Tulard J. et al. Histoire et dictionnaire
de la Revolution francaise, 1789 - 1799. Paris: Robert Laffont, 1987. P.
770 - 771. Английский перевод напечатан (но без преамбулы) в: Brownlie J.,
ed. Basic Documents on Human Rights. Oxford: Clarendon Press, 1971. P. 8 - 10.
2) Резолюция Генеральной Ассамблеи ООН 217 A (III).
3) Резолюция Генеральной Ассамблеи ООН 1514 (XV). О развитии "норм о деколониз
ации" в миросистеме после 1945 г. см. короткие комментарии: Goertz G. and
Diehl P. F. Towards a Theory of International Norms // Journal of Conflict
Resolution 26, #4 (Dec. 1992). P. 648 - 651.
Почему Французская революция не издала подобной декларации
о правах народов? На самом деле аббат Грегуар предложил в 1793 г.
Конвенту, чтобы тот предпринял усилия по кодификации законов, относящихся
к "правам и соответствующим обязанностям наций, правам
народов (gens)". Но Мерлен де Дюари возразил, что "это предложение
следовало бы адресовать не Конвенту французского народа, но скорее
общему конгрессу народов Европы" 4), и предложение было отклонено.
Наблюдение было уместно, но, разумеется, в то время не существов
ало такого общего конгресса. И когда он возник и приступил к работе
(более или менее), сначала в форме Лиги наций, затем Организации
Объединенных Наций, такая декларация была принята далеко не сразу.
В 1945 г. колониальные державы, одержавшие победу в борьбе за свою
собственную свободу, все еще не допускали мысли о незаконности колони
ализма. Лишь в декларации 1960 г., после того как значительная часть
колониального мира уже завоевала свою независимость, ООН подтвердил
а свою "веру в основные права человека, в достоинство и ценность
человеческой личности, в равноправие мужчин и женщин и в равенство
больших и малых наций" и потому "торжественно провозгласила необходимость
незамедлительно и безоговорочно положить конец колониализму
во всех его формах и проявлениях".
Я не хотел бы обсуждать, вписаны ли права человека или права
народов в естественное право, не хотел бы я и рассматривать историю
этих идей как интеллектуальных конструкций. Скорее, я хотел бы про-
анализировать их роль как ключевых элементов либеральной идеологии,
в той мере, в которой она стала геокультурой современной миросистемы
в XIX и XX вв. Я хотел бы также доказать, что интеллектуальное построение
геокультуры не только внутренне противоречиво в логических
терминах, что непреодолимое противоречие, представленное им, само
по себе является существенной частью геокультуры.
Все миросистемы имеют геокультуры, хотя может потребоваться некоторое
время, чтобы такая геокультура утвердилась в данной исторической
системе. Я использую здесь слово "культура" в смысле, традиционно
применяемом антропологами, как систему ценностей и основных правил,
которые, сознательно и бессознательно, управляют поощрениями
и наказаниями в обществе и создают систему иллюзий, которые должны
убеждать членов общества в его легитимности. В любой миросистеме
всегда есть люди и группы, которые полностью или частично отвергают
геокультурные ценности, и даже те, кто борется против них. Но покуда
большинство "кадров" системы активно принимают эти ценности, а большинство
простых людей не относятся к ним с активным скептицизмом,
можно говорить, что геокультура существует, а ее ценности преобладают.
Более того, важно различать основополагающие ценности, космологию
и телеологию с одной стороны, и политику их применения,
4) Douai Merlin de. Droit des gens // Tulard J. et al. Histoire et
dictionnaire de la Revolution francaise, 1789 - 1799. P. 770.
с другой. Тот факт, что какие-то группы активно политически бунтуют,
вовсе не обязательно означает, что они не подписываются, хотя бы
подсознательно, под основополагающими ценностями, космологией и телеологией
системы. Это может просто означать, что они полагают эти
ценности неправильно применяемыми. И, наконец, мы должны помнить
об историческом процессе. Геокультуры в какой-то момент складываются,
а в какой-то момент позже могут перестать властвовать над умами.
