Жанр: Электронное издание
ГЛАВА 4
ВОЛНООБРАЗНОСТЬ
МОДЕРНИЗАЦИОННЫХ ПРОЦЕССОВ В РОССИИ
4.1. Основные особенности
и противоречия российской модернизации
Процессы модернизации в России, рассматриваемые с соци-
ально-философских позиций, имеют, наряду с общими характеристик
ами, присущими модернизации любого общества, также
целый ряд особенностей и отличительных черт. Среди этих особенностей
прежде всего обращает на себя внимание необычай-
ная длительность, растянутость во времени российской модерниз
ации. Если согласиться с Л.В. Поляковым [Поляков 1994. С. 27]
и другими исследователями, утверждающими, что традиционным
российское общество было вплоть до середины XVII в. и его модерниз
ация началась со второй половины XVII в., то получается,
что процесс российской модернизации насчитывает уже по край-
ней мере три века и еще далек от завершения. В то же время есть
некоторые основания полагать, что попытки модернизации России
прослеживаются еще раньше - со времен Бориса Годунова и
Лжедмитрия I, т.е. с конца XVI - начала XVII в.
Для сравнения можно привести пример Китая, модернизация
которого началась лишь в конце XIX в. и насчитывает всего около
века. Несколько дольше - около двух веков - идет процесс модерниз
ации в странах Латинской Америки и Индии; что же касается
большинства других стран, то в них длительность периодов
модернизации еще меньше. Понятно, что необычная растянутость
во времени и незавершенность процесса модернизации российского
общества сама по себе является проблемой, требующей
объяснения. Но пока мы ограничимся констатацией этой важной
особенности российской модернизации, а объяснение этого феномен
а попытаемся дать чуть позже.
Следующая особенность российской модернизации, на которую
так или иначе указывали А.И. Герцен, Н.Г. Чернышевский,
К.Д. Кавелин, С.М. Соловьев, Д.И. Писарев, Б.Н. Чичерин и многие
другие авторы, состоит в особой, не сравнимой с другими
странами и цивилизациями роли государства в инициировании,
определении направленности и осуществлении модернизацион169
ного процесса на всех его стадиях. Разумеется, государство играет
весьма активную роль в процессе модернизации в условиях
любого общества, являясь ее проводником и своеобразным гар
антом. Однако в России государство, и прежде всего верховная
власть, как правило, настолько прочно контролирует процесс
модернизации, что он предстает как цепь своеобразных "революций
сверху", которые часто осуществляются насильно и вопреки
устремлениям широких слоев общества. При этом роль государств
а в России во многих отношениях отличается от таковой как
на Западе, так и на Востоке; в этом, как представляется, достаточно
ярко проявляется цивилизационная специфика России.
С одной стороны, государство в России является силой, инициирующей
изменения в обществе, а с другой стороны, оно же предст
ает необычайно инерционным образованием, блокирующим
разрешение многих назревших социальных конфликтов, что в
истории России не раз приводило к политическим и социальным
потрясениям, периодам "смуты". Кроме того, монополия госуд
арства на осуществление модернизационного процесса оборачив
ается еще одним обстоятельством весьма негативного свойства.
Модернизация путем "революции сверху" не считается с социально-культурной
спецификой страны, рассматривая ее как подлеж
ащий упразднению анахронизм, причем внедряемые насильственно
элементы "западных" (в действительности псевдозападных)
институтов и норм разрушают системную целостность сложившейся
цивилизации, деформируют ее.
Следующая, связанная с предыдущей особенность модерниз
ационного процесса в России состоит в периодически реализующейся
разнонаправленности процессов модернизации государств
а и модернизации общества. Благодаря слабости гражданского
общества и исключительной роли, которую играет государство в
России, модернизация общества постоянно подменяется модерниз
ацией государства - его военно-индустриальной мощи, бюрокр
атического аппарата, репрессивных органов, государственного
сектора экономики и т.п. В итоге задачи форсированной военноиндустри
альной модернизации государства, усиления его роли
как мировой державы часто решаются за счет антимодернизации,
частичной архаизации и деградации общества. Пожалуй,
только в России это расхождение между модернизацией государств
а и общества становится столь радикальным, что внедрение
современных и даже наукоемких производств в военных отраслях
государственной экономики может происходить за счет восст
ановления тотального коллективизма, деиндивидуализации,
ликвидации частной собственности, обращения к первобытным
формам общинного коммунизма, перехода от интенсивного к
экстенсивному развитию и т.п. Неучет этой разнонаправленности,
амбивалентности российского модернизационного процесса,
как представляется, существенно затрудняет его понимание и
осмысление.
Еще одна общая особенность модернизационного процесса в
России заключается в необычайно глубоком и долго существующем
культурном и идейно-политическом расколе общества по отношению
к определенному этапу модернизации (например, преобр
азованиям Петра I) и к основным направлениям дальнейшей
эволюции государства и общества. Это отмечалось целым рядом
исследователей, в том числе В.В. Розановым, Н.А. Бердяевым,
Е.Н. Трубецким, а также А.С. Ахиезером, Б.С. Ерасовым и др.
В частности, А.С. Ахиезер считает социокультурный раскол главной
особенностью российского общества, определяющей весь
путь его развития, он пронизал не только все отношения, институты,
нравственность в обществе, но и саму личность, ее мышление,
поступки, деятельность [Ахиезер 1991]. Сущность раскола
А.С. Ахиезер характеризует следующим образом: "Всякое различие
в обществе может в определенной ситуации превратиться в
противоречие как в его относительно простых, легко преодолимых,
так и в непреодолимых для соответствующего общества
формах. В последнем случае умножаются неразрешимые, болезненные
проблемы. В определенных социальных условиях различия
превращаются в особый тип застойного противоречия, преодолеть
которое общество оказывается не в состоянии и к которому
оно соглашается приспосабливаться" [Ахиезер 1994 I. С. 11].
При этом Ахиезер отмечает, что зрелые формы раскол в
России приобрел в результате мощной попытки модернизации в
виде петровских преобразований, т.е. что раскол в российском
обществе был усилен и закреплен своеобразным способом модерниз
ации "сверху". Кроме того, представляется важной мысль
Ахиезера о своего рода заколдованном круге, порождаемом расколом:
"Раскол обладает способностью препятствовать своему
преодолению. Он превращает энергию, которая угрожает ему
ликвидацией, в фактор своего укрепления. Этот феномен, который
можно назвать заколдованным кругом, - важнейшая форма
проявления и результат раскола. Раскол отвечает на активизацию
ценностей в одной части общества, например, в правящей
группе модернизаторов, активизацией противоположных ценностей
в другой группе. Специфика заколдованного круга в том,
что энергия ответа оказывается значительно большей, чем энергия
попытки изменить ситуацию" [Ахиезер 1994 I. С. 24].
Б.С. Ерасов, приводя слова Н.А. Бердяева о "жуткой противоречивости"
российского общества, пишет об отсутствии цивилиз
ационного единства как важнейшей характеристике процесса
модернизации в России: "Этого цивилизационного единства не
было в России. Смешение, переплетение, наложение не только
противоречивых, но и взаимоисключающих ориентаций пронизыв
ало всю ее культурную жизнь, раздирая страну не только по
сословиям и классам, но и по конфессиям, сектам и субкультур
ам. Отсюда бесконечная борьба между славянофилами и западник
ами, "двумя культурами", "консерваторами" и "революционер
ами", "белыми" и "красными", "демократами" и "патриотами""
[Ерасов 1997. С. 44 - 45]. К сказанному следует добавить, что все
названные и неназванные оппозиции типа "западников" и "славянофилов"
не только порождены различиями в культурных и цивилиз
ационных ориентациях, но и непосредственно связаны с теми
или иными этапами, шагами модернизации; но, раз возникнув,
они продолжают существовать в измененном виде и на последующих
этапах, или витках, модернизационного процесса.
