ЭТНОПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ ВОЗЗРЕНИЯ
П. Н. МИЛЮКОВА
БОЛОТОКОВ В. X. (Нальчик)
Становлению русского национального характера немало способствов
али многотомные неоднократно издававшиеся "Очерки по истории
русской культуры" (ч. 1-3, 1896-1903) Павла Николаевича Милюкова
(1859-1943), известного общественного деятеля, историка и публициста.
Его воззрения на этнопсихологические феномены не могут быть поняты
без обращения к системе взглядов и принципов, которыми руководствов
ался автор при создании своего труда и, в частности,
характеристики такого сложного явления, как культура народа.
Милюков относил себя "к поколению, промежуточному между
семидесятниками и восьмидесятниками", предлагая читателю усмотреть
"в этом некоторую гарантию объективности автора по отношению к
деятельности представителей конца XIX и начала XX вв." Сказанное -
не фраза, а позиция, верность которой подтверждается разными гранями
творчества мыслителя: от истолкования русской истории до оценки
социально-политических и духовных последствий Октября. Мировоззренческие
и методологические принципы историка неплохо освещены
во втором томе его "Очерков. . .", посвященном духовной культуре
русского народа. Как связана она с материальной, о которой шла речи
в первом томе? - вот главный вопрос, занимающий Милюкова. "Эта
духовная жизнь не должна ли составить исключительный предмет
внимания историка? - полемически заостряет вопрос автор. - Не есть ли
внешняя обстановка лишь жалкая шелуха, разбираться в которой есть
дело праздного любопытства?" Так, по его мнению, должны были бы
рассуждать сторонники умозрения, "резко отделявшего духовное от
материального и ставившего "душу" на недосягаемую высоту над
"материей"". Он называет анахронизмом такую точку зрения - ведь
"не только откровенно теологическое, но и откровенно метафизическое
доказательство преимущества "духовной" культуры перед "материальной"
давно и надолго потеряло кредит к глазах сторонников научного
' Милюков П. Н. Очерки по истории русской культуры. В 3-х т. Т. 2.
Ч. 1. М., 1994. С. 6.
3(]2 Болотоков В. X.
знания". Несостоятельная концепция вооружается этическими и "философски-историческими"
аргументами, стремясь "провести грань
между пассивной, мертвой материей и живым, активным духом", хотя
современная наука "уже не может более противопоставлять духовную
культуру материальной: на ту и другую приходится смотреть как на
продукт человеческой общественности".
На аргументах "субъективной школы", как он ее именует, лежит
печать метафизики и дуализма. Во имя монизма автор готов присоединиться
и к протесту против метафизической свободы "личности"^
В преодолении дуализма он видит заслугу "экономического материализм
а", который, правда, тоже грешит монитористической односторонностью,
сводя социологические явления к одному экономическому
фактору. Одним из самых плохих видов монизма Милюков называет
философский материализм, интерпретирующий духовную культуру
как надстройку над материальной. Отдавая предпочтение экономическому
материализму, автор все-таки характеризует основной принцип
данной доктрины как слишком узкий и догматический. "Матери
альный" характер экономического фактора есть только кажущийся.
На самом деле явления человеческой экономики происходят в той же
психической среде, как и все другие явления общественности^ Только
за пределами социологии, полагает он, можно свести "материальное"
и "психическое" к высшему единству и дать ему философское объяснение.
Противники "субъективной школы" повторяют ошибку тех,
кто выступал против идеи и игнорировал тем самым "сложность
психофизиологической организации человека"; ополчаясь против свободы
личности, они "игнорируют сложность социально-психологической
организации человеческого общества и превращают всю область
социальных явлений в белую доску, на которой экономический опыт
беспрепятственно проводит первые штрихи"^
Отказываясь выводить духовное из материального, равно как и
противопоставлять одно другому, Милюков справедливо отмечает, что
отношения человека к окружающей среде не ограничиваются одной
только экономической потребностью. "В человеческой психике отношения
эти являются настолько уже дифференцированными, что историку
приходится отказаться от всякой надежды свести все их к какому-то
первобытному единству. Ему остается лишь следить за параллельным
развитием и дальнейшим дифференцированием различных сторон человеческой
натуры..."^ Так Милюков приходит к положению, что эволюция
так называемых "духовных" потребностей подчинена собствен^
Там же. С. 10-11.

^ Там же. С. 11.
* Там же. С. 11.
^ Там же. С. 12.
Этнопсилологические воззрения П. Н. Милюкова 363
ной логике развития, а цель его "Очерков" состоит в том, чтобы проследить
"за развитием русского теоретического и нравственного миропоним
ания независимо от изменений в удовлетворении экономических
потребностей". Духовная эволюция русских принципиально ничем не
отличается от культурных поисков других народов. "...Процесс, которым
развивались совесть и мысль русского народа, в существе своем
воспроизводит те же черты, какими этот процесс характеризуется в
других местах и в другие времена истории". Разумеется, с учетом национ
альных особенностей. Разногласия с экономическим материализмом
не мешают автору заявить, что данное мировоззрение ему ближе,
чем антропоцентризм противников из "субъективной школы".
Он называет предрассудками, достойными лишь того, чтобы сдать
их в архив, популярные представления о русской духовной культуре в
правых политических кругах, согласно которым возникла "привычка
объяснять особенности духовной жизни России из особенного склада
народного духа, из русского национального характера". По мнению
Милюкова, "это значит объяснять одно неизвестное посредством другого
еще более неизвестного, или, как говорится, запрягать лошадей позади
телеги. Национальный характер сам есть последствие исторической
жизни и только уже в сложившемся виде может служить для объяснения
ее особенностей. Таким образом, прежде чем объяснить историю
русской культуры народным характером, нужно объяснить сам русский
народный характер историей культуры". Направляя свои критические
стрелы по адресу Н. И. Кареева, П. Б. Струве, Н. А. Бердяева и
Л. П. Карсавина, автор замечает, что определение русского народного
характера продолжает оставаться спорным. "Если исключить из этого
определения, во-первых, общечеловеческие черты, монополизированные
национальным самолюбием; во-вторых, те черты, которые принадлеж
ат не нации вообще, а только известной ступени ее развития; в-третьих,
наконец, те, которые приданы народному характеру любовью ...