Конкретно говоря о современной миросистеме, я собираюсь показать,
что ее геокультура родилась с Французской революцией и начала терять
широкое признание с всемирной революцией 1968 г.
Современная миросистема - капиталистическая мироэкономика -
начала свое существование в долгом XVI в. Однако в течение трех
столетий она функционировала без какой-либо твердо установившейся геокультуры.
Иначе говоря, в период XVI - XVIII вв. в капиталистической
мироэкономике не существовало системы ценностей и правил, о которых
можно было бы сказать, что большинство народов активно их
принимает, а большинство людей соглашается с ними хотя бы пассивно.
Французская революция lato sensu изменила положение. Она установила
два новых принципа: естественность и нормальность политических изменений
и суверенитет народа 5). Эти принципы так быстро и так глубоко
укоренились в народном сознании, что ни Термидор, ни Ватерлоо не могли
выкорчевать их. В результате так называемая Реставрация во Франции
(и на самом деле во всей миросистеме) ни в одном пункте и нив каком
смысле не была подлинным восстановлением Ancien Regime.
Главное, что следует заметить относительно этих двух принципов,
это то, что они сами по себе были вполне революционны применительно
к миросистеме. Вовсе не гарантируя легитимации капиталистической
мироэкономики, в долгосрочной перспективе они угрожали подрывом ее
легитимности. Именно в этом смысле я уже доказывал, что "Французск
ая революция представляла собой первую из антисистемных революций
в капиталистической мироэкономике - в меньшей степени успешную,
в большей - потерпевшую поражение" 6). Именно для того, чтобы сдерж
ать эти идеи, вписав их в нечто более общее, "кадры" миросистемы
ощутили срочную необходимость выработать и навязать более широкую
геокультуру.
Выработка такой геокультуры приняла форму дебатов между идеологиями.
Я использую здесь термин "идеология" в специфическом значении.
Я уверен, что троица идеологий, разработанных в XIX в. -
5) Я уже излагал аргументацию по этому поводу и не буду ее здесь повторять. О
нормальности политических изменений см.: The French Revolution as a
World-Historical Event // Unthinking Social Science. Cambridge: Polity Press,
1991. P. 7 - 22. О суверенитете народа см.: Liberalism and the Legitimation
of Nation-States: An Historical Interpretation // Social Justice 19, #1
(Spring 1992). P. 22 - 33.
6) The Modern World-System, vol. 3. The Second Era of Great Expansion of the
Capitalist World-Economy, 1730 - 1840s. San Diego: Academic Press, 1989.
P. 52.
консерватизм, либерализм и социализм, - на самом деле была ответами
на единственный вопрос: исходя из широкого согласия с двумя идеями,
о нормальности изменений и о суверенитете народа, какая политическая
программа наиболее успешно гарантирует хорошее общество?
Ответы были чрезвычайно просты. Консерваторы, бывшие в ужасе
от этих концепций и, в сущности, питавшие отвращение к ним, отстаивали
предельную осторожность в общественных действиях. Политические
изменения, говорили они, должны предприниматься лишь тогда, когда
призывы к ним будут поддержаны подавляющим большинством, но даже
и в этом случае изменения должны осуществляться при минимально
возможных разрывах с прошлым. Что же до суверенитета народа, они
доказывали, что он будет использован наиболее мудрым образом, если
реальная власть будет de facto передана в руки тех, кто традиционно
отправляет ее и кто представляет мудрость непрерывной традиции.
Противоположный взгляд принадлежал социалистам (или радикал
ам). Они приветствовали изменение и призывали народ полностью
и прямо осуществить свой суверенитет в интересах обеспечения максим
альной скорости, с которой могли бы быть проведены изменения
в направлении к более эгалитарному обществу.
