Жанр: Электронное издание
HJJ. Пушкарева
МАТЕРИНСТВО И МАТЕРИНСКОЕ ВОСПИТАНИЕ
В РОССИЙСКИХ СЕМЬЯХ XVIII - НАЧАЛА XIX в.
Материнство и материнское воспитание - междисциплинарная
проблема гуманитарного знания, в которой "пересекаются" интересы
многих наук - истории и социологии, психологии и демографии,
педагогики и этики.
По сравнению с другими проявлениями духовно-эмоциональной
жизни, материнство как биосоциальное явление' меньше зависит от
сословно-правовой стратификации общества, хотя, разумеется, традиции
и нормы отношения женщин к детям, материнского поведения,
особенности воспитания у разных социальных групп и слоев общества
всегда заметно варьировались. Будучи "внеклассовым", внесословным,
понятие материнства не является вневременным. От века к веку
понятия "материнской любви", "материнской заботы", "материнского
воспитания" эволюционировали, хотя и очень медленно, что позволяет
относить подобную эволюцию к процессам longue duree (исторической
долговременности)^
Взаимоотношения матери и ребенка соединяются, с одной стороны,
с брачно-семейной сферой, с другой - с социальными идеалами, интерес
ами, ограничениями, социальной структурой в целом. Представления
о содержании "взаимопритяжения" матерей с детьми включают
в себя и то, что связано с рождением детей (вопросы планирования
семьи, статуса роженицы, число и величину интергенетических
интервалов и т.п.), и то, что характеризует воспитательные аспекты:
взаимосвязь матерей с детьми в процессе социализации последних,
рациональное и эмоциональное содержание такой взаимосвязи,
варианты отношений детей и родительниц, их социальную значимость,
изменчивость и своеобразие. Этнопсихологический подход к изучению
истории материнства в России открывает возможность выявить норму
(стандарт) и девиантное (нестандартное) в истории развития брачносемейных
отношений, зарождение и развитие индивидного выбора,
определяющего для отдельной, часто не выдающейся, личности меру и
саму возможность "вторжения" в ход социального развития.
Анализируя частную жизнь женщин XVIII - начала XIX в., можно
попытаться выяснить, какое содержание вкладывалось в понятие "нормы"
во взаимоотношениях матери и детей, что рассматривалось как
отклонение от нее, каким образом решали матери вопрос о количестве
детей, формах и методах их воспитания, о реальных возможностях и
границах родительского влияния. Исследование материнства и
материнского воспитания в России XVIII - начала XIX в. способно
приблизить также к разрешению вопроса об изменениях в содержании
c Н.Л. Пушкарева
104
и форме передачи ценностных ориентаций из поколения в поколение
(например, от бабушек к матерям, а от них к детям и внукам),
коснуться истории развития отношений, подобных материнским
(отношений нянек, "мамок", кормилиц со своими воспитанниками или
мачех с приемышами), выяснить меру и степень влияния материнского
воспитания на характер внутрисемейных отношений в целом.
Поиск ответов на поставленные вопросы предполагает анализ документов
личного происхождения - писем, дневников, мемуаров
русских женщин XVIII - начала XIX в., привлечение некоторого
документального материала. Даже беглое знакомство с корпусом
источников позволяет убедиться: рождение и воспитание детей было в
то время главным содержанием жизни любой россиянки - от статсд
амы Е.Р. Дашковой до безвестной сибирской крестьянки.
Что касается дворянок, то западноевропейские веяния начала
XVIII в., ориентировавшие женщин на светский образ жизни, при котором
семья, хозяйство, воспитание детей оказывались как бы на втором
плане, по сравнению с участием в балах, празднествах и танцах, еще не
укоренились во всем привилегированном сословии. Они "задели"
верхушечный слой столичных дам, да и то не всех. Женщин, имевших
возможнось подражать образу жизни императриц и их окружению,
было ничтожно мало.