В данной работе не ставится задача перечислить и охарактеризов
ать все особенности, присущие как процессу модернизации в
России в целом, так и отдельным его этапам. Поэтому, ограничившись
перечисленными ключевыми, фундаментальными особенностями,
попытаемся рассмотреть их более общую основу.
Такой основой, на наш взгляд, является прежде всего цивилизационн
ая и отчасти этническая природа российского общества. Не
претендуя на исчерпывающий анализ этой необъятной темы, отметим
некоторые важные моменты, связанные с развитием российской
цивилизации и российского суперэтноса, которые предст
авляются важными с точки зрения рассматриваемой проблемы.
Под суперэтносом вслед за Э.С. Кульпиным, разработавшим систему
понятий социоестественной истории, здесь понимается
прежде всего "группа этносов, объединенных не только общей
территорией (вмещающим ландшафтом), но и общей судьбой",
т.е. общим процессом жизни человека хозяйствующего, его взаимоотношениями
с природой, соответствующими его представлениям
о мире и о себе (мировоззрением, культурой) и обусловливающими
эти представления. Под цивилизацией понимается "процесс
развития (жизненный путь) суперэтноса, протекающий в одном
и том же канале эволюции" [Кульпин, Пантин 1993. С. 15 - 16].
Разумеется, это не исключает, а предполагает другие многочисленные
подходы к определению цивилизации и суперэтноса.
В настоящее время усилиями отечественных и зарубежных
исследователей показано, что формирование и развитие россий-
ской цивилизации представляло собой чрезвычайно сложный и
противоречивый процесс. Российская цивилизация и российская
культура возникли относительно поздно по сравнению с классическими
цивилизациями Запада и Востока - древнегреческой,
древнеримской, китайской, индийской. Российская цивилизация
возникла позднее и западноевропейской цивилизации и, что существенно,
восприняла античное культурное наследие не непосредственно
через Римскую империю, а через Византию. В результ
ате она изначально оказалась "зажатой" между двумя более
зрелыми и во многом полярными цивилизационными образованиями
- Западом и Востоком, будучи вынужденной взаимодействов
ать с ними обоими.
Углубленный социокультурный анализ свидетельствует о
том, что, несмотря на отдельные черты сходства, российская цивилиз
ация существенно отличается как от восточных, так и от зап
адной цивилизаций, не принадлежа всецело ни Востоку, ни Западу,
что сознавали как "западники", так и "самобытники". А.А. Кар
а-Мурза отмечает в связи с этим, что "в русской западнической
мысли понятия "азиатчина", "китайщина" и т.п. несут скорее мет
афорический смысл и являются не столько маркерами принадлежности
к Востоку, сколько образными заменителями понятий
"варварства" и "нового варварства". Равным образом, терминология
"объевропеивания", "вестернизации" и пр. в дискурсе самобытников
также вовсе не несет смысла, атрибутирующего те или
иные русские общественные явления непосредственно реальному
Западу. Скорее, это - маркеры "псевдо-Запада в России", того же
варварства, одичания и деградации (об этом же свидетельствуют
и популярные в русском антизападническом лексиконе слова
"обезьянничанье", "попугайство" и т.п.)" [Кара-Мурза 1994. С. 27].
Отличие российской цивилизации как от Запада, так и от
Востока, а также сложные процессы взаимодействия России с зап
адными и восточными цивилизациями признаются многими автор
ами, хотя трактуются по-разному. Приведем лишь некоторые
суждения на этот счет, принадлежащие некоторым крупным зарубежным
ученым и современным отечественным авторам. Так,
А.Дж. Тойнби писал об истории России как истории ее столкновений
то с Западом, то с Востоком [Тойнби 1996. С. 156 - 162].
Ф. Бродель, говоря о России, отмечал, что "она имела единственно
тенденцию организоваться в стороне от Европы, как самостоятельный
мир-экономика со своей собственной сетью связей"
[Бродель 1992. С. 455].
В то же время Бродель характеризовал специфическое геоэкономическое
и геополитическое положение России по отно173
шению к Западной Европе следующим образом: "Мир-экономик
а, построенный в Европе, не распространялся на весь тесный
континент. За границей Польши долгое время оставалось в стороне
Московское государство. Как не согласиться по этому поводу
с Иммануэлем Валлерстайном, который без колебаний помещ
ает его вне сферы Запада, за рамками "Европы европей-
ской", по крайней мере, до начала единоличного правления Петр
а Великого (1689 г.)" [Бродель 1992. С. 453]. Но, с другой стороны:
"Московское государство никогда не было абсолютно закрытым
для европейского мира-экономики, даже до 1555 г., до
завоевания русскими Нарвы, небольшой эстонской гавани на
Балтике, или до 1553 г., даты первого обоснования англичан в
Архангельске. Но открыть окно на Балтику, "воды которой были
на вес золота", позволить новой английской Московской комп
ании (Moscovy Company) открыть дверь в Архангельске... - это
означало принять Европу непосредственно... В таких условиях,
если Россия оставалась наполовину замкнутой в себе, то происходило
это одновременно от громадности, которая ее подавляла,
от ее еще недостаточного населения, от ее умеренного интереса
к Западу, от многотрудного и без конца возобновляющегося
установления ее внутреннего равновесия, а вовсе не потому,
что она будто бы была отрезана от Европы или враждебна обмен
ам. Русский опыт - это, несомненно, в какой-то мере опыт
Японии, но с той большой разницей, что последняя после 1638 г.
закрылась для мировой экономики сама, посредством политического
решения" (курсив мой. - В. П.) [Бродель 1992. С. 454 - 455].
Важно подчеркнуть, что, согласно Броделю, положение России
как мир-экономики и как цивилизации, в том числе по отношению
к Западу, не было постоянным и менялось в ходе ее развития.
Таким образом, вопреки точке зрения многих западных и
отечественных авторов, характер и положение российской цивилиз
ации рассматриваются здесь не как раз и навсегда заданные,
а как весьма динамичные, изменяющиеся. И это, как представляется,
является важнейшей особенностью российской цивилиз
ации как таковой.
Согласно Э.С. Кульпину, система доминирующих ценностей
российской цивилизации и российского суперэтноса существенно
отличается от системы ценностей как западноевропейской, так и
классической дальневосточной (китайской) цивилизаций: "В Зап
адной Европе Труд вошел в число основных ценностей в ходе
интенсивного наступления на природу и демографического роста
во время процесса, названного Марком Блоком Великой распашкой
XI - XIII вв. В ходе аналогичной Великой русской распашки
XIV - XV вв. так не случилось. А при последовавшем после расп
ашки резком возвышении роли Государства труд стал Служением.
Частная собственность при всевластии государства не стал
а священной, а Закон - "превыше короля". Эквивалент (Эквив
алентный обмен) при низкой значимости Труда и высокой Госуд
арства, огромных расстояниях и плохих коммуникациях, в ситу-
ации, когда инфраструктуру поддерживало не общество, но госуд
арство, не мог стать ценностью первого порядка. В то же время
и основные ценности Дальнего Востока не стали таковыми в России,
поскольку они находились в жестком противостоянии с ценностью-вектором
- Развитием. Государство, естественно, опиралось
на Порядок, но он был санкционирован не обществом -
Традициями и Прошлым знанием, но Государством. Прошлого
знания, сконцентрированного в книгах древних, постоянно изучаемых
и дополняемых, подобных тем, что были в Китае, в России
не было и не случайно. Прошлого знания, одного на все века и
случаи жизни, при необходимости Развития, т.е. перемен, в
принципе быть не могло. Значимость Традиций не могла быть
столь высокой, как на Дальнем Востоке, где общество находило
"рецепты" решения проблем, а государство лишь закрепляло их,
делало обязательными. В России государство решало, как жить,
а общество соглашалось с решениями с большей или меньшей
охотой" [Кульпин 1995. С. 161].