Консервативная и социалистическая позиции были четко очерчены
и просты для понимания: как можно медленнее или быстрее! Сильнее
сопротивление уравнительным тенденциям или, напротив, решительное
разрушение структур, построенных на неравенстве! Вера в то, что возможны
лишь очень незначительные изменения против веры, что все может
быть сделано, если только будут преодолены существующие изощренные
социальные препятствия! Это знакомые контуры "правая против левой",
пара терминов, которые сами были рождены Французской революцией.
Но что же в таком случае либерализм, заявляющий, что он противостоит
консерватизму с одной стороны и социализму с другой? Ответ
был формально ясным, но содержательно двусмысленным. В формальном
выражении либерализм представлял собой via inedia 7), "жизненный
центр" (если использовать самоназвание, данное в XX в.) 8). Не слишком
быстрые и не слишком медленные изменения, а как раз с правильной
скоростью! Но что же это означало содержательно? Здесь на самом деле
либералы редко находили общий язык между собой, даже пребывая в предел
ах конкретного места и времени, и уж точно не могли договориться
применительно к разным местам и разным периодам времени.
Следовательно, вовсе не четкость программ определяла либерализм
как идеологию, а скорее его особое внимание к процессу. Строго говоря,
либералы верили, что политические изменения неизбежны, но они верили
также, что к хорошему обществу эти изменения ведут лишь постольку,
7) Средний путь (ит.). - Прим. перев.
8) См.: Schlesinger Arthur. Jr. The Vital Center: The Politics of Freedom.
Boston: Houghton Mifflin, 1949.
поскольку процесс является рациональным, то есть решения социальной
направленности являются результатом тщательного интеллектуального
анализа. Отсюда особо важным считали, чтобы текущая политика
вырабатывалась бы и осуществлялась теми, кто обладает наибольшими
возможностями осуществлять такие рациональные решения, то есть
экспертами и специалистами. Именно они могли наилучшим образом
разработать реформы, которые могли бы (и действительно это делали)
усовершенствовать систему, где они живут. Ведь либералы по определению
не были радикалами. Они стремились усовершенствовать систему,
а не преобразовать ее, потому что с их точки зрения мир XIX столетия уже
был кульминацией человеческого прогресса или, если употребить недавно
возрожденную фразу, "концом истории". Если мы живем в последнюю
эпоху человеческой истории, естественно, наша первоочередная (на самом
деле единственно возможная) задача состоит в совершенствовании
системы, то есть в занятии рациональным реформизмом.
Три идеологии Нового времени были, затем, тремя политическими
стратегиями, призванными ответить на народные верования, господствов
авшие в нашем современном мире после 1789 г. В этой троице идеологий
особенно интересны две вещи. Во-первых, хотя все три идеологии
формально были антигосударственными, на практике все три работали
на укрепление государственных структур. Во-вторых, из всех трех незамедлительно
и очевидно восторжествовал либерализм, что можно увидеть
на примере двух политических процессов: со временем как консерваторы,
так и социалисты сдвигали свои действующие программы скорее в направлении
к либеральному центру, чем от него; и на самом деле именно консерв
аторы и социалисты, которые действовали отдельно, но дополняя друг
друга, несут ответственность за реализацию либеральной политической
программы в гораздо большей мере, чем сами либералы с заглавной буквы
"Л". Вот почему по мере того, как либеральная идеология торжествовала,
либеральные политические партии имели тенденцию к исчезновению 9).
Что представляют собой права человека в рамках торжествующей
либеральной идеологии, и откуда, как предполагается, они приходят?
На самом деле на этот вопрос давались разные ответы. Но в целом
либералам свойственно отвечать, что права человека коренятся в естественном
праве. Такой ответ придает правам человека мощную основу,
позволяющую давать отпор оппонентам. Однако когда это предположение
озвучено и перечислен конкретный список прав человека, большая
часть вопросов по-прежнему остаются открытыми: у кого есть моральное
(и юридическое) право давать перечень таких прав? Если одна группа
прав приходит в противоречие с другой, какая из них имеет приоритет
и кто это решает? Являются ли права абсолютными, или же они огра9)
Эти две темы я также развивал более подробно в нескольких работах. См. в
особенности "Три идеологии или одна? Псевдобаталии современности" (в наст.