В то же время, 70-е годы XVIII в., наполненные духом романтизма
и Просвещения, принесли дыхание особого отношения к материнству.
После сочинений Ж.-Ж. Руссо стало принятым стремиться к природе,
"естественности" нравов и поведения. Новые идеи оказали прямое
влияние на семью. По всей Европе кормить детей грудью стало призн
аком нравственности, чертой хорошей матери. С этого же времени
там стали особенно ценить ребенка, по-особому относиться к детств/*.
Эти новые идеи очень быстро и легко привились в образованных
сословиях России - они перекликались с национальной традицией
высокой ценности материнства. Источники личного происхождения
второй половины XVIII - начала XIX в. дают убедительные доказательств
а того, что материнство оставалось для абсолютного большинств
а женщин ценностью вне моды и времени. Именно перспектива
материнства, понимаемого как трудно выразимая на словах, но
понимаемая сердцем обязанность рожать и воспитывать детей^ - в
наибольшей степени (по сравнению с иными - в том числе эмоциональными
- мотивами) заставляла девушек относиться к замужеству как к
самому значительному, лиминальному рубежу, с которого начиналась
новая жизненная фаза.
Мемуары, письма, дневники, написанные представительницами
дворянского сословия рассматриваемого времени, не позволили
выявить ни одного случая добрачной беременности и рождения
ребенка до замужества. Вполне вероятно, что такие случаи были, но
остались - по этическим мотивам - незафиксированными. В сельской
же среде рождение добрачных детей (местами их называли
крапивниками)^ редкостью не являлось. Одна из пословиц XVIII в.
подтрунивала над незадачливыми ухажерами, боявшимися доводить
легкий флирт до интимных отношений: "Страх причины - не задирай
дивчины!"^. В середине XIX в. в некоторых областях были уже зафиксиров
аны "частные случаи" выхода замуж с добрачным ребенком^.
Что касается непривилегированной части населения городов, то
согласно петровским "артикулам" (1708 и 1720 гг.) в случае "прижития"
ребенка до венчания предписывалось не "принуждать к женитьбе"
мужчину (лишь "если захотят обе стороны - венчать"). Тем не менее,
виновный в растлении обязывался законом дать определенную сумму
денег "для содержания матери и младенца". Размер суммы определялся
состоянием отца ребенка. Отказ от выплаты алиментов того, кто "о
супружестве обещал, а потом бросил", - карался наказанием плетьми и
тюрьмой". И в деревне, и среди дворян представление о "позорности"
наживания детей до брака укрепилось, и весьма прочно, но, разумеется,
в разных семьях было всякое.
Мемуары и дневники российских дворянок, равно как их письма
XVIII - начала XIX в. не дают ответа на вопрос и о том, как относились
их авторы к трудному периоду вынашивания детей. Меж тем, в
источниках личного происхождения отмечено бытование представления
о том, что если беременная "беспрестанно больна душой и телом"
- то и ребенок будет "худеньким и слабеньким". Скупые описания
переживаний, связанных с беременностью и родами можно найти в
воспоминаниях кнг. В.Н. Головиной, Е.Р. Дашковой, мемуарах
Н.И. Цылова и С.Т. Аксакова'". Родовспоможение, как и вся медицина
в целом, были в тот "просвещенный" век на весьма низком уровне".
Даже в дворянских семьях женщины верили, подчас, старинной
примете "если роды будут в доме всем известны - то они будут
тяжелыми" и не спешили звать повитух и лекарей, когда начинались
схватки^. О "странном" (для иностранца) обычае дарить родильнице
червонец, "не то непременно умрет или мать, или дитя" - упоминала,
рассказывая о родах в дворянской семье, англичанка леди Рондо' ^
Крестьянские поверья, касающиеся родов, причудливым образом
соединяли мудрую наблюдательность и откровенное знaxapcтвo''*.