А.С. Панарин вслед за русскими философами-евразийцами в
своих работах подробно развивал положение об особой, "евразийской"
природе российской цивилизации. Подчеркивая специфику
России как цивилизации, он, в частности, отмечал: "Ведь
речь идет о специфическом типе цивилизации, раскинувшейся на
просторах Евразии и не являющейся ни собственно славянской
(панславизм здесь, следовательно, не годится), ни исключительно
православной, ни европейской или азиатской. Попытки сделать
ее чисто восточной были - и они приводили к застою и вырождению,
причем столь быстро, что прибегать к "перестройке" приходилось
уже в третьем-четвертом поколении, считая от основателей
деспотий (будь то Иван IV или большевики). Были и попытки
сделать ее либерально-европейской - распад и деморализ
ация наступали несравненно быстрее, чем в первом случае, и
опять-таки кончались деспотией. В нормальном же случае Россия
никогда не выступала как чисто восточная деспотия с характерным
для нее тотальным государственным регламентированием
общественной жизни и стремлением к униформизму. Такую
экстремальную модель удалось осуществить лишь большевик
ам - ценой гибели России" [Панарин 1995 I. С. 145].
Особый взгляд на цивилизационную природу России, в частности,
на "евразийскую модель", просматривается в работах
В.Л. Цымбурского, который в своем анализе во многом исходит
из принципов геополитики: "Из написанного уже должно быть
ясно мое отношение к неоевразийским попыткам моделировать
Россию будущего как одновременно "великое славянское" и "великое
мусульманское" государство. Если бы мы могли быть уверены
в сохранении за Россией статуса "цивилизации высокой
культуры", то ответ на эти декларации должен бы быть следующим.
До тех пор пока геополитический и вообще цивилизационный
фокус России лежит в западной части материка, Россия разделяет
и будет разделять общую склонность цивилизаций этого
ареала - полагать вполне "своей" лишь одну религию, независимо
от того, находится ли эта религия в центре духовной жизни
общества или лишь служит модификатором тона, задаваемого
некой формально секулярной идеологией. В этом положении
ничего не изменит государственная установка на веротерпимость
и даже официально утверждаемая поддержка всех "традиционных
религий" российских территорий... Пока же подчеркну
лишь: органической частью разрабатываемой мною геополитической
модели является неприятие формулы "Россия - Евразия"
при последовательной трактовке Евразии в качестве того исторического
и этнографического фона, над которым Россия поднял
ась 500 лет назад и с которым она рискует, как некая "евразийск
ая Атлантида", по своем расточении слиться вновь" [Цымбурский
1996 II. С. 169 - 170]. Развивая свою концепцию россий-
ской цивилизации как своего рода "острова", отделенного в геополитическом
отношении от всех других цивилизаций,
В.Л. Цымбурский, в частности, пишет: "Вообще-то любая цивилиз
ация утверждает свою маркированность перед "варварским"
или "полуварварским" соседством - и в определенных драматических
условиях может приходить к "островному" самосознанию.
Но цивилизация России - "островитянская" по преимуществу
- именно тем, что "континентальное островитянство" здесь
древнее надстраиваемой над ним цивилизации и подсказывает
этой цивилизации ее семиотику. Провозглашай себя Россия хоть
"Европой", хоть "Евразией" - ей не избыть происхождения от
"финской Руси", от "острова русов": она - все тот же "остров",
только передавший свою идентичность Московскому царству...
и разросшийся до Камчатки" [Цымбурский 1997. С. 49 - 50].
В концепции Цымбурского российская цивилизация, по сути дел
а, не эволюционирует, а лишь расширяется или сужается в простр
анстве, оставаясь, в отличие от всех других цивилизаций,
"вечным островом", разросшимся "островом русов", противостоящим
и Европе, и Азии.
Б.Г. Капустин видит специфику российской цивилизации в ее
разнородности, наличии в ее составе различных нормативных систем,
пришедших с Запада и Востока: "Основание российской цивилиз
ации иное, чем западной. В качестве его не выступает универс
альный и автономный нормативный порядок того же типа,
как в Европе. Объяснение этому следует искать не в "мистике"
русской души, не в генотипе нашей общины, не в догматике, обрядности,
византийском происхождении русской православной
церкви, а в конкретных исторических обстоятельствах формиров
ания российской цивилизации, сложившихся в ходе ее развития.
Эти обстоятельства состоят прежде всего в том, что та социальн
ая ткань, то многообразие народов, из которого она сформиров
алась, заключали в себе различные нормативные системы, не
способные к самопроизвольному сращиванию, конвергенции,
синтезу в универсальном для евразийского ареала единстве" [Капустин
1994. С. 29]. При этом вслед за Г.В. Флоровским Б.Г. Капустин
обращает внимание на важную особенность российской
цивилизации, состоящую в том, что "в народно-государственном
теле России имеются островки и оазисы и Европы и Азии", существующие
не в качестве "колониальных придатков", но как "живые
члены единого тела" [Флоровский 1991. С. 206 - 207].
В то же время существует и точка зрения, согласно которой
российская цивилизация имеет переходный, промежуточный хар
актер между западными и восточными цивилизациями, при котором
синтез Запада и Востока, либерализма и традиционности
осуществляется не позитивным, укрепляющим цивилизацию обр
азом, а негативным, ослабляющим ее путем. Так, согласно
А.С. Ахиезеру, российская цивилизация находится в пограничном,
промежуточном состоянии между двумя мощными "суперцивилиз
ационными" образованиями - "традиционной" и "либер
альной" суперцивилизациями, причем Россия, выйдя за рамки
традиционализма, оказалась не в состоянии перейти к "либеральной"
цивилизации [Ахиезер 1994 I. С. 17 - 20].
Более подробно и основательно концепцию промежуточности
и "дурного синтеза" Запада и Востока в рамках российской
цивилизации развивает А.А. Кара-Мурза, который пишет о России
как цивилизационном пространстве повышенного риска:
"Для меня несомненно, что эта принадлежность к пространству
повышенного риска во многом связана с пограничным положением
России между Востоком и Западом. Здесь, на историческом
перекрестке цивилизаций, как бы сталкиваются два типа со177
циальности - "индивидуально-продуктивный", характерный для
(условно говоря) "Запада", и "корпоративно-распределительный",
типичный для традиционных цивилизаций "Востока". Россия
попадает в эту зону кросскультурного взаимодействия, как
между молотом и наковальней, и на протяжении всей своей истории
потенциально (а часто и актуально - в наши дни, например)
становится зоной "дурного синтеза" между Западом и Востоком"
[Кара-Мурза 1996. С. 27]. Приведя многочисленные выск
азывания различных по взглядам русских мыслителей, подтвержд
ающие тезис о "дурном синтезе" Запада и Востока,
А.А. Кара-Мурза далее пишет: "Корпоративно-распределительн
ая доминанта русской традиционности (русская азиатчина) постоянно
"облучается" продуктивно-индивидуалистической культурой
Запада, испытывает искушение слиться с Европой и в результ
ате подвержена периодической атомизации, развалу. Но
эти "атомизированные индивиды" не связываются продуктивной
- вещной и гражданской - связью, а превращаются в люмпенов,
"перекати-поле", остаются по сути элементами прежней
распределительной (но уже не корпоративно-распределительной,
а хаотизированной) системы. В итоге Россия, постоянно
вроде бы выбирая между Западом и Востоком, грозит превратиться,
по Гоголю, в "ни то, ни се, а черт знает что"" [КараМурз
а 1996. С. 28]. Здесь, кроме прочего, важна констатация периодичности,
т.е. по сути волнообразности процесса атомизации
общества, которому противостоит также периодическая его
"социализация", часто насильственная и воспроизводящая архаичные,
традиционные стороны общественного и государственного
устройства (подробнее об этом речь пойдет ниже).