или ненавистью, или воображением писателей, трактовавших об этом
предмете, то специфических и общепризнанных черт останется очень
немного в обычном изображении русского характера".^ Отталкиваясь
от В. Г. Белинского и Ф. М. Достоевского, которые признали "самой
коренной чертой русского национального характера - способность
усваивать всевозможные черты любого национального типа"," Милюков
говорит, что наиболее выдающейся чертой русского народного
склада "оказалась полная неопределенность и отсутствие резко выраженного
собственного национального обличья".^ За границей наших со"
Там же. С. 13.
" Там же. С. 14.
" Там же. С. 14.
" Там же. С. 14-15.
364 Болотоков В. X.
отечественников - русских - узнают только потому, что в них не
могут найти резких национальных особенностей англичан, немцев,
французов и т. п. Впрочем, в этом наблюдении есть и положительная
характеристика. Народ, на который культура не наложила еще резкого
отпечатка, народ с богатыми задатками обещает много в будущем. Но
это уже предмет веры, резонно замечает автор, а не точного знания.
Главными факторами русской, как и всякой другой, духовной
культуры автор называет церковь и школу, которые являются орудиями
просвещения народа. В таком качестве их можно рассматривать
с позиции психологии - естественно, социальной. Однако, "рассуждая
о культурной роли церкви и школы, - пишет Милюков, - мы, в
сущности, будем иметь дело с известными состояниями чувства и
мысли русского общества и с их последовательными изменениями".'"
Волевой деятельности общества (общественному самосознанию и самодеятельности)
автор посвящает следующий, третий том своих "Очерков^.
Таким образом, анализ важнейших компонентов духовной культуры
русского народа ведется им в искомом для нас этнопсихологическом
ключе.
Обращаясь к влиянию церкви и религии на русский народ, источник
говорит, что оно было преобладающим, как, впрочем, у всех
народов, проходивших известную стадию социально-культурного развития.

Тем не менее сохранилось мнение - очень распространенное,
- "по которому преобладающее влияние церкви считалось национ
альной особенностью именно русского народа". "Основная, наиболее
глубокая черта характера русского народа, - пишет Н. О. Лосский,
- есть его религиозность и связанное с нею искание абсолютного
добра, следовательно, такого добра, которое осуществимо лишь в
Царстве Божием". В книге "Характер русского народа", из которой
взята цитата, приводятся мысли и других русских философов, которые,
по мнению Н. О. Лосского, трактуют русскую душу таким же
образом: "В древнерусской святости евангельский образ Христа сияет
ярче, чем где бы то ни было в истории" (Г. П. Федотов); "Русский
дух насквозь проникнут религиозностью" (С. Л. Франк); "...Русская
идея есть эсхатологическая идея Царства Божьего" (Н. А. Бердяев)."
Сторонники этого мнения, наделяющего русских чуть ли не врожденной
религиозностью, заметим от себя, не переводятся и по сей день.
Из этой особенности русского характера, продолжает Милюков, "одни
выводили затем все достоинства русской жизни, тогда как другие
склонны были этим объяснять ее недостатки". От славянофилов пошла
тенденция считать, что "русскому свойственна в высшей степени та
'ш Там же. С. 15.
" Лосский Н. О. Характер русского народа // Лосский Н. О. Условия
абсолютного добра. М., 1991. С. 240, 242-243.
Этнопсихологтеские воззрения П. Н. Милюкова 365
преданность воле Божией, та любовь и смирение, та общительность
с ближними и устремление всех помыслов к небу, которые составляют
самую сущность христианской этики"." П. Я. Чаадаев же способствов
ал насаждению взгляда, согласно которому в русской косности,
"китайской неподвижности", "есть вина растленной Византии", иск
азившей сущность христианства. И первая, и вторая точка зрения,
по Милюкову, придают вероисповеданию огромное культурное значение,
но религиозный принцип лишь тогда может оказать влияние
на жизнь, когда он "воспринят этой жизнью более или менее полно
и сознательно". Однако уже не кто иной, как А. С. Хомяков, весьма
компетентный в вопросах богословия, признал, что "представлять
себе древнюю Русь истинно христианской - значит сильно идеализиров
ать прошлое"; Русь, по его мнению, скорее восприняла внешнюю,
обрядовую сторону христианства, нежели его дух и сущность. Потому
вера не обладала таким могучим воздействием на русский народ,
какое придали ес славянофилы и П. Я. Чаадаев. Считать русскую
народность истинно христианской - значит преувеличивать степень
усвоения русскими христианства. "Религия не только не могла создать
русского психического склада, - делает вывод Милюков, - но,
напротив, она сама пострадала от элементарности этого склада"^
Обращаясь к летописям и житиям святых, автор показывает, что
вся духовная и физическая энергия первых русских христианских
подвижников уходила на борьбу с плотью и ее соблазнами, т. е. на
достижение первой ступени аскетизма, которая вместо того, чтобы
стать средством достижения более высоких ступеней совершенства,
превращалась в самодовлеющую цель. "О высших ступенях деятельного
или созерцательного подвижничества киевские подвижники едва
ли имели ясное представление".^ Мысли, духовному самовоспитанию
уделялось очень мало места. Еще хуже с усвоением христианства
обстояло в невежественной народной массе, которая, по мнению
Е. Е. Голубинского, "не успела еще ничего усвоить в домонгольский
период - ни внешности, ни внутреннего смысла, ни обряда, ни сущности
христианской религии".^ Она долго еще продолжала оставаться
языческой, с трудом одолевая заморскую премудрость, доступную
очень узкому кругу образованных людей. Процесс принятия народом
христианства растянулся на многие века. Христова вера обзавелась
национальными корнями на Руси в результате многих исторических
обстоятельств, среди которых собирание русских земель, укрепление
государственности и обретение церковью национальной независимости
^ Милюков П. Н. Указ. соч. С. 17.
" Там же. С. 18.
'" Там же. С. 21.
" Там же. С. 23.
366 Болотоков В. X.