Обычаи, связанные с "родинами", подчеркивали тяжесть этой
"женской работы"'^. В деревнях к родам относились по-будничному:
"Жену слушать, что больно родит - так на свете и людем не быть" '^
Успешность и последствия каждых родов даже в дворянских семьях
были непредсказуемыми. А.Н. Радищев упомянул о смертях рожениц и
уродствах детей, вызванных ношением женщинами корсетов". Многие
юные дворянки, проживавшие в холодном и сыром Петербурге, умирали
после благополучных родов от "припатков (осложнений. - Н. П.)
натуралной сей болезни" (то есть сами роды рассматривались как
"натуралная болезнь")'^, а также от травм и даже обычных простуд'^.
В провинции опасность смерти после родов была еще более высока^,
причем это в равной степени касалось и дворянок, и простолюдинок. В
России, писал М.В. Ломоносов, "молодых более умирает, нежели кои
старее, так что едва сороковой человек до 30 лет доживает"^'.
Практически во всех мемуарах рассматриваемого времени, как в
"мужских", так и в "женских", как о будничном явлении - говорилось о
тяжелых детских болезнях, ранних смертях детей. Крестьянки, по
словам информаторов середины XIX в., даже надеялись "може не будут
жить" - так тяжело было бремя частых родов и многодетности и так
ожидаема смерть. "По сто тысяч младенцев не свыше трех лет" - такой
высчитал ежегодную смертность М.В. Ломоносов, отметивший, что
матерей, "кои до 10, а то и до 16 детей родили, а в живых ни единого не
осталось", было немало^. Поразительно высокая детская смертность
сохранялась в семьях буквально всех сословий XVIII в. Жена дворянина
Андрея Болотова была четырнадцатилетней, когда умер их полугодов
алый первенец. Смерть сына она восприняла как неизбежность и
лишь надеялась, что новая беременность сможет помочь "забыть сие
несчастье, буде се несчастьем назвать можно". В семье Ивана Толченов
а - автора "Журнала или записки жизни и приключений" (конец
XVIII в.) - из девятерых детей вскоре после рождения умерло семь^.
При трагическом исходе (смерть роженицы), вдовец старался возможно
быстрее жениться вновь^, иногда даже, "когда не исполнилась
и година"^. В крестьянском быту "вдовствовали исключительно старики,
всех же остальных заставляли вступать в новый брак"^. Также
поступали - когда из рациональных, а когда и из эмоциональных сообр
ажений - и оставшиеся вдовыми молодые матери, если неожиданно
умирал отец ребенка^. Тем не менее, фольклор зафиксировал приоритет
наличия именно матери у ребенка: "Отца нет - полсироты, матери
нет - круглый сирота"^.
Болезни и скоропостижные смерти рожениц были причиной того,
что восприемницами, а затем воспитательницами детей часто бывали
старшие сестры или тетки (сестры матерей)^ новорожденных. Вероятно,
именно этот фактор и сыграл решающую роль в сохранении и
умножении обрядов и ритуалов, связанных с крестинами. С одной стороны,
они свидетельствовали об укоренении православных идей, с
другой - о контаминации православной обрядности с народной. Опасение
умереть непредвиденно рано, преждевременно, заставляло родителей
брать в крестные матери своим детям совсем юных девочек, зач
астую - старших сестер, которые и принимали на себя ответственность
за воспитание крестниц в случае сиротства^.