На сходном в некоторых отношениях положении о "промежуточности"
как причине слабости цивилизационных оснований
в России основывал свой анализ и А.С. Панарин, который пришел,
однако, к несколько иным выводам: "Наряду с этим имеется,
на наш взгляд, и еще одна общая причина слабости цивилизационных
оснований в России. Она касается ее промежуточного
цивилизационного положения между Востоком и Западом, Севером
и Югом. С этим связана отмеченная Достоевским "широта"
и "универсальность" русского национального духа... Этот протеизм
русской культуры, ее готовность перевоплощаться, осваив
ать иные культурные модели, делая их своими, бесспорно связан
а с промежуточным цивилизационным положением России.
Соседствуя с разными цивилизациями, воплощая и примиряя гетерогенные
культурные начала, нельзя сохранять ортодоксальность
и герметичность духа: приходится быть открытым. Обо178
ротной стороной этой открытости является хрупкость и проблем
атичность норм, готовность их сменить, нередко на противоположные.
Русскому народу приходилось решать задачи, требующие
особой стратегии. Цивилизационная промежуточность требов
ала универсалистской восприимчивости, тяготы пространства
и времени, истории и географии требовали нередко предельной
мобилизации духа, способного справиться и с вызовами сурового
климата и с вызовами воинственных соседей" [Панарин 1995 I.
С. 27 - 28].
При этом А.С. Панарин справедливо указывал на наличие
своеобразных ритмов или циклов ориентации России то на Зап
ад, то на Восток, что является еще одним проявлением волнообр
азности, присущей российской модернизации и истории России в
целом: "Поэтому русский протеизм - готовность к культурному
перевоплощенчеству носил не соглашательско-эклектический
характер, а циклически-прерывный. Российская культурная история
включает циклы, фазами которых выступают то решительн
ая вестернизация, то не менее решительная ориентализация
страны. Пресловутая цивилизационная промежуточность никогд
а не выступала как ироническая отстраненность от крайностей,
как стратегия середины. Середина не являлась точкой устой-
чивого равновесия, поэтому с нее страна непременно сходила то
"влево", в сторону Запада, то "вправо", в сторону Востока" [Пан
арин 1995 I. С. 28].
Важно также отметить, что огромную роль в развитии российской
цивилизации и процессах ее модернизации играют природно-клим
атические условия. Россия относится к числу самых
холодных стран в мире с усредненной общегодовой температурой
-5,5 град. C, более 2/3 ее пространства - это северные и приравненные
к ним территории, расположенные выше 65 параллели,
по площади эффективных территорий Россия уступает Австралии,
Бразилии, Китаю, США [Олейников 1997]. Из-за огромной
территории и чрезвычайно холодного климата Россия даже сей-
час, в конце XX - начале XXI века, потребляет лишь 40% действительно
необходимой ей энергии и по этому показателю находится
в конце первой сотни из 152 стран мира, имеющих население
свыше 1 млн человек каждая [Клименко 1997. С. 63]. Все это
безусловно оказывает существенное воздействие на ход процесса
модернизации, усложняет траекторию движения к современному
обществу и устойчивому развитию, определяя многие из особенностей
модернизационного процесса [Олейников 1997], в частности,
необычайную длительность, специфическую роль госуд
арства и т.п.
В целом, при всем многообразии суждений о природе россий-
ской цивилизации, большинство исследователей согласны с тем,
что она имеет особый, промежуточный, отличающийся и от Восток
а, и от Запада характер, - только одни авторы рассматривают
это как достоинство и сильную сторону российской цивилизации,
а другие - как слабую. На наш взгляд, тезис об особом, промежуточном
характере российской цивилизации следует дополнить
положением о замедленности (по сравнению с другими современными
ей цивилизациями) формирования общей для российского
суперэтноса системы доминирующих ценностей, а также медленном
преодолении социокультурного раскола, о котором шла
речь выше. Что касается замедленного формирования и недостаточной
проявленности системы ценностей российской цивилизации,
то они подтверждаются как историческим анализом, так и
современными эмпирическими исследованиями.
Так, исторический анализ показывает, что, в отличие от Зап
адной Европы, где общая, разделяемая большинством населения
система ценностей, базирующаяся на высшем значении Личности,
в основном сложилась сразу после "великой распашки"
XI - XIII вв. (в число основных ценностей при этом вошел Труд,
что повлекло за собой возвышение ценностей Частной собственности,
Эквивалентного обмена, защищаемого Законом -
развитой юридической системой, защищающей права личности),
и в отличие от стран Востока с высшими ценностями Государств
а, Мира в душе и в обществе, Порядка и Ритуала [Кульпин
1995. С. 137 - 151], в России устойчивая и непротиворечивая систем
а ценностей, разделяемых большинством населения, не сформиров
алась до конца ни при Иване Грозном, ни при Петре I, ни в
конце XIX - начале XX в.
В широкой русской (и российской) душе уживаются ценности
Служения Государству и одновременно - неприятие этого Госуд
арства, стремление к анархии или бегству от него на окраины;
мечта о вожделенном Порядке (в соответствии с рефреном знаменитого
стихотворения А.К. Толстого "Земля у нас богата, Порядк
а в ней лишь нет") и одновременно - ощущение невозможности
и невыносимости этого самого Порядка; стремление "раствориться"
в массе, в общине и одновременно - выраженная атомиз
ация индивидов, отсутствие органичного коллективизма; стремление
"оставить все как есть", ничего не меняя, и одновременно -
восприимчивость к новому и т.п. В итоге все эти противоречащие
друг другу ценности и установки сталкиваются между собой, причем
не только у разных людей, разных этносов, но и у одного и
того же человека, а процесс формирования системы ценностей,
общей для большинства российского суперэтноса, оказывается
чрезвычайно замедленным и растянутым во времени. В свою
очередь, эта растянутость во времени непосредственно связана с
растянувшимся на многие века процессом внешней аграрной и
позднее индустриальной колонизации в России, которому нет
аналогов в истории развития других цивилизаций [Кульпин, Пантин
1993] и который нередко упускают из виду, рассуждая о специфике
российской цивилизации.
В России после великой распашки XIV - XV вв. и связанного с
ней образования единого централизованного государства возобл
адала стратегия экстенсивного развития, проявлявшаяся в виде
внешней колонизации. В результате завоевания в середине XVI в.
Казанского и Астраханского ханств, а также последовавшей колониз
ации Поволжья огромная Волго-Уральская историко-этногр
афическая область, развивавшаяся до той поры во многом самостоятельно
и претендовавшая на роль второго центра кристаллиз
ации российского суперэтноса, оказалась тесно связанной с
Северо-Восточной и Северо-Западной Русью, ставшей основным
центром кристаллизации российского суперэтноса. Волго-Уральский
регион как центр образования суперэтноса потерял свою самостоятельность,
а происходившие в нем процессы формирования
собственной системы ценностей и мировоззрения оказались
существенно деформированы. Произошла ломка традиционных
для этносов, населявших Волго-Уральский регион, ценностей
вместе с разрушением ряда прежних технологий и способов хозяйствов
ания. В известном смысле сходные процессы повторялись
при каждом новом шаге внешней колонизации - будь то завоев
ание Сибири, Прибалтики, Кавказа, Средней Азии и т.д.
В результате различные, подчас противоположные ценности
перемешивались и трансформировались, не образуя при этом целостной
системы. Нечто подобное происходило и с переселенцами
из Центральной России, попадавшими в новые природные и
социальные условия, новую этническую среду. В процессе этой
ломки значение Личности как ценности резко уменьшилось, ее
права, и прежде всего право частной собственности, были не просто
ограничены, они почти потеряли свое значение. По существу,
после Ивана Грозного правом частной собственности (как, впрочем,
и правом на самую жизнь) не обладали ни бояре, ни дворяне,
ни крестьяне, ни посадские люди: все принадлежало царю-самодержцу,
который "жаловал" за службу землей, крестьянами,
льготами и т.п., казнил или миловал, олицетворяя в себе всю огромную
и многоязычную "Русскую землю". Соответственно резко
возросло значение ценности Государства, которое стало
главной и самодовлеющей ценностью; основанием для этого кроме
всего прочего стал тот факт, что именно государство обеспечив
ало непрерывный процесс внешней колонизации, прежде всего
путем активной внешней политики и все новых завоеваний.