изд. - Ред.). Здесь я лишь коротко резюмировал эти работы, чтобы далее
обсудить тему данного очерка - роль идей, касающихся прав человека и прав
народов в политическом развитии современного мира.
ничены некими рациональными оценками последствий их применения?
(Эта последняя дилемма отражена в известном заявлении судьи Оливера
Уэнделла Холмса 10), что свобода слова не предполагает права заорать
"Пожар!" в переполненном театре.) И, самое главное - кто имеет право
пользоваться правами человека?
Последний вопрос может показаться неожиданным. Разве не очевидно,
что верный ответ - "все"? Вовсе нет! На самом деле такого никто
и никогда не заявлял. Например, почти повсеместно признано, что такими
правами не обладают несовершеннолетние, или по крайней мере
не все несовершеннолетние, с очевидным основанием, что умственные
способности несовершеннолетних не позволяют им пользоваться этими
правами разумно и безопасно для себя и для других. Но если исключены
несовершеннолетние, то как насчет впавших в маразм стариков,
грудных младенцев, социопатов, преступников? А потом список можно
будет продолжать до бесконечности: как насчет подростков, невротиков,
военнослужащих, неграмотных, бедных, женщин? Где та очевидная линия,
которая отделяет способность от неспособности? Подобной линии,
конечно же, не существует, и уж точно не существует линии, которая
определялась бы естественным правом. Таким образом, оказывается, что
определение лиц, на которых распространяется действие этих прав человек
а, неизбежно является всегда рекуррентным вопросом, зависящим
от настоящего политического курса.
Определение того, кто имеет права человека, в свою очередь, тесно
связано с вопросом, кто может претендовать на осуществление прав
человека. И здесь появляется еще одно понятие, рожденное Французской
революцией, - "гражданин". Потому что людьми, которые наиболее
явно были уполномочены осуществлять народный суверенитет, были
именно "граждане". Но кто такие граждане? Подразумевается, что это
группа конечно более широкая, чем "король", или "знать", или даже
"собственники", но одновременно это группа более узкая, чем "все",
или даже чем "все, проживающие в географических границах данного
суверенного государства".
И вот тут-то и начинается главная история. Где лежит власть суверен
а? В феодальной системе власть была раздроблена. Человек мог
быть подданным нескольких стоящих выше него повелителей, и часто
так и было в действительности. Вышестоящий повелитель в связи с этим
не мог рассчитывать на бесспорную власть над своими подданными. Современн
ая миросистема создала радикально иную правовую и моральную
структуру, в которой суверенные государства, действующие в межгосуд
арственной системе и ограниченные ею, претендуют на исключительную
юрисдикцию над всеми лицами, живущими на их территории. Более
того, все эти территории были связаны географически, то есть были
10) Холмс Оливер Уэнделл (1841 - 1935) - крупный американский юрист и
государственный деятель; член Верховного суда США, лидер его либерального
крыла. - Прим. издат. ред.
связаны пограничным и таможенным режимом и тем самым отделены
от других территорий. Кроме того, в рамках межгосударственной системы
не осталось никому не принадлежащих территорий.
Таким образом, когда "подданные" превратились в "граждан", все
проживающие в государстве оказались разделены на "граждан" и "негр
аждан" (или иностранцев). Иностранцы также подразделялись на множество
категорий; эти категории ранжировались от долгосрочных (даже
пожизненных) мигрантов, с одной стороны, до транзитных пассажиров,
с другой. Но в любом случае такие иностранцы не были гражданами.