были, пожалуй, самыми главными факторами. В итоге свершилось
то, что Милюков называет национализацией церкви. Основной вехой
на этом пути было падение Константинополя, главного центра правосл
авия, в 1453 г., осознанное русскими в духе мессианизма. "Страшн
ая ответственность свалилась, таким образом, на представителей
русской церкви, - пишет в связи с этим событием автор. - Они
отвечали теперь не только за свои души: они отвечали за судьбу
православия во всем мире... ^ Такой важной перемене в русском
религиозном самосознании вполне соответствовала известная концепция
игумена Филофея о Москве как Третьем Риме. Эта теория стала
"прекрасным средством для достижения давнишних стремлений русской
церкви к национальной самостоятельности".^ Параллельно укреплению
централизованного государства, прибиравшего к своим
рукам все прежде независимые волости и земли, шел процесс собир
ания национально-религиозных святынь. "Очередной задачей национ
ализировавшейся церкви оставалось привести все местные святыни
во всеобщую известность и присовокупить их к общей сокровищнице
национального благочестия".^ Акценты, расставляемые Милюковым,
помогают понять, как многочисленные факторы, способствовавшие.
образованию русской нации, получали высшее освящение в религиозной
санкции, которая тоже становилась мощным орудием национ
ального единения. В годы правления Ивана Грозного была проведена
канонизация всех местных святых и угодников, по числу которых
русские не уступали теперь другим народам. Национальная гордость
была вполне удовлетворена, пишет автор, отмечая, что к концу XVI в.
русская церковь и по содержанию, и по форме сделалась национальной.
Экскурс, совершенный нами по воле Милюкова в эту область,
показывает, что религиозность, как важное свойство народной души,
не является первопричиной исторических и социальных событий, -
напротив, именно последние выковали характерную для русских
форму религиозности со всеми ее достоинствами и недостатками.
В результате национализации веры церковь стала восприниматься
русскими столь же естественно и необходимо, как русская природа
и русское государство. "Ни государство, ни церковь, - пишет историк,
- не предусмотрели возможности перемены по личному убеждению.
Вера казалась чем-то прирожденным, неотъемлемым от национ
альности, так сказать, второй натурой"^ Возможно, именно этими
конкретно-историческими обстоятельствами и объясняется живучесть
'" Там же. С. 31.
" Там же. С. 31-32.
^ Там же. С. 38.
'" Там же. С. ]99.
Этнопсилологические воззрения П. Н. Ми-чюкова 367
концепций о русском христианском благочестии, против которых выступ
ал Милюков. Уделяя внимание в своем труде и другим сторонам
культурного творчества русского народа (литературе и архитектуре,
живописи и музыке), автор везде верен своему принципу конкретного
познания социокультурных явлений - без обращения к каким-то
трансцендентным идеальным сущностям. "Когда изучаем "духовную"
сторону развития культуры русского народа, - говорит он, - мы
не имеем претензии определить сущность русской "народной души".^
Типически русское и общечеловеческое настолько связаны друг с
другом, что их противопоставление лишено какого-либо смысла. Когда
речь идет о развитии русской культуры, имеется в виду национальная
особенность общечеловеческого процесса, а не что-то исключительное
и специфическое, умаляющее наше национальное достоинство". С этой
же меркой подходит Милюков и к этнопсихологическим характеристик
ам других народов. Отличие английской религиозности от французской,
по его мнению, коренится в различном отношении англичан
и французов к церкви и вере, что обусловлено вполне земными
обстоятельствами, породившими два типа европейской жизни. Англич
ане сравнительно легко избавились от диктата римской церкви и
обрели национальную самостоятельность в делах веры. В Англии не
было разрыва духовной традиции, прощание с прошлым осуществлялось
"с методической постепенностью". По этой причине, дескать,
"англичанин до сих пор ухитряется мирить самые новейшие приобретения
мысли и знания со своим религиозным миросозерцанием..."
Другое дело - Франция, где церковь оказала сильнейшее сопротивление
потребности человека к духовному освобождению. Отсюда -
скептицизм Вольтера и атеизм его последователей. "Нетрудно понять
после всего этого, - говорит автор, - почему "образованный англич
анин до сих пор любит свою религию и почему образованный француз
иногда до сих пор ее ненавидит..."" Образованный русский, по его
мнению, "относится к своей вере совершенно безразлично". Во всех
этих случаях, важно подчеркнуть методологический принцип Милюков
а, вина лежит не на типичном представителе того или иного народа,
а на истории^

В третьем томе "Очерков", в разделе с заголовком "Национализм
и общественное мнение", автор обратился к исследованию центрального
понятия этнопсихологической науки, от которого производны
все другие. Мы имеем в виду "нацию" или, как раньше говорили,
"национальность". К ним люди пришли не сразу, а в результате
социальной эволюции, происходившей как сознательно, так и бессо"ш
Милюков П. Н. Очерки по истории русской культуры. В 3-х т. Т
Ч. 2. С. 466.
" Там же. С. 470-471.
368 Болотоков В. X.
знательно. Наиболее успешным, по мысли Милюкова, развитие обществ
а бывает при развитом общественном самосознании. Правда, ему
часто противопоставляют "народное самосознание", утверждая, что
именно оно решает все вопросы национальной жизни. Содержимое
народного самосознания, замечает мыслитель, "считалось при этом
не подлежащим анализу: оно было дано искони, от века вложено в
сознававший себя народ ".^ Ссылкой на него оправдывалась защита
традиций от каких-либо влияний и изменений. Только такое анахроничное
и консервативное сознание могло функционировать, когда не
было условий для расцвета общественной мысли. В народном сознании
запечатлелось преимущественно то, что составляло отличие данной
национальности от соседних. Развитие сознания шло в направлении
перехода от национального к общественному самосознанию. Национ
альное самосознание, таким образом, является первым и в психологическом,
и в хронологическом смысле, тогда как общественное -
вторым. Носителем того и другого, по Милюкову, выступают разные
социальные силы. Хранителями национального самосознания являются
группы и слои, заинтересованные в сохранении остатков прошлого,
тогда как поборники общественного самосознания ратуют за лучшее
будущее. Национальное самосознание тяготеет к традиционализму,
общественное - к реформаторству. Схема Милюкова, на наш взгляд,
не лишена определенного смысла, равно как и не чужда налета
искусственности, который сразу обнаруживается, как только мы пыт
аемся вести речь о диалектике общественного и национального в
сознании любого народа. При этом обнаруживается, что национальное
самосознание является далеко не всегда противовесом общественного,
а. во многих случаях - средством ускорения развития общественного.