Труд стал Служением государству, выражавшимся в многочисленных
и тяжелых для большинства населения повинностях, место
Свободы заняла так называемая вольница, рассматриваемая
прежде всего как возможность убежать от тяжелой десницы госуд
арства на окраины (возможность для такого бегства предост
авляла все та же внешняя колонизация, освоение новых земель).
При этом, в отличие от Западной Европы, где крестьяне
бежали от своих господ в города и становились там свободными,
в России свобода убежавших была довольно кратковременной -
государство очень скоро добиралось до населения на окраинах, и
единственным способом сохранить свою вольность было бежать
дальше. Отсюда возникала своего рода компенсация всемогуществ
а государства, проявлявшаяся как стремление к анархии и беспорядку.
Это выявили, в частности, период Смуты начала XVII в., период
социальных потрясений, которым подверглась Россия в нач
але XX в., и современный "посткоммунистический" период, на
протяжении которых особенно отчетливым становилось столкновение
самых различных ценностей и представлений о личности,
государстве, порядке, справедливости, развитии. Между тем,
цивилизация, суперэтнос, наконец, государство не могут устой-
чиво существовать и развиваться без согласия большинства
общества по поводу основных, наиболее важных ценностей.
Отсюда - внутрицивилизационные и межэтнические разломы,
которые потрясали Россию в конце XIX - начале XX в. и вновь
в конце XX в.
Возникла парадоксальная ситуация: российская цивилизация
и российский суперэтнос в основном как будто бы сформировались
уже к XVI - XVII вв., т.е. к тому времени, когда началась модерниз
ация традиционного российского общества, в то время как
общая для большинства жителей России система ценностей не
сформировалась и по сию пору. На наш взгляд, эта необычайная
замедленность, растянутость во времени формирования общей
системы ценностей является слабым местом российской цивилиз
ации, откуда проистекают и перманентный раскол, и метания на
путях исторического развития, и утопизм вкупе с радикализмом,
присущие мышлению не только широких слоев, но и части интеллигенции,
интеллектуалов. Излишне напоминать, что подобное
состояние в ядерный век и в эпоху постиндустриального об182
щества чревато тем, что российская цивилизация может быть
раздавлена более зрелыми и внутренне консолидированными цивилиз
ациями Запада и Востока.
На цивилизационную незрелость, молодость России указывали
многие крупные мыслители, причем некоторые из них видели
в ней своеобразное преимущество. Даже П.Я.Чаадаев, сказавший
немало горьких слов об отечественной истории и культуре, пис
ал, что, несмотря на нашу отсталость от других народов и даже
благодаря ей, "мы пойдем вперед и пойдем скорее других, потому
что пришли позднее их, потому что мы имеем весь их опыт и
весь труд веков, предшествовавших нам" [Чаадаев 1989. С. 379].
Представления об относительной исторической молодости России
как о ее преимуществе были не чужды и Н.Я. Данилевскому,
писавшему о "молодости, недавности вступления на поприще исторической
деятельности" славян, которые призваны превзойти
романо-германские народы в сфере политики и культуры [Данилевский
1991. С. 493 - 494]. Позже подобные идеи во многом легли
в основу идеологии перегоняющей, а по сути - догоняющей
модернизации.
Однако идеи о преимуществах цивилизационной молодости в
целом не оправдались, и прежде всего из-за цивилизационной неустойчивости
традиционного общества в России. Как справедливо
пишет В.Г. Хорос, "мировой (в том числе российский) опыт
свидетельствует об обратном: чем более сложившейся, развитой
является добуржуазная цивилизация, тем больше у нее возможностей
- при прочих равных условиях - преодолеть переходный
период к модернизации" [Хорос 1993 I. С. 106]. Опыт многих
стран показывает, что чем более цивилизационно зрелым является
традиционное общество, тем успешнее происходит его модерниз
ация. В качестве примера можно привести Японию, страны
Юго-Восточной Азии, Китай. К сожалению, в России дело обстоит
иначе: традиционное общество оказалось не преобразованным,
а сломанным, историческая преемственность была нарушен
а, и это роковым образом сказалось на всем модернизационном
процессе. Распавшуюся "связь времен" необычайно трудно восст
ановить, и это приводит к метаниям, шараханиям, потере ориентиров
у многих людей, общество никак не может достигнуть
согласия по самым основным вопросам.
На это накладываются и межпоколенческие различия, выраст
ающие в результате слома традиций в острые конфликты и
противоречия. Проблема "отцов" и "детей" остро стояла в российском
обществе и прежде, но именно в современной России социокультурный
разрыв между поколениями достигает критиче183
ской величины, представители разных поколений во многом
ориентированы на разные ценности, и коммуникация между ними
существенно затруднена. Об этом свидетельствуют, в частности,
данные репрезентативных всероссийских опросов, проведенных
Фондом "Общественное мнение". Так, в 1994 г. 57% молодых
людей в возрасте от 16 до 25 лет считали, что Россия может
ориентироваться и на западные, и на традиционные русские
ценности и стандарты жизни, в то время как среди представителей
среднего поколения в возрасте от 36 до 45 лет таковых было
лишь 46% и еще меньше - 27% - среди представителей поколения
старше 55 лет. Доля же людей, считающих, что Россия
должна ориентироваться преимущественно на традиционные
русские ценности и стандарты жизни, составляла в этих возрастных
группах соответственно 32%, 47% и 63%. Столь же заметные
межпоколенческие различия наблюдались и в предпочтении
ряда важных ценностей - символов достойной, счастливой жизни
(список насчитывал 22 понятия, причем можно было выбрать
ограниченное их число). Так, предпочтение ценности Труда отд
али 45% молодых людей в возрасте от 16 до 25 лет, 62% людей
в возрасте от 36 до 45 лет и 61% в возрасте старше 55 лет; ценности
Свободы - соответственно 59%, 46% и 36%; ценности Собственности
- 46%, 43% и 26%; ценности Индивидуализма - 17%,
9% и 5%. Разумеется, существует и область согласия в ценностных
и других ориентациях между представителями различных
поколений российского общества; однако опасность, как предст
авляется, состоит в том, что в результате не эволюционного,
а прерывисто-скачкообразного развития "трещины" между
разными демографическими и социальными группами могут
расшириться.
В результате возникает ситуация, о которой писал В.Е. Кемеров:
"Россия 90-х гг. нашего столетия, вступив на путь реформации,
оказывается перед своеобразным парадоксом. Она стремится
включиться в постсовременный мир, отказывающийся от одномерных
представлений об индустриальном, экономическом,
техническом и научном развитии человечества. Вместе с тем, она
не может опереться на твердую почву социальных и культурных
форм, воспроизводящих общественную систему, т.е. на надежную
связанность ее элементов во времени и пространстве, элемент
арную согласуемость действий и помыслов людей в их повседневной
жизни" [Кемеров 1996. С. 213]. В итоге разрыв с традицией,
вместо того чтобы продвинуть российское общество к
более зрелому состоянию, обрек его на длительную, затянувшуюся
незрелость, на отсутствие "элементарной согласуемости дей-
ствий и помыслов людей в их повседневной жизни", т.е. в значительной
мере на стихийное, не предвиденное ни элитой, ни большинством
общества развитие.