С другой стороны, поскольку государства были соединением "регионов"
и "местностей", в начале XIX в. сами граждане, как бы их ни определять,
обычно были людьми весьма разного происхождения - говорящими
на разных языках, придерживающимися разных обычаев, хранящими
разную историческую память. Когда подданные стали гражданами, гражд
анам, в свою очередь, предстояло превратиться в представителей нации,
то есть людей, у которых лояльность к своему государству стоит
на первом месте по отношению к любой иной социальной лояльности.
Это было нелегко, но это имело важное значение, если осуществление
народного суверенитета не должно было стать результатом возможных
иррациональных межгрупповых конфликтов.
Поэтому, в то время как такие государства, как Великобритания,
Франция и США, воспитывали чувство национализма среди своих
граждан 11), в других местах, например, в Германии и Италии, национ
алисты боролись за создание государств, которые, в свою очередь,
воспитали бы такой же национализм. В большинстве государств XIX в.
первостепенное значение в развитии такого чувства национального самосозн
ания придавалось двум общественным институтам: начальной школе
и армии. Те государства, которые лучше всего решали эти задачи, и процвет
али успешнее всего. Как замечает Уильям Мак-Нейл:
В таких обстоятельствах фикция этнического единообразия в рамках
особой национальной юрисдикции уходит корнями в последние столетия,
когда некоторые ведущие нации Европы обратились к подходящим
образом идеализированным и произвольно выбранным варварским
предшественникам. (Несомненно любопытно заметить, что французы
и британцы выбрали в качестве своих предполагаемых предков соответственно
галлов и бриттов, беспечно не учитывая последующих
завоевателей, от которых они и унаследовали свои национальные
языки.) Фикция этнического единообразия особенно расцвела после
1789 г., когда были продемонстрированы практические преимущества
и мощь неоварварской формы правления (объединившей взрослых
11) Литература по этой теме насчитывает многие тома. В качестве образца см.:
Samuel Raphael, ed. Patriotism: The Making and Unmaking of British National
Identity, 3 vols. London: Routledge, 1989; Weber Eugen. Peasants into
Frenchmen: The Modernization of Rural France, 1870 - 1914. Stanford, CA:
Stanford Univ. Press, 1976; Lipset Seymour Martin. The First New Nation:
The United States in Historical and Comparative Perspective. New York: Basic
Books, 1963.
мужчин, способных владеть оружием, спаянных чувством национальной
солидарности и добровольно подчиняющихся выборным вождям)
перед правительствами, ограничивавшими их мобилизацию для войны
более узкими группами населения 12).
Если подумать, ни начальная школа, ни армия не прославлены своей
практикой соблюдения прав человека. И первая, и вторая являются
вполне авторитарными, построенными сверху вниз, структурами. Превращение
простых людей в граждан-избирателей и в граждан-солдат, может
быть, и очень полезно, если вы хотите обеспечить единство государства
как перед лицом других государств, так и в смысле уменьшения насилия
или классовой борьбы внутри государства, но дает ли это что-нибудь
реальное для развития и реализации прав человека?
Политический проект либерализма XIX в. для стран центра капиталистической
мироэкономики состоял в том, чтобы приручить опасные
классы, предложив трехчастную программу рациональной реформы: всеобщее
избирательное право, государство благосостояния и национальное
самосознание. Программа строилась на надежде и предположении, что
простой народ будет умиротворен этой ограниченной передачей благ
и потому не будет оказывать давления ради осуществления в полной мере
своих "прав человека". Пропаганда лозунгов прав человека, или свободы,
или демократии сама по себе была частью приручения опасных классов.
Незначительность социальных уступок, дарованных опасным классам,
еще сильнее бросится в глаза, если принять во внимание хотя бы следующие
два факта. Первый - на общий уровень жизни в странах центра
благотворно влиял перевод прибавочного продукта из периферийных зон.
А локальный национализм каждого из этих государств дополнялся коллективным
национализмом "цивилизованных" наций по отношению к "варв
арам". Сегодня мы называем это явление расизмом, доктрина которого
была в явном виде кодифицирована именно в тот период именно в этих
государствах, и который глубоко проник во все общественные институты
и в публичный дискурс. По крайней мере, это было так до тех пор, когда
нацисты довели расизм до его логического завершения, его nec plus ultra 13)
версии, и таким образом принудили пристыженный западный мир к форм
альному, хотя лишь частичному, теоретическому отвержению расизма.