Это легко можно показать на материале любой страны, переживающей
свой период "бури и натиска".
Именно в рамках национального самосознания, полагает историк,
родилось мнение, что "национальность" есть нечто неизменное, от
самого начала данное, неразрывно связанное с плотью и кровью
народа, с его физической организацией"." Однако современная наука
говорит о том, что национальность "есть самый поздний из продуктов
исторической жизни".^ В пользу этого вывода, считает автор, говорят
антропология, археология и социология. Основы той или иной национ
альности не следует искать в расовых признаках, ибо "чистых" рас
больше нет - происходит процесс расового смешения человечества.
^ Милюков П. Н. Очерки по истории русской культуры. Ч. 3. Национ
ализм и общественное мнение. Вып. 1 // Этнопсихологические сюжеты:
(из Отечественного наследия): Сб. ст. М., 1992. С. 63.
^ Там же. С. 64.
^ Там же. С. 64.
Этнопсихологические воззрения П. Н. Милюкова 369
Анатомические и физиологические изменения в людях, принадлежавших
к разным расам, произошли задолго до образования известных
нам национальностей. Современные нации объединяют в себе людей
самого разнообразного физического строения. Одна и та же "первон
ачальная" раса "служит в настоящее время физическим материалом
для самых разнообразных национальностей, не имеющих между собой
ничего общего"." Говорить о "расовом" различии национальностей
ныне было бы непростительным анахронизмом, заключает Милюков.
Столь же скептически относится он и к попыткам объяснить национ
альные различия влиянием географических условий. Более интересными
представляются ему концепции, выводящие национальное единство
людей из психологических факторов, из психического взаимодействия,
в частности результатом стало "сознание принадлежности
к одному и тому же роду".^ При этом возникает проблема разграничения
социального и психологического, лучше сказать, уяснения
сути, социально-психологического. Впрочем, для Милюкова все соци
альные явления есть явления психического взаимодействия людей
в обществе. Это позволяет ему дать свою собственную дефиницию
искомого понятия. "Национальность есть социальная группа, распол
агающая таким единственным и необходимым средством для непрерывного
психического взаимодействия, как язык, и выработавшая
себе постоянный запас однообразных психических навыков, регулирующих
правильность и повторяемость явлений этого взаимодействия".^
Положение об однообразных психических навыках, характерных
для национальной психологии, очень обстоятельно будет развито
позднее Г. Г. Шпетом, который писал: "Социальные явления, язык,
мифы, нравы, наука, религия, просто всякий исторический момент
вызывают соответствующие переживания человека. Как бы индивиду
ально ни были различны, есть типически общее в их переживаниях
как "откликах на происходящее перед их глазами, ушами и сердцем""^
Язык и национальность для него, в известном смысле, тождественные,
покрывающие друг друга понятия. "Даже продолжительное
разделение одноязычной группы между различными политическими
организациями, - говорит мыслитель, - не может уничтожить
в ее членах "сознания рода", пока существует их родной язык.

Разноязычные социальные группы, пока не слились их языки, не
образуют одной национальности. Борьба за государственный язык,
" Там же. С. 65.
^ Там же. С. 68.
" Там же. С. 69.
^ Шпет Г. Г. Введение в этническую психологию // Соч. М., 1989.
С. 546.
370 Болотоков В. X.
которую вели и ведут европейские народы, дает нам аксиомы о тесной
связи языка с национальностью".
Вместе с тем язык, признак коренной национальности, оказывается
при определенных исторических обстоятельствах далеко не прочным
ее достоянием. "На протяжении двух-трех поколений турецкого владычеств
а, - приводит пример автор, - армяне, греки и славяне превр
ащались в турок. "Изменение" национальности происходило за счет
забвения своего старого языка и употребления нового. Итак, главный
признак национальности - язык - "оказывается явлением в высшей
степени хрупким и преходящим"".^ Население Европы, оставаясь
антропологически одним и тем же, неоднократно изменялось в языковом
отношении, что лишний раз, по мнению Милюкова, опровергает
расовую теорию возникновения наций. Сказанное о языке верно и
по отношению к другим явлениям, порожденным психическим взаимодействием
людей. Считается, что религия есть непременный компонент
национального самосознания и обязательный признак нации.
Обращаясь к Балканам, автор говорит, что религия имеет огромное
значение в христианских областях, остающихся под турецкой властью,
в то время как в областях, добившихся национальной независимости,
к ней относятся равнодушно. Видимо, религия в подобных случаях
"ценилась не по внутреннему своему значению, а как символ соци-
альной обособленности исповедующего ее населения. Социальная роль
религии в этих случаях может быть огромна, и в то же время
вероисповедное ее значение сводится к нулю".^
Национальное самосознание нельзя сводить к реальным свойствам
национальности, под которыми мыслитель подразумевает антропологические
признаки народа. Последние образуют фундамент, на котором
национальное самосознание "выводит свою постройку", беря весь
материал из себя, из психологического взаимодействия людей, образующих
данный народ. Посредством национального самосознания фиксируются
"в резких, лапидарных чертах, понятия о самом себе, т. е.
об отличиях национального типа". Но так как процесс выработки
национального самосознания "везде один и тот же, то и вырабатыв
аемый им продукт, понятие о собственном национальном типе... в
главных чертах повсюду более или менее одинаков... Помимо частных
черт, подсказываемых местными условиями, это понятие везде отраж
ает на себе характер создающей его эпохи ".^ К факторам психологического
взаимодействия, усилим мысль автора, добавляется мощное
воздействие социально-исторических обстоятельств. Национальное
^ Милюков П. Н. Очерки по истории русской культуры. Ч. 3. Национ
ализм и общественное мнение... С. 70.
^ Там же. С. 71.
^ Там же. С. 71.