Бывали случаи удивительные. По воспоминаниям М.С. Никелевой,
родившейся в начале XIX в., ее бабушка, жена коменданта г. Нерчинск
а Я.И. Еремеева, умерла в родах, следом умер отец новорожденной, а
девочку (мать мемуаристки) вскормил и воспитал денщик отца,
"подкладывая ее к козе". Девочку он берег, как мог, пока не пристроил
в дом некой А.Д. Никелевой, жены губернатора г. Тобольска, воспит
авшей сироту наравне с родными детьми^. Поступок "доброй и умной
женщины", как охарактеризовала губернаторшу мемуаристка, был
типичен для дворянок того времени. Сплошь и рядом в более
зажиточных и знатных семьях воспитывались и дети бедных, (а иногда
и отнюдь не бедных!) родственников^, а то и вовсе посторонних
людей". В крестьянских семьях матери "по охоте", как тогда говорили,
брали в семью подкидышей^. Иногда мотивы подобного поступка
(передачи ребенка на воспитание из одной семьи в другую) были
морально-педагогические, в иных случаях - житейские, бытовые
(здоровье ребенку было легче сохранить в семье, "под присмотром")^.
Чаще, разумеется, ребенок рос в родной семье. При этом многие
дворянки в своих мемуарах признавались с недоумением и досадой, что
их рождению не радовались - оттого только, что они не были мальчик
ами-первенцами ("Жданами"^, про которых говорили: "Первые детки
- соколятки, последние - воронятки"^). Е.Ф. Комаровский записал
в своих мемуарах о рождении первого сына: "28 мая 1803 года... Бог
мне даровал перваго сына графа Егора Евграфовича. О рождении
прочих моих детей записано в святцахъ, и потому поминать здесь о том
я нахожу излишним. .."^. Примерно так же рассуждал и Иван Толченов,
отметивший в своем "Журнале" день, когда он был "обрадован
благополучным разрешением от бремени Анны Алексеевны. "Родился
сын" (на 9-м году после бракосочетания)^ - а о других детях и
упоминать не стал. "Дочери! Что в них проку! ведь они глядят не в дом,
а из дому", - рассуждал дед Сергея Аксакова, демонстрируя устойчивость
старых, народно-рациональных воззрений на дочерей и сыновей,
которые в дворянской среде, казалось бы, должны были быть давно
уже вытеснены новыми "чувствованиями"^.
В возрасте между 30 и 40 годами^ дворянки рожали весьма часто,
но такие роды у них были, как правило, не первыми и часто протекали
с осложнениями^. На рождение новых детей в немолодом возрасте
женщины смотрели как на тягость, на неизбежное зло. "Родители мои
не чувствовали радость при моем появлении на свет, какую обыкновенно
чувствуют при рождении первенцев, - признавалась на страниц
ах своих воспоминаний некая А.Щ. - Они смотрели на меня как на
новую обузу, которая свалилась им на шею..."^. С тем же чувством начин
ала свои мемуары и одна из первых выпускниц Института благородных
девиц при Смольном монастыре Г.И. Ржевская. Констатировав
"нерадостность" своего рождения для родителей, она привела рассказ о
нем одного из родственников: "Огорченная мать не могла выносить
присутствия своего бедного 19-го ребенка и удалила с глаз мою
колыбель. По прошествии года с трудом уговорили мать взглянуть на
меня. .."**.
Что и говорить о крестьянских семьях! "Каб вы, деточки, часто
сеялись, да редко всходили" - сетовали крестьянки^ и тем не менее
приговаривали: "Много бывает - а лишних не бывает'"^. Теневыми
сторонами крестьянского быта, невозможностью прокормить большое
число детей объяснялись случаи их заклада и продажи ("А буде я,
Василей, на тот срок денег не заплачю, волно ему, Андрею, той моей
дочерью Овдотьей владеть и на сторону продать и заложить. ..")*".
Однако среди найденных нами закладных на детей XVIII - начала
XIX в. не встретилось ни одного написанного матерью: все - по
инициативе и решению отцов^.