Кто же были эти "варвары"? Несомненно, колониальные народы.
Черные и желтые по отношению к белым. "Восток" для "Запада".
"Неисторические" нации Восточной Европы для "исторических наций"
Западной. Евреи для христиан. Изначально права человека "цивилизов
анных" наций утверждались на том основании, что эти нации "цивилизов
анные". Логика империализма была аверсом этой монеты. Долгом тех
12) McNeil William. Introductory Historical Commentary // The Fall of Great
Powers: Peace, Stability and Legitimacy, ed. Geir Lundestad. Oslo:
Scandinavian Univ. Press, 1994. P. 6 - 7.
13) Буквально "и не далее", "дальше нельзя", здесь - "предельный, крайний"
(лат.). - Прим. перев.
стран, которые полагали, что они уважают права человека, было, тем самым,
"цивилизовать" тех, кто не уважал их, кто имел "варварские" обычаи
и кого вследствие этого следовало брать на буксир и учить, как учат детей.
Отсюда следовало, что любые "права народов" были зарезервиров
аны для немногих конкретных народов и вовсе не были правами всех
остальных народов. Ведь и вправду полагалось, что предоставление "варв
арам" их прав как народам вело бы в действительности к отрицанию
индивидуальных "прав человека" у этих народов. Таким образом, две
системы прав в XIX в. были поставлены в ситуацию прямого конфликта
между собой. В мире не существовало способа совместить их.
ЛИБЕРАЛИЗМ XIX В. РЕШИЛ ТЕ ПРОБЛЕМЫ, КОТОРЫЕ ПОСТАВИЛ ПЕред
собой. Как мог верхний слой разумных, компетентных и богатых
людей доброй воли удержать "опасные классы" от попыток опрокинуть
тележку с яблоками в условиях миросистемы, где стали господствовать
доктрины нормальности изменений и суверенитета народа? Ответ гласил:
этого можно было бы достичь использованием необходимой дозы
рациональных реформ. Такой ответ на практике означал ограничение той
группы, которая могла пользоваться своими правами человека, лишь некоторыми
людьми, при одновременном еще более строгом ограничении числа
тех народов, которые вообще могли реализовать свой суверенитет. Однако,
поскольку в логике либерализма права теоретически имели всеобщий
характер, ограничения должны были быть оправданы запутанными и благовидными
основаниями. В теории, таким образом, права понимались как
универсальные, менее всего желанными для либералов было буквальное
восприятие либеральных принципов, то есть их действительно всеобщее
применение. Чтобы эти принципы не воспринимались буквально, либерализм
нуждался в некой сдерживающей силе. Такой сдерживающей силой
был расизм в сочетании с сексизмом. Конечно, это никогда не могло быть
открыто признано либералами, ведь и расизм, и сексизм по определению
антиуниверсальны и антилиберальны. Эдвард Саид очень хорошо ухватил
дух этой второй фазы либерализма и его последствия:
Вместе с другими народами, определяемыми по-разному как отсталые,
выродившиеся, нецивилизованные или запоздавшие в развитии,
народы Востока рассматривались в рамках концепции, построенной
на биологическом детерминизме и морально-политической предубежденности.
Таким образом, восточное связывалось с теми элементами
в западных обществах (люди с отклонениями в поведении, душевнобольные,
женщины, бедные), которые обобщенно определялись как
вызывающие сожаление отщепенцы. Представителей Востока редко
рассматривали именно как представителей Востока, смотрели скорее
сквозь них, рассматривая не как граждан, даже не как людей, а как
проблемы, которые следует решить или задержать их решение или -
по мере того как колониальные державы открыто заглядывались их
территории -
...Закладка в соц.сетях