С других позиций об элементах незрелости русского обществ
а, российской цивилизации, проявляющейся, в частности, в расколе
на западников и славянофилов, писал Н.А. Бердяев: "Русское
самосознание не может быть ни славянофильским, ни зап
адническим, так как обе эти формы означают несовершеннолетие
русского народа, его незрелость для жизни мировой, для
мировой роли" [Бердяев 1918. С. 23]. Как мы знаем, эта "незрелость"
в виде раскола на западников и почвенников продолжает
существовать и воспроизводиться в современной России. На другие
проявления недостаточной зрелости российского общества
указывал Н.О. Лосский: это и недооценка материальной культуры
в целом, и невыработанность образцов и образов внешней
деятельности, и отсутствие личностных форм самоотчета и самоогр
аничения, и слабость внутренних норм, дисциплинирующих
индивидуальный характер: "Недостаток внимания к средней
области культуры, какие бы оправдывающие обстоятельства
мы ни находили, есть все же отрицательная сторона русской
жизни" [Лосский 1991. С. 333]. При этом Лосский отмечал связь
между недооформленностью индивидуальных качеств людей,
неразвитостью средств удовлетворения элементарных житей-
ских потребностей и неопределенной широтой ценностных ориент
аций. Последнее обстоятельство, как представляется, является
весьма важным, оно в какой-то мере проясняет причины неоформленности
единой системы ценностей, разделяемых большинством
россиян.
Недостаточная оформленность и противоречивость общей
системы наиболее важных, доминирующих в сознании ценностей,
характерная для современной России, выявляется целым рядом
эмпирических исследований, проведенных за последнее десятилетие,
в том числе социологическими исследованиями Фонда
"Общественное мнение", в которых на стадии формирования анкеты
непосредственно участвовал автор [Клямкин и др. 1994;
Клямкин 1994]. Так, из данных репрезентативного всероссийского
опроса, проведенного Фондом "Общественное мнение" в середине
1990-х годов, можно сделать вывод о том, что система доминирующих
ценностей у большинства россиян находится в переходном,
промежуточном состоянии, включающем сочетание
советских, традиционных русских и современных либерально-правовых
ценностей. Характерно, что десятью наиболее популярными
словами-ценностями - символами достойной, счастливой жиз185
ни в 1994 г. в порядке убывания были Семья (эту ценность назвали
75% опрошенных; респонденты могли выбрать ограниченное
число ценностей из 22 ценностей, составивших список), Безопасность
(67%), Совесть (60%), Порядок (57%), Труд (57%), Права
человека (56%), Деньги (54%), Законность (54%), Свобода (47%),
Духовность (41%). Остальные 12 ценностей расположились в
следующем порядке: Собственность (37%), Гуманизм (28%),
Равенство (25%), Демократия (21%), Патриотизм (19%), Призв
ание (19%), Интернационализм (11%), Индивидуализм (9%),
Коллективизм (9%), Воля, вольница (8%), Рациональность (8%),
Соборность (4%).
Анализируя первую десятку наиболее значимых для россиян
ценностей - символов достойной, счастливой жизни, можно
прийти к следующим выводам. Если отвлечься от такой важнейшей
общечеловеческой ценности, как Семья, и таких ценностей,
связанных с проблемой выживания, как Безопасность и
Порядок, окажется, что наиболее важными для большинства
россиян являются традиционные русские ценности - Совесть и
Духовность (понимаемые, как показывают наши исследования,
чаще всего именно в традиционном, надправовом смысле), Труд
(как ценность советского образа жизни) и такие ценности современного
либерального общества, как Права человека, Деньги,
Законность, Свобода. Само по себе сочетание традиционных
и современных ценностей естественно и необходимо для
развития и поддержания стабильности модернизирующегося
социума. Однако, как показывает анализ, эти ценности и их
"блоки" не образуют единой непротиворечивой системы, неизбежно
сталкиваясь друг с другом (например, такие ценности,
как Совесть и Деньги, Совесть и Законность или Порядок и
Свобода).
Основываясь на результатах этих и других исследований
Фонда "Общественное мнение", можно сделать следующие выводы.
Рядовой "среднестатистический" человек в современной
России по своим ценностным ориентациям предстает прежде всего
деидеологизированным прагматиком, находящимся в сложной
переходной ситуации и пытающимся сочетать самые различные
ценности. В сознании современного россиянина процесс трансформ
ации ценностей, характерных для советской эпохи, зашел
достаточно далеко, но при этом многие из прежних ценностей не
исчезли, а оказались отодвинутыми на второй план и пребывающими
в латентном состоянии. Отсюда напрашивается вывод, что
при определенных условиях эти "советские" ценности могут снов
а актуализироваться и в измененном, преобразованном виде на186
чать играть более важную роль. На первый план в конце 1990 -
начале 2000-х годов вышли те деидеологизированные ценности,
которые не столько связаны с устойчивыми нормами и принцип
ами поведения в стабильном обществе, сколько являются отражением
самых острых, кричащих проблем современной России.
Многие наиболее важные для большинства россиян ценности при
этом становятся как бы индикаторами неблагополучия в тех или
иных областях жизни. Так, высокая ценность Семьи в определенной
мере связана с происходящими деструктивными изменениями
в сфере семейных отношений (и в то же время подчеркивает
значимость семьи как последней надежды и опоры для человека
в нынешней ситуации, когда все другие основания жизненного
благополучия оказываются ненадежными), высокая ценность
Порядка - с отсутствием гарантий безопасного существования и
понятных, приемлемых для большинства населения "правил игры",
высокая ценность Денег - с бросающимся в глаза разрывом
между обретенной потребительской свободой и отсутствием навыков
и средств реализации основной массой населения своих
экономических прав и свобод, высокая ценность Прав человека -
с вопиющей необеспеченностью этих прав институтами новой
российской государственности и т.п. Разумеется, это лишь одна
сторона медали, есть и другая, связанная с более глубокими психологическими
механизмами освоения новых ценностей и трансформ
ации старых.
В целом процесс трансформации системы ценностей россиян
находится в самом разгаре, причем основные особенности этого
процесса состоят в следующем. Во-первых, ключевые ценности
западного общества активно усваиваются преимущественно
представителями элитообразующих групп, как правило, нарушая
ценностное единство как "политического класса" России, так и
всего российского общества. А во-вторых, в постсоветской России
практически каждый гражданин пребывает в состоянии неопределенности
и вариативности выбора между различными напр
авлениями трансформации прежней советской системы ценностей;
важнейшими из этих направлений являются русский традицион
ализм, радикальный советский традиционализм, умеренное
("патриотическое") западничество, радикальный западнический
либерализм и люмпенизированный потребительский эгоизм.
В связи с этим приходится констатировать не только незавершенность
процесса формирования единой непротиворечивой системы
ценностей современного российского общества, но и симптомы
углубляющегося разложения системы ценностей, существов
авшей прежде, ее распадения на конфликтующие друг с дру187
гом ценности и ценностные блоки. При этом конфликты ценностей
наблюдаются не только между различными профессиональными
и социально-демографическими группами, но и внутри основных
социальных групп российского общества. Ни одна из
этих групп пока что не является однородной в отношении ценностных
ориентаций, которые часто выглядят непоследовательными
и противоречивыми.
Вместе с тем, есть основания говорить о том, что процесс
трансформации базовых ценностей в российском обществе протек
ает весьма интенсивно и сопровождается выработкой ценностных
блоков; некоторые из этих блоков при благоприятном развитии
событий могут, по-видимому, стать "ядром" новой, более
современной и органичной системы ценностей (см.: [Человек в
переходном обществе 1998. С. 3 - 33]).
Общий итог исследований, проведенных Центром исследования
ценностей при Институте философии РАН в 1990 г. и
1993 - 1995 гг. под руководством Н.И. Лапина, сформулирован автор
ами следующим образом: "Есть основания заключить: ныне
ценностное сознание россиян находится отнюдь не в начале, а
примерно в середине движения к модернистской системе ценностей
или уже во второй половине этого пути. Такова главная тенденция-
аттрактор, втягивающая российское общество в социокультурную
реформацию" [Лапин и др. 1996. С. 72]. Этот, казалось
бы, оптимистический вывод, однако, в целом подтверждает
положение о несформированности единой и непротиворечивой
системы ценностей, которую разделяло бы большинство россий-
ского общества. Российское общество сегодня действительно находится
в середине или во второй половине пути к восприятию
модернистской системы ценностей в том или ином ее виде; но это
означает, что в нем нет ни целостной системы традиционных
ценностей, ни целостной системы ценностей современного обществ
а. И это во многом определяет особенности нынешнего этапа
модернизации России.