Многодетность могла быть вполне в порядке вещей не только в
крестьянской среде ("У кого детей много - тот не забыт от Бога")^, но
и в дворянской семье среднего достатка^. Семьи же с одним-двумя
детьми попадались нечасто (за исключением тех, где столько детей
выживало и доживало до совершеннолетия, в то время как остальные
умирали во младенчестве)^'. "Родилась я, шестая дочь... Нас было уже
девять человек, и старшему моему брату шел 23 год, - писала о событиях,
совершившихся "в начале текущего столетия" (XIX в.) М.С. Николев
а. - Теперь бы такое приращение почли бы чуть не несчастьем. В
то время так не думали: многочисленное семейство не считалось
бременем, а благословением свыше. .."^. Аналогичные по тональности
воспоминания о "великой радости" рождения ребенка (дочери!) можно
найти у А.Е. Лабзиной", Н.Б. Долгорукой (день рождения которой
"блажили, видя радующихся родителей,... благодарящих Бога о рождении
дочери")^. В эпистолярном наследии русских государей также
можно найти примеры исключительной радости родителей, связанной
с рождением дочерей^.
Мальчиков-первенцев (а тем более единственных!^) ожидали с
еще большим, можно сказать - благоговейным нетерпением и старались
спасти от возможных хворей" ("слезы радости потекли из глаз
родителей моих при виде нетерпеливо ожидаемого младенца"^). Если
была необходимость выбора между сыном и дочкой - невольно (или
преднамеренно) предпочитали спасти и выходить в первую очередь
мальчика^. Судя по воспоминаниям Е.Р. Дашковой, она особенно
берегла сына (по сравнению со старшим ребенком - дочкой). Мальчик
с детства рос болезненным: обнаружившийся рахит и склонность к
чахотке (нередкие для Петербурга заболевания) заставили бывшую
статс-даму "переменить климат" и отправиться в длительное
путешествие "для поправки здоровья детей"^. Но были и семьи, где с
той же радостью воспринималось рождение дочерей, и именно для
матерей "не существовало разницы между сыном и дочерью"^'.
В одном из текстов конца XVIII в. приводится описание казавшегося
необычным поведения выдающегося русского фельдмаршала
А.В. Суворова, который вместе с зятем, Н.А. Зубовым, тревожно ожид
ал рождения первого внука и сына. По словам мемуаристов, он постоянно
крестил живот дочери - Н.А. Зубовой (урожд. Суворовой), так
как она в первый раз "была в тягости"^. Другой мемуарист, А.Т. Болотов,
вспоминая о детстве, записал, что его "воспитывали с особливым
старанием и берегли, как порох в глазе", так как мать его была уже "не
гораздо молода и детей родить уже не надеялась, а сына еще ни одного
живого не имела, все бывшие умирали в младенчестве..."^.
Аналогичная ситуация сложилась в то время в семьях современников
Болотова - Кудрявцевых, Паниных^. В мемуарах российских дворянок
начала XIX в., часто описывавших "здоровую" жизнь в деревне и "светскую"
в столице (причем последняя требовала участия в балах, ношения
легких, тонких платьев, не приспособленных к сырой петербургской
погоде), часто проскальзывали упоминания о простудах и похожих
на нее болезнях, которые "в несколько месяцев страданий, попечений и
тревоги" сжигали жизни многих юных девочек и женщин^.
Высокой детской смертностью были отмечены семьи всех
сословий. Безвременно погибали и отпрыски императорской семьи^, и
дети простолюдинок. Купчиха из семьи Г.Т. Полилова-Северцева
вспоминала о своем деде, жившем на рубеже XVIII-XIX вв., что "семья
его была большая: четыре сына и четыре дочери" (имеются в виду
достигшие отрочества или совершеннолетия), но "умерло больше, чем
выжило" (в то время как самому деду было всего 40 лет)^. В книге
этой мемуаристки, равно как в воспоминаниях ее современниц, можно
найти многочисленные примеры мертворождений^, младенческих и
детских смертей от гриппа, отравлений, рахита, чахотки, детских и
взрослых инфекционных болезней^", прежде всего оспы^.
Сообщениями о детских нездоровьях пестрят и строки писем женщин
XVIII - начала XIX в7' Даже грудное вскармливание новорожденных
матерями-дворянками, бывшее весьма распространенным в семьях
среднего достатка^ и являвшееся нормой в крестьянском быту, не
спасало от опасностей первого года жизни.