Этнопсихологические воззрения П. Н. Милюкова 371
оказывается не только общечеловеческим, очень ценная мысль Милюков
а, но и специфически конкретным, неповторимым, как судьбы
народов. Обрисовывая в общих чертах эволюцию национального созн
ания, историк говорит, что на племенной стадии оно еще не бывает
отчетливым, так как социальные группы еще слишком дробны и
слишком однородны. Хотя "сознание рода" уже существует, проявляя
себя в легендах о родоначальнике рода, небесных покровителях и
т. п. В эпоху территориального объединения наций народное самосозн
ание становится более сложным, подчеркивающим особенность
данной группы людей и их несходство с другими. Язык и физический
тип народа констатируются в сознании несходства, что подразумевает
способность к отвлеченному мышлению. Племенная религия, превращ
аясь в национальную, усиливает чувство несходства. Религиозный
признак освящает затем все другие национальные отличия. "Общественный
и политический строй данной группы, ее нравственный облик,
наконец, даже ее территория - все это становится под защиту религии
в ее местной, национальной форме: все это объявляется "святым". ^
Религия по известным социально-психологическим "каналам", Милюков
называет, в частности, подражание, усиливает интеграционные
процессы. Чрезвычайно важный вывод: "национальное самосознание
само является, таким образом, фактором, реализующим свою идею".^
Обобщая, скажем, этнопсихологические явления, обусловленные воздействием
других факторов, способны многократно усиливать свое
влияние посредством механизма "самоконденсации".

Дальнейшая эволюция народного сознания, перерастание его в
общественное находится в зависимости от исторических факторов,
влияющих на жизнь нации. К обстоятельствам, задерживающим этот
процесс, мыслитель относит войны, отсутствие социально-классовой
дифференциации, психологические барьеры между группами населения
и слабое культурное развитие народа, исключающее взаимодей-
ствие с соседними национальностями. Факторами, ускоряющими становление
общественного сознания, разумеется, являются противоположные.
Знакомство с чужим национальным типом, порождая самокритичное
отношение к себе, дает толчок к переменам в сложившейся
форме национального самосознания. Внимание общества начинает обр
ащаться к проблемам внутреннего строя данной страны. В благоприятном
случае происходит "более или менее полная перестройка
традиционной системы общественных отношений..."^ К языку, как
средству психологического взаимодействия, должны подключиться и
другие способы воздействия одних членов общества на других. Ис^
Там же. С. 72.
" Там же. С. 72.
^ Там же. С. 74.
J72 Болотоков В. X.
торически первыми были периодические собрания граждан для обсуждения
политических вопросов. Однако "эта форма имеет свои
границы, за пределами которых она не может служить целям соци-
ально-психического взаимодействия"." Письменность и пресса характеризуют
взаимодействие людей в государствах нашего времени. "Для
создания общественного мнения нового времени пресса есть столь же
необходимое средство, как язык для национального самосознания всех
времен".^ Доживи Милюков до наших дней, он бы, не сомневаемся,
подчеркнул роль телевидения и радио.
Оглядываясь на историю общественного самосознания в России,
автор называет в качестве первого этапа эпоху созидательной госуд
арственной работы, органический период нашей истории, когда "общественное
самосознание развивалось в форме контраста русской
национальности с окружающими ее народностями", т. е. это была
"эпоха создания и усвоения народным самосознанием националистических
элементов". Столкновение русских с другими национальностями
приводит к следующему этапу, для которого характерно проникновение
критических элементов в общественную среду, хотя почва
для пересмотра воззрений на самих себя еще не подготовлена. На
третьем этапе, в новейший период нашей истории, "общественное
самосознание... все более обращалось от завоевательных планов внешней
политики к проектам внутреннего общественного переустройств
а"^ Старые национальные идеалы уступают место новым, число
"патриотов" быстро уменьшается в сравнении с теми, кого именуют
"космополитами". Этот этап называется критическим. От предыдущего
его отделяет промежуточный этап, для которого характерны признаки
того и другого. Хронологически промежуточный этап укладывается
в рамки XVIII столетия - от начала реформ Петра до завершения
завоеваний Екатерины. Вкратце история русского общественного самосозн
ания выглядит так: "1) развитие националистических идеалов
органической (завоевательной) эпохи и начало их критики. 2) Последние
победы национализма и первые успехи общественной критики.
3) Развитие общественного мнения критической эпохи. Через все три
периода проходит... красной нитью - постепенное нарастание критического
воззрения и соответственно ослабление воззрения националистического"
Автор признает, что схема имеет свои неудобства,
но считает, что она "лучше других, нам известных, соответствует
действительным моментам развития русского общественного самосо"
Там же. С. 74.
^ Там же. С. 75.
"" Там же. С. 75.
^ Там же. С. 75.
"" Там же. С. 76.
Этнопсихологические воззрения П. Н. Милюкова 373
знания".^ Мы тоже находим ее оригинальной и, более того, в соответствии
с замыслом историка, вполне пригодной для анализа эволюции
национального самосознания. Даже эволюция советского многон
ационального сознания, начавшаяся в 1917-1922 гг. и пришедшая
к своему кризису в конце 80-х-начале 90-х годов, сравнительно
легко укладывается в эту схему. Правда, наш пример и то, что
случилось с Россией на памяти Милюкова в Феврале и Октябре,
показывают, что в его схеме нет завершающего "аккорда", нет логических
выводов из заложенных в нее посылок. Один из главных, на
наш взгляд, заключается в том, что чрезмерна абсолютизация критического
начала в народном самосознании, отказ от сложившихся
традиций только на том основании, что есть традиции, и поклонение
новым идеалам только за то, что они новые, или потому, что их
обоготворяют соседние нации. Поклонение Западу В. В. Розанов назыв
ал штундой, говоря, что "это мечта, "переработавшись в немца",
стать если не "святою" - такова мечта потеряна, - то, по крайней
мере, хорошо выметенной Русью, без вшей, без обмана и без матерщины
дома и на улице... Штунда - это все, что делал Петр Великий,
к чему он усиливался, что он работал и что ему виделось во сне;
штунда - это Винавер и Милюков..."^' Словом, критика только во
имя критики чревата разрушением всего созидательного, что приобретено
на ранних этапах становления нации, т. е. исчезновением
самого национального начала. Это произошло с Югославией и СССР
в наши времена, с Российской Империей - в пору расцвета общественно-политического
таланта нашего автора. Уже будучи эмигрантом,
в книге "Национальный вопрос" (1925) Милюков назовет основные
причины падения империи, среди которых немало имеющих
отношение к теме нашего исследования - социально-психологических
и сугубо этнопсихологических. Разговор о революционных событиях
1917 г., подкосивших государственность в России, резюмируется им
так: "Специальные особенности, отличающие эту революцию, ее национ
альное лицо, сводятся, таким образом: 1) к самобытному анархизму
масс...; 2) к упадку влияния правящего класса, осужденного
на гибель...; 3) к теоретическому максимализму революционной интеллигенции,
склонной к утопическим решениям и лишенной политического
опыта; 4) к сепаратистским стремлениям интеллигентских
вождей национальных меньшинств. Соединенным результатом действия
этих факторов явился русский большевизм - специфический
русский продукт, выросший на национальной почве и невозможный

^ш Там же. С. 76.