К сходным выводам пришли и авторы фундаментального
исследования "Ментальность россиян", основанного на сопост
авлении и анализе данных детальных опросов, посвященных
ценностям населения России, проведенных в 1993 и 1995 гг.
Авторы этого исследования, в частности, пишут: "Полученные
результаты свидетельствуют, что процесс трансформации идей-
ной базы российского общества еще не закончен. Похоже, что
в массовом сознании россиян формируется специфическая ценностн
ая парадигма, обусловливающая своеобразное отношение
к миру и к себе. В настоящее время население России продолжа188
ет уточнять состав и структуру взаимосвязей ведущих ценностей,
опираясь на которые оно надеется достичь если не благополучия,
то индивидуального выживания и модернизации обществ
а... Незавершенность процесса формирования ценностносмыслового
ядра системы ценностей подтверждается и другими
исследованиями, отмечающими, например, в последнее время
смену тенденции к увеличению распространенности ценности
"свобода" на противоположную тенденцию" [Ментальность
россиян 1997. С. 71].
Еще один важный вывод, к которому пришли авторы этого
исследования, состоит в том, что среди наиболее значимых ценностей
российского населения отчетливо выделяются две группы
взаимосвязанных ценностей: кластер традиционных ценностей
(таких, как Семья, Дом, Мир) и кластер ценностей модернизации
(таких, как Профессионализм, Законность, Прогресс), причем
состав этих кластеров изменился всего за два года [Ментальность
россиян 1997. С. 66 - 70]. Наличие этих кластеров в совокупности
преобладающих в сознании россиян ценностей, являющихся своего
рода двумя центрами притяжения, само по себе говорит о несформиров
анности и переходном характере системы ценностей
граждан современной России. Для понимания специфики второго,
модернистского комплекса ценностей у россиян весьма интересен
следующий вывод авторов исследования: "...в то время,
как согласно философско-публицистическим работам ключевыми
для понимания ценностей западной культуры словами являются
слова "индивидуализм" и "прогресс", второй кластер ценностной
сферы россиян ориентирован скорее на модернизацию
экономики и общества через профессиональное служение, чем
на раскрепощение личности. Не исключено, что выявленные
особенности второго кластера могут являться ключом к пониманию
специфики ценностной сферы россиян в целом" [Ментальность
россиян 1997. С. 70].
С рассматриваемой точки зрения, становятся более понятными
и те особенности российской модернизации, о которых
шла речь выше. Растянутость во времени и незавершенность
процесса модернизации в России непосредственно связаны с нез
авершенностью формирования системы ценностей российского
суперэтноса, поскольку эта несформированность определяет непоследов
ательность и противоречивость всех попыток модерниз
ации как в самом стане модернизаторов, так и среди широких
слоев населения. В этом плане Китай и страны Юго-Восточной
Азии находятся в существенно лучшем положении: несмотря на
то что модернизация здесь началась гораздо позже, чем в Рос189
сии, наличие общей для подавляющего большинства населения
системы ценностей (как правило, основанной на конфуцианстве)
существенно облегчает как определение конкретных задач модерниз
ации, так и их решение с участием практически всего населения.
Как правило, здесь не возникает неразрешимых споров
о том, нужна модернизация или нет, каковы должны быть ее основные
направления, какими средствами ее осуществлять и т.п.,
что характерно для российского общества, в котором с самого
начала и до сих пор не сложился консенсус даже в отношении
модернизации Петра I (см., например: [Кара-Мурза, Поляков
1994]), не говоря уже о более поздних этапах модернизационного
процесса.
Вместе с тем уникальная роль российского государства, осуществляющего
модернизацию путем "революций сверху", не счит
аясь с потребностями и запросами общества, в конечном счете
также проистекает из незрелости и несформированности системы
базисных ценностей, которые разделяло бы все общество.
В ситуации, когда само общество из-за раздирающих его противоречий,
разнонаправленных ценностей и ориентаций не может
сформировать массовые средние слои, которые стали бы полноценным
субъектом модернизации, государство берет на себя
функции этого субъекта, не считаясь ни с готовностью общества
к данным преобразованиям, ни с его культурными традициями.
Но такого рода модернизация не может быть глубокой и последов
ательной, поскольку она не опирается на достаточно широкие
и активные слои населения. Модернизаторская элита неизбежно
раскалывается вслед за расколом общества, начинается возрождение
антимодернизаторских настроений, и в итоге ценой огромных
усилий Россия после очередного "скачка" довольно быстро
отстает от других государств, развивающихся более последовательно
и опирающихся в процессе модернизации на более прочный
фундамент, нежели желания реформаторов и терпение населения,
с которым государство, преследующее цели собственной
модернизации, часто обходится хуже, чем завоеватели с населением
завоеванной страны.
Итак, государство в России, являясь основным субъектом
(или псевдосубъектом) модернизации, осуществляет ее своими
методами. Но что вынуждает его приступать к ней, если внутренние
импульсы со стороны расколотого общества с различными,
противоречащими друг другу ценностями неизбежно оказыв
аются слабыми и взаимно парализуют друг друга? Такими
внешними импульсами, вынуждающими российское государство
заняться модернизацией, является не столько непосредственное
технологическое, экономическое, политическое, культурное
взаимодействие России с другими странами и цивилизациями,
сколько угроза ослабления позиций России в мире как державы
(крайний случай этой угрозы - военное поражение от других госуд
арств).
Нетрудно проследить, что не только модернизация Петра I
началась после ряда неудач в войнах с Турцией и Швецией и имел
а главной своей целью укрепление военного могущества России,
но и более поздние этапы, или витки, модернизации в той
или иной степени были инициированы политическими и военными
неудачами российского государства. Так, реформы Александр
а I в начале XIX в. были стимулированы неудачами в борьбе с
наполеоновской Францией, великие реформы Александра II -
поражением России в Крымской войне, манифест Николая II о
даровании политических свобод и реформа Столыпина - поражением
в русско-японской войне 1904 г. Победа большевистской
модернизации была во многом связана с затянувшейся и не слишком
удачной для России первой мировой войной, реформы Горб
ачева - с начавшимся военным отставанием СССР от США и
невозможностью победить в войне в Афганистане. Разумеется,
каждый раз речь идет именно о толчке, побуждающем государство
взяться за модернизацию страны, которая имеет свою внутреннюю
логику развития: очень скоро после начала модернизации
к ней подключается значительная часть или большинство обществ
а, и процесс выходит за рамки, предначертанные ему модерниз
аторской группой государственной бюрократии. При этом
процесс "подключения" широких слоев может быть чрезвычай-
но бурным, как это было в 1917 - 1920 гг. или в 1989 - 1991 гг., и
привести к совершенно непредвиденным для инициаторов модерниз
ации последствиям. Однако то обстоятельство, что начинает
модернизацию и определяет ее цели каждый раз именно государство,
неизбежно накладывает отпечаток на весь происходящий в
России модернизационный процесс, свидетельствуя о неготовности
общества к назревающим преобразованиям и запоздалой его
реакции на начавшиеся сдвиги.
Модернизация в России на каждом своем витке в целом развив
ается по общей схеме, которая включает оппозиции "реформы
- контрреформы", "либерализм - закрепощение", "сотрудничество
с Западом - противостояние Западу" и т.п. В итоге можно
говорить о наличии циклов и волн модернизации России, включающих
чередование реформ и контрреформ, которые при всей
своей уникальности имеют нечто общее, воспроизводящееся и
повторяющееся.
4.2. Циклы реформ - контрреформ
как витки российской модернизации
Рассмотренные выше особенности и противоречия модерниз
ационного процесса в России, пожалуй, ни в чем не проявляются
так ярко, как в его волнообразном развитии через циклы реформ
- контрреформ.