На матерях во всех российских семьях по-прежнему лежала
обязанность выхаживания больных детей. Поэтому даже в письмах
государынь своим мужьям "детская тема" - это прежде всего тема
состояния здоровья детей^. Пронзительные по боли и сочувствию
строки о том, как жена пыталась выходить сразу двух заболевших
корью младенцев, из которых один все же умер, - содержатся в
"Журнале" Ивана Толченова за 1787 г. "Все печали", которые им с
женой пришлось тогда пережить, "судить может только одно родительское
сердце" - резюмировал автор "Журнала"^. Дневники матерей-дворянок
содержали на своих страницах немало записей рецептов
домашних лекарств от разных болезней, а также от ушибов^, переломов,
растяжений и иных недомоганий. Судя по дневнику одной валд
айской помещицы 1812 г., к ее больным детям сумели вызвать полкового
лекаря лишь один раз за многие годы, в остальных же случаях
мать вынуждена была довольствоваться примитивными медицинскими
знаниями, которые сама получила, вероятно, в юности и которые мало
расширились позже ("к затылку шпанскую муху...")^. Сходную картину
можно было наблюдать зачастую и в столичных семьях: матери
лечили и детей, и мужей, и родственников, как умели и как могли^.
Мемуары русских дворянок и женщин из купеческого сословия
позволяют утверждать, что не только вынашивание и рождение детей,
не только забота об их здоровье, но и обязанности "матери и наставницы"^
в широком смысле слова - повседневная личностноэмоцион
альная поддержка, воспитание, обучение - рассматривалось
ими в качестве жизненно-определящих. С.В. Скалон, в частности,
вспоминала, что ее "мать одна, с помощью одной лишь старшей дочери
занималась нашим (т.е. младших детей - Н.П.) воспитанием"^.
Средства и мотивы воспитания девочек и вообще детей существенно
отличались в семьях крестьянских, купеческих и дворянских. В крестьянских
семьях все задачи трудового и нравственного воспитания
решались, главным образом, силой собственного примера: "чево себе
не угодно, тово и людем не творите"^. Эффективным средством
воспитания были в руках родителей-крестьян пословицы и поговорки,
сказки, предания, былички, создаваемые не только в познавательных и
идейно-эстетических, но и дидактических целях ("Не оставь матери на
старости лет - Бог тебя не оставит", "Матернее сердце в детках",
"Отцов много - мать одна", "Матерни побои не болят" и др.)^.
Фольклорные произведения (и позже информаторы РГО) зафиксиров
али факт большей мягкости материнского воспитания, по сравнению
с отцовским^.
В определенной степени и на тех же моральных основаниях проходило
воспитание и в купеческих, и в дворянских семьях, но на последние
в большей мере воздействовали педагогические идеи, сформулиров
анные в литературе. Мемуарная литература позволяет заметить, что в
дворянских семьях матери (и, шире, воспитательницы) изрядно балов
али и хвалили^ своих детей, в других - не гнушались "стращать", "насмех
аться"^ (что было в целом типично для крестьянского воспитания)^,
а порой не брезговали - как и крестьянки!^ - физическими метод
ами воздействия^. Родительский произвол узаконивался правилом
1775 года, по которому отец и мать могли помещать строптивых
детей в смирительные дома^. В крестьянском быту родители
(одна мать - крайне редко)^ могли наказать детей розгами, что не
встречало осуждения ни со стороны волостных властей, ни соседей^.