^ Розанов В. В. Опавшие листья. Короб второй // Соч.: в 2-х т. Т. 2.
М., 1990. С. 609.

374

в том виде нигде, кроме России"^ Без какой-либо натяжки можно
сказать, что именно эти факторы или, по крайней мере, большинство
из них подорвали и основы Союза ССР. Но разве они не явились
воплощением разрушительных тенденций, которые содержатся в "критическом"
начале, о котором писал Милюков в начале века и которое,
если его гипертрофировать, приводит к ликвидации национальных
устоев?
Впрочем, историк менее других выдающихся людей своего времени
заслужил упреки в проповеди неумеренного "критицизма". В пору
появления "Вех" он одним из первых осудил разрушительные тенденции,
которые легко читались р. нападках на интеллигенцию -
носительницу нашего национального самосознания. Он выступил в
роли главного редактора сборника "Интеллигенция в России", назв
анного современниками "Антивехами". Более того, как пишет
С. Л. Левицкий в "Очерках по истории русской философии, Милюков
счел необходимым совершить большое лекционное турне по России,
громя "Вехи" перед большими аудиториями"."
В антивеховском сборнике перу Милюкова принадлежит одна из
наиболее обстоятельных и доказательных как по содержанию, так и
по тону статей. Всего выделим мысль автора о том, что совершающийся
в интеллигентской психике процесс перелома "можно было бы изучать
с очень разнообразных точек зрения". Он же предпочитает поставить
"вопрос о связи совершающегося перелома с последними политическими
событиями... """ Этнопсихологическое напрямую связывается с
социально-политическим, как делается это, кстати, и Лениным:
""Вехи" - крупнейшие вехи на пути полнейшего разрыва русского
кадетизма и русского либерализма вообще с русским освободительным
движением, со всеми его основными задачами, со всеми его коренными
традициями".^ Будучи историком, Милюков справедливо указывает,
что подобного рода поворотных моментов было предостаточно в прошлом
нашей интеллигенции. Указав на них, автор подчеркивает возр
астающую роль интеллигенции в формировании национального созн
ания. В отличие от автора "Вех" он не собирается ставить крест
на этом слое общества, напротив, утверждает, что "с появлением и
расширением подходящей сферы применения будет прогрессировать
применимость интеллигентской идеологии".^ И в России, и в странах
" Милюков П. Н. Национальный вопрос // Русская идея. В 2-х томах.
Т. 2. М., 1.994. С. 128.
"" Левицкий С. А. Очерки по истории русской философии. М., 1996.
С. 266.
^ Ми/гюков П. Н. Интеллигенция и историческая традиция // Вехи;
Интеллигенция в России. Сб. ст. 1909-1910 гг. М., 1991. С. 294.
^ См.: Ленин В. И. О "Вехах". ПСС. Т. 19.
^ Милюков П. Н. Интеллигенция и историческая традиция... С. 297.
Этнопсихологические воззрения П. Н. Милюкова 375
Запада происходят сходные процессы: появляется особый класс людей,
занятых профессиональным умственным трудом, и одновременно обр
азуется интеллигентский пролетариат. В настроениях интеллигенции
возрастает элемент критичности и оппозитивности, можно отметить
"особую психологию", "специальное интеллигентское самомнение, созд
аваемое привычкой управлять общественным мнением и политической
деятельностью, попытки осчастливить человечество придуманными
системами, болезненные преувеличения индивидуализма, борьбу за
влияние между вождями и т. д.."" По характеру интеллигентской
психики к русской интеллигенции, считает автор, наиболее близка
английская, чуждая сословного эгоизма и тяготеющая к социальному
альтруизму. Соотношение понятий "интеллигенция" и "культура",
по Милюкову, таково. "Культура есть та совокупность технических
и психологических навыков, в которых отложилась и кристаллизовал
ась в каждой нации вековая работа ее интеллигенции". Если культур
а - это почва "чернозем", то произрастающие на ней "интеллигентские
цветки" органично связаны с условиями своего обитания.

Отсюда возникает парадокс: "Интеллигенция каждой нации идет впереди
своей массы, но отражает на себе ее уровень культурности".
Зеркало не может не отражать того, кто стоит перед ним, сказали
бы мы. А Милюков из этого факта делает любопытный вывод: при
очень высоком типе психики интеллигенция может представлять сравнительно
низкий тип культурности; и наоборот, с низким типом
интеллигентности может сочетаться высокий тип культурности. Последнее
характерно для средних классов Западной Европы^
Оговорив наиболее общие вопросы, которые в определенном смысле
мы можем рассматривать как мировоззренческую и методологическую
позицию, автор переходит к полемике с веховцами, которые
приписали русской интеллигенции, по крайней мере, три греха: "она
безрелигиозна, антигосударственна и космополитична".^ В связи с
нашим предметом коснемся последнего упрека, акцентируя внимание
читателя на трактовке Милюковым этнопсихологических феноменов.
Он начинает разговор об этом после того, как высказался насчет
^езрелигиозности и безгосударственности русской интеллигенции. "Религия
и государство суть формы социального общения, - пишет
историк, - ...они являются самыми яркими признаками или символ
ами того общества людей, которое ими объединяется"^" Вместе с
языком и национальной культурой они "всегда и везде давали самые
ранние и самые прочные точки опоры складывающемуся чувству
" Там же. С. 297-298.
"" Там же. С. 299-300.
" Там же. С. 314.
"ш Там же. С. 344.
376 Болотоков В. X.
национализма и патриотизма".^ Тот, кто обвиняет интеллигенцию в
безрелигиозности и безгосударственности, логично порицает ее за
безнациональность и антипатриотизм. Он подтверждает этот тезис
ссылками на С. Н. Булгакова, М. О. ГершензонаиН. А. Бердяева,
причем о первом пишет: "Булгаков более прав, чем сам думает, когда
говорит, что "национальная идея опирается не только на этнографические
и исторические основания, но, прежде всего, на религиознокультурные".
Интеллигенция, - развивает свою прежнюю мысль Милюков,
- может очень далеко уйти вперед от своего народа, "но она
всегда и во всем, в отрицании, как и в утверждении, останется
представительницей и продуктом своей культуры"^. Атеизм высших
слоев общества России отражает чисто ритуальное отношение массы
к религии. Более чем основательно на тему "русской религиозности"
высказывался еще В. Г. Белинский в известном письме к Н. В. Гоголю:
"Русский народ не таков: мистическая экзальтация вовсе не в
его натуре; у него слишком много для этого здравого смысла, ясности
и положительности в уме... Религиозность не привилась в нем даже
духовенству,.."" В безгосударственности русской интеллигенции воплощены
фактически бесправие и анархизм народа. На чем же основ
ано национальное самоопределение, т. е. чувство патриотизма и национ
ализма русской интеллигенции?
"Национализм и патриотизм, вообще говоря, не есть простой,
элементарный инстинкт любви к "своему", с которым они иногда
отождествляются, - пишет Милюков. - Это есть более сложное
чувство, сообща осознанное в процессе культурного развития нации
и прикрепленное к чему-нибудь осязательному, что для всех является
одинаково понимаемым символом"^ В роли символов выступают:
принадлежность к своему "роду", стремление к общим целям и зад
ачам, общие воспоминания, история, предания и т. п. Главным в
патриотизме является живая совместная деятельность людей, подчиненн
ая национальной задаче. Без нее национальное чувство мертво.
Одним преданием оно жить не может - "не может подняться над
"этнографическими основаниями народного единства". Только расчленение
однородной этнографической массы, выделение из нее интеллигенции,
способной "связать единым чувством взаимной связи, общего
блага", - по мнению Милюкова, - создает настоящий фундамент для
расцвета национально-патриотических идей. В этом смысле появление
интеллигенции есть необходимое предварительное условие возникновения
национального самосознания. "Национализм" есть уже продукт
"" Там же. С. 344-345.
^ Белинский В. Г. Письмо к Н. В. Гоголю. 15 июля н. с. 1847 г. Зальцбрунн
// Соч. в 9 т. Т. 8. М., 1982. С. 284.

" Милюков П. Н. Интеллигенция и историческая традиция... С. 346.
Этнопсихологические воззрения П. Н. Милюкова 377
интеллигентского творчества".^ Хотя его предпосылки заложены в
сознательной и бессознательной деятельности масс, утверждающих в
процессе исторического творчества свою национальную самобытность.
Интеллигенция "вкладывает задним числом определенный смысл и
сознательность в этот подсознательный стихийный процесс". Этнопсихологические
явления, как и вообще социально-психологические,
есть своеобразное единство сознательного и бессознательного, общественной
идеологии и общественной психологии, если пользоваться
языком отечественной литературы. Взаимная связь и борьба, диалектик
а этих разнородных компонентов в рамках единого целого, к
примеру, чувства патриотизма, - одна из самых сложных задач
науки о "народной душе". Высказываемые автором мысли, с нашей
точки зрения, могут многое прояснить в этой проблеме.
У нас, в России, продолжает он, в силу элементарности культуры
слаба социальная дифференциация и национальная символика, в том
числе и национально-историческая. Для существования последней необходим
а плотная ткань "междучеловеческого общения". Индивиду-
альное чувство не имеет возможности сразу превращаться в общественные
чувства, которые, в свою очередь, "и до сих пор у нас просто
не звучат, не находят достаточно сильного отклика, как выстрел в
разреженной атмосфере", прибегает автор к отличному сравнению.
Не сложилось у нас и прочных привычек к условностям, на которых
обычно держатся социальные санкции. "Западная душа гораздо более
рационализирована, упорядочена, организована разумом цивилизации,
чем русская душа, в которой всегда остается иррациональный, неорг
анизованный и неупорядоченный элемент, - писал позднее
Н. А. Бердяев. - Поэтому русская душевная жизнь более выражена
и выражена в своих крайних элементах, чем душевная жизнь западного
человека, более закрытая и придавленная нормами цивилизации"."
Н. О. Лосский выводил эту черту русского характера из свободолюбия,
свойственного, наряду с религиозностью, нашим соотечественник
ам: "Свобода духа, искание совершенного добра и в связи с этим
испытание ценностей ведут к тому, что у русского народа нет строго
выработанных, вошедших в плоть и кровь форм жизни. Самые разнообр
азные и даже противоположные друг другу свойства и способы
поведения существуют в русской жизни". У массы этого еще меньше,
чем у интеллигенции. Наши националисты, говорит Милюков, из
пробела в социальной солидарности сделали особую русскую добродетель,
а публицисты и беллетристы пустоту социального содержания
^ Там же. С. 347.
" Бердяев Н. А. Самопознание (Опыт философской автобиографии).
М., 1991. С. 253.
^ Лосский Н. О. Характер русского народа... С. 280.
378 Болотоков В. X.
стали называть коренным свойством национального русского духа.
Далее идут ссылки на П. Я. Чаадаева, А. И. Герцена, М. Е. Салтыков
а-Щедрина и Ф. М. Достоевского; каждый давал свое толков
ание этому социальному качеству русских. Дабы не отвлекаться от
темы, мы скажем, что проблема связи индивидуального и коллективного,
обозначенная автором, тоже является магистральной в этнопсихологии,
выдвигая перед нами вопросы о том, в какой степени индивид
может быть выразителем "народной души", каков механизм воздей-
ствия коллективного сознания на индивидуальное, что можно подразумев
ать под "каналами связи" междудушой личности и духом народа
и т. п. Особой областью исследования, безусловно, должна стать
социальная и, в частности, национальная символика народа, ее "прочтение",
"расшифровка" как индивидом, так и всем этносом.