Тем не менее, по сравнению с предыдущими столетиями, многое
изменилось. Во-первых, в среде непривилегированных сословий число
конфликтов родителей и детей увеличилось по сравнению с началом
XVIII в. Это было связано с первыми спорадическими проявлениями
кризиса патриархальных основ семейной организации, тягой молодежи
к самостоятельности^'. Во-вторых, в среде образованных и "благородных"
менялись воззрения на педагогические методы и цели. "С успехом
наставлять детей можно исподволь и только ласкою, - полагал
А.Д. Кантемир. - Ласковость больше в один час исправит, неж суровость
в целой год"^. Правда, эти новые воззрения на домашнюю педагогику
мало кому из матерей были известны. "Тогда не говорили о развитии
детей, не задавались наблюдениями за детскими вспечатлениями
или анализом детских характеров. Главным принципом было держать
их в черном теле", - вспоминала дворянка Е.А. Сабанеева, писавшая
свои мемуары в середине XIX в.^
Конечно, не все матери (и даже не большинство) склонны были
держать своих детей "в черном теле". Но некоторое невнимание к
ребенку - с учетом того, что "робят" в семье часто было немало, - все
можно почувствовать в мемуарах некоторых "светских дам". Последние
предпочитали долговременные заграничные вояжи вдвоем с
мужем "тихим семейным" радостям в поместье. Отлучаясь на несколько
месяцев, а то и лет, они передавали детей на воспитание родственник
ам и лишь изредка, повидав своих чад, восторгались приобретенными
ими знаниями и красотою^. Весьма часто подобная отстраненность
родителей (и особенно - матерей) от воспитания оборачивалась
небрежением по отношению к оставленным детям. Так, государственн
ая деятельница, статс-дама Е.Р. Дашкова, вынужденная (в силу своих
государственных дел!) оставить своего первенца на воспитание бабушке,
не однажды сокрушалась в своих мемуарах о том, что таким образом
его потеряла (мальчик умер)^. Иные обеспеченные матери предпочит
али возить детей по заграницам с собой, и там давать им нач
альное воспитание, "почему все они (дети - Н.П.) очень плохо знали
по-русски" - но однако ж не были лишены материнского тепла"^.
По понятным причинам, практически все мемуары известных
российских деятелей и деятельниц XVIII в. дышат благоговением перед
образами добрых воспитательниц, заменявших в детстве матерей -
нянь и кормилиц^. Как правило, няни и кормилицы были до середины
XIX в. крепостными. Многие мемуаристы называли нянь "вторыми
матерями"^, "нянюшками", "мамушками"^. "Преданность", "усердие",
"опытность", "старание", "верность и рачительность" - эти качеств
а запомнили в своих нянях и кормилицах многие мемуаристы'^. "Ее
(няни - Н.П.) приверженность, ее нежная заботливость, ее святые молитвы
имели великое влияние на судьбу нашу..." - признавалась графиня
Эделинг'"'. Такая память о материнской заботе, проявленной
няней, сохранилась и у Л.А. Сабанеевой и у некой "А.Щ.", оставившей
воспоминания о ее "незатейливом воспитании" на рубеже XVIIIXIX
вв.'^ Потрясающий случай спасения жизни маленькой девочке ее
няней оставил в своих воспоминаниях В.Н. Карпов'^.
В крестьянских семьях функции нянь выполняли старшие дочери:
девочку уже "на 6-м году называли нянькой", 7-8-летних оставляли
играть с малышами и укачивать их^. Все более типичным становился
отход девочек в "няньки".
Помимо нянь, выхаживанием и воспитанием ребенка в раннем
детстве по-прежнему много и часто занимались бабушки. Судя по мему
арам многих выходцев из дворянского сословия, проживание внуков
у бабушек (как и сейчас в деревне!) - по нескольку месяцев, а то и
лет - было весьма типично для российского семейного быта рассматрив
аемого времени'^. "Бабушка была обрадована несказанно (рождению
внука - Н.П.) и через шесть недель взяла меня, а потом удержала
у себя на воспитании, - вспоминал некий Н.С. Селивановский. - Шесть
лет провел я у бабушки среди старух и женщин". Он отмечал также,
что бабушка спала с ним в одн
...Закладка в соц.сетях