Общенародный патриотизм и национализм предполагают, по Милюкову,
социальное единение общества, согласие интеллигенции с
массой в общих задачах. Он укоряет отечественную интеллигенцию
в "отщепенстве", которое было порождено отстранением ее от участия
в реальной жизни общества. Ненормальность превратилась в обычай
и привела к иска-жению сознания образованных людей России. У интеллигенции
появились такие отрицательные, по его мнению, черты,
как излишняя отвлеченность доктрины, непримиримый радикализм
тактики; сектантская нетерпимость к противникам и аскетическая
цензура собственных нравов. У нее даже "сложился свой собственный
патриотизм - государства в государстве, особого лагеря, окруженного
врагами".^ Этот тип интеллигента - "лишнего человека" в своем
отечестве превосходно описан, считает автор, Д. И. Овсянико-Куликовским.^
Его патриотизм можно назвать эмигрантским. Последствия
предсказать нетрудно: "Затяжная борьба правительства фатально приводит
к границе, за которой начинается борьба против собственной
страны"^ Т. е. наступают те роковые последствия "критицизма", о
которых мы писали выше.

Милюкову явно не по душе стремление веховцев выстроить свою
собственную линию традиции развития русской мысли, включив в
нее произвольно выбранных мыслителей: П. Я. Чаадаев, славянофилы,
Н. В. Гоголь, Ф. И. Тютчев, Ф. М. Достоевский, -Л. Н. Толстой,
К. Н. Леонтьев, Вл. Соловьев, В. В. Розанов, Д. С. Мережковский...
"Куда идет, - спрашивает он, - эта вновь реставрируемая
линия "русской души" в глубь исторического сознания?" Новикова
" Ми.'гюков П. Н. Интеллигенция и историческая традиция... С. 352353.
^ См.: Овсянико-Куликовский Д. Н. Из "Истории русской интеллигенции"
// Д. Н. Овсянико-Куликовский. Литературно-критические работы.
В 2-х т. Т. 2. М., 1989.
^ Мшюков П. Н. Интеллигенция и историческая традиция... С. 354.
Этнопсихологические воззрения П. Н. Милюкова 379
и А. Н. Радищева, язвит он, им приходится обходить, С. Н. Булг
аков добирается до Сергия Радонежского, Н. А. Бердяев своими
духовными предками считает Г. С. Сковороду и Нила Сорского. Но
где будет искать своих предтеч М. О. Гершензон, недовольный Петром
Великим?"
В прошлое можно протягивать сколько угодно нитей, "но создать
живую связь с прошлым могут только те нити, которые держатся на
живой памяти прошлого, передаваемой из поколения в поколение".^
Прежде всего должна быть непрерывность национального сознания,
осуществляемая сперва в бессознательной, стихийной форме. "Свеча"
памяти народа гаснет и вновь зажигается, социальная память на
первых этапах развития нации оказывается прерывистой, случайной.
Чтобы сделать ее постоянной и организованной, "необходимо создать
тот мыслящий и чувствующий аппарат, который называется интеллигенцией".
С этого момента национальная традиция опирается на созн
ательную почву и укрепляется воспитанием граждан.' Что же дел
ают авторы "Вех"? Они отвергают то, что дает им реальная история,
и хотят начать историю русской мысли с нуля. Они "пытаются
искусственно вырвать текущий момент из органической связи национ
альной эволюции и поставить его в выдуманную ими самими связь
с произвольно подобранными сторонами и явлениями прошлого".
"Эта попытка антиисторична, индивидуалистична и рационалистичн
а", - говорит Милюков. И его слова мы с полным основанием
можем отнести ко всем тем, кто во имя политической конъюнктуры
дня сегодняшнего "перекраивал" отечественную историю то во имя
коммунистических, то во имя "демократических" идеалов. "Тщетные
поиски того, "чего не было", - говорил не без иронии историк, -
могут лишь привести к капризному пренебрежению тем, что было.
У нас есть прошлое, заслуживающее уважения и национального культ
а. Русская культурная традиция была. Она была уже тогда, когда,
три четверти века назад, ее фанатически отрицал П. Я. Чаадаев.
Теперь эта традиция гораздо длительнее и богаче. Она пополнилась
списком великих имен, которые дают нам уже теперь некоторое право
на тот вид "мессианизма", какого может добиваться всякая культурная
нация"."
Поскольку вопрос о национальных традициях, их культивировании
и сбережении тоже входит в компетенцию этнопсихологии, мы особо
выделяем мысль историка о том, что подлинная, существующая традиция
имеет то преимущество перед всякой субъективной, произвольно
скроенной, что она не выдуманная, а живая. У живой традиции есть
"ш Там же. С. 358.
" Там же. С. 359.
" Там же. С. 362.
380 Болотоков В. X.
свой культ, своя символика. "У нее есть свои святыни и свои неугасимые
лампады. Из поколения в поколение эти святыни бережно
передаются, как самое драгоценное наследство нации". Оскорбители
святынь порождают негодующую ответную реакцию общества, что
может служить доказательством существования общественной солид
арности - тоже неплохая, на наш взгляд, традиция. В случае с
"Вехами" можно привести, кроме Милюкова и В. И. Ленина, массу
других откликов, в которых выразилось общественное негодование
против переоценки отечественного культурного наследия. Выступая в
качестве его защитника, Милюков писал, что при полном отсутствии
"бытовой" и отечественной недостаточности традиции "этнографической"
у нас, слава богу, имеется более чем двухвековая живая культурн
ая традиция. "Не проклинать и отрицать ее надобно, а культивиров
ать, как необходимую основу общественного воспитания и дальнейшего
сознательного общественного поведения". " И эти слова, на
наш взгляд, можно взять за программу культурного созидания в новой
России.

" Там же. С. 362.

Закладка в соц.сетях