Только за последние два века Россия пережила целый ряд
циклов реформ - контрреформ, в ходе которых волны либерализ
ации, усложнения социально-политической системы и попыток
формирования гражданского общества многократно сменялись
волнами подавления прав и свобод широких слоев населения,
усиления государственного контроля во всех областях общественной
жизни, упрощения социально-политической системы и
попыток принудительно сформировать идеологическое, культурное,
политическое единообразие. Вслед за реформами Алекс
андра I следовали контрреформы Николая I, реформы Александр
а II сменялись контрреформами Александра III, после реформ
Витте - Столыпина в качестве реакции на прежнюю стратегию
модернизации последовал "военный коммунизм", за нэпом - сталинский
"великий перелом" и великий террор, за хрущевской
"оттепелью" - "застой" и новые реформы, начатые Горбачевым.
С этой точки зрения, современные реформы в России представляют
собой не итог модернизационного процесса, насчитывающего
в общей сложности не менее трех веков, и не выпадение из
общей логики российской модернизации, а лишь определенную,
хотя и важную фазу, волну модернизационного процесса, за которой
угадывается следующая волна, своеобразная реакция на
нынешнее состояние общества.
В наиболее отчетливом, классическом виде эти циклы российской
модернизации проявляются начиная с эпохи Александр
а I, с первых десятилетий XIX в. Возникает вопрос, почему же
именно с этого времени волнообразное развитие через циклы реформ
- контрреформ становится своего рода императивом российской
модернизации? По-видимому, это объясняется как внутренними,
так и внешними причинами. Внутри самой России это
определялось прежде всего завершением при Екатерине II петровской
волны модернизации, которая во многом сломала прежние
устои традиционного общества и перевела его в принципи-
ально иное, более динамичное состояние, а также обеспечила более
тесную связь России с Западной Европой, главным образом
за счет более сильного влияния на Россию политических и военных
событий, происходивших в Западной и Центральной Европе.
Петровско-екатерининская модернизация также создала условия
для формирования в России не чисто сословного, но в значительной
мере нового, бюрократически-самодержавного государства,
которое начало развиваться по своей собственной, особой логике;
иными словами, "государство-класс" начало превращаться в
"государство-бюрократию" [Пастухов 1994].
За пределами России изменение форм российской модернизации
определялось прежде всего вступлением Англии, а за ней и
других стран Западной Европы в эпоху промышленной революции
и шире - в эпоху индустриального общества, развитие которого
характеризовалось своими особыми закономерностями (нед
аром кондратьевские волны мировой конъюнктуры, о которых
речь шла выше, отчетливо прослеживаются именно с конца
XVIII - начала XIX в.). Но эти важнейшие процессы, происходившие
в странах Западной Европы, не могли не оказать воздействия
и на Россию по тем причинам, которые были изложены выше,
- из-за необходимости для российского государства поддержив
ать статус великой державы, обеспечивать модернизацию армии
и промышленности. Совокупность этих внутренних и внешних
обстоятельств, как можно полагать, и придала российской
модернизации отчетливо волнообразный вид с регулярным чередов
анием реформ и контрреформ.
В то же время более глубокой внутренней социокультурной
предпосылкой организации модернизационного процесса в России
в виде чередующихся волн реформ и контрреформ, как предст
авляется, стало характерное для России с конца XVIII в. своеобр
азное расщепление культуры, идеологии, социальной и политической
жизни на радикальный либерализм (или псевдолиберализм),
защищающий права и свободы человека, но игнорирующий
социальные проблемы большинства населения, и не менее
радикальный государственный патернализм ("государственный
социализм" представляет лишь крайнюю форму этого патернализм
а), в свою очередь, защищающий (или делающий вид, что защищ
ает) "маленького человека", но игнорирующий экономические
и политические права и свободы граждан. Подобное расщепление
вместо необходимого синтеза, достигнутого в развитых
странах Европы, Америки и Азии, в какой-то мере можно проследить
и в сознании российской интеллигенции, включая творчество
таких корифеев русской культуры, как Гоголь, Лев Толстой,
Достоевский. Так, с необычайной силой переданные великими
русскими писателями образы страдающего и безропотно
принимающего страдания "маленького человека" или человека
из народа - будь то Акакий Акакиевич, Платон Каратаев, Ва193
ренька из "Бедных людей", Соня Мармеладова из "Преступления
и наказания" и другие - далеко не случайно несут на себе печать
покорности судьбе и своей участи; представления о правах и свобод
ах человека им чужды, их достоинство состоит в страдании,
возведенном в абсолютную добродетель.
С начала XIX в. расщепление на либерализм и государственный
патернализм, на западничество и почвенничество, на "капит
ализм" и "социализм" становится характерной чертой россий-
ской жизни. Но поскольку ни одна из этих односторонних составляющих
(ни одно из этих "отвлеченных начал", как сказал бы
Владимир Соловьев) социокультурной жизни оказывается не в
состоянии ни надолго разрешить возникающие перед Россией
проблемы, ни заимствовать сильные стороны у своего оппонент
а, чередование либеральных (или псевдолиберальных) реформ
и антилиберальных, но социальных (или псевдосоциальных)
контрреформ становится неизбежным явлением, "красной нитью"
проходящим через историю российской модернизации.
В самом общем виде внешний ход событий на протяжении
каждого цикла модернизации таков. Достигнув крупных успехов
в усилении власти, укреплении более или менее централизованного
хозяйственного и политического режима внутри страны и
статуса великой державы во внешней политике, российское госуд
арство, играющее роль основного субъекта преобразований в
стране, "вдруг" теряет инициативу, впадает в застой и начинает
терпеть ощутимые неудачи в сфере мировой политики. Эта ситу-
ация подготавливает постепенный поворот к реформам, призванным
ослабить государственное закрепощение всех слоев обществ
а внутри страны, разбудить задавленную частную инициативу,
оживить общество в идейно-политическом плане, дать некоторую
свободу рыночным отношениям и предпринимательству.
При этом оживление идейно-политической жизни всегда происходит
за счет частичного демонтажа прежней государственной
идеологии и прежнего политического диктата государства, а активиз
ация предпринимательской деятельности - на основе частичной
деструкции государственного сектора, прежнего более
или менее огосударствленного хозяйства. Тем самым подспудная
социокультурная, идейно-политическая и имущественная дифференци
ация, существовавшая и прежде, но подавлявшаяся госуд
арством, высвобождается и концентрируется в политической
сфере. А это, естественно, нежелательно и для реформаторов, и
для государственной бюрократии в целом, и для многих граждан,
не готовых к такому быстрому развитию социальной и политической
дифференциации, чреватому расколом. И вот постепенно,
через ряд переходных колебаний общественных настроений и период
политической нестабильности, страна вступает в новую фазу,
или волну, цикла - начинается движение к контрреформам.
Важно подчеркнуть, однако, что контрреформы в России -
это не "реформы со знаком минус", это своеобразное следствие
реформ в том виде, как они проведены, и одновременно способ
разрешения общественных противоречий, реформами порожденных.
Непоследовательная, неподготовленная либерализация
и вызываемая ею резкая социальная и политическая поляризация
всякий раз фатально не столько лечат российское общество,
сколько раскалывают, а порою и взрывают его, прокладывая дорогу
очередному контрреформатору. Вместе с тем, контрреформы
- это продолжение начавшегося витка модернизации государственной
административной, военной и хозяйственной системы,
но уже средствами, которые используют жесткие авторитарные
или тоталитарные режимы. Ценою нового более или менее радик
ального государственного закрепощения различных слоев обществ
а, путем удушения ранее "дарованных" государством свобод
и послаблений частному хозяйственному интересу, посредством
хищнического использования людских и природных ресурсов
эти режимы добиваются успеха в осуществлении краткосрочных
целей модернизации внутри и вовне, но, увы, через какое-то время
с неизбежностью обнаруживается историческая недолговечность
успехов такой модернизации. И после фазы застоя страна
вновь вступает в эпоху подготовки к новым реформам.
Более того, прослеживаются и некоторые общие моменты в
проведении реформ и контрреформ в России независимо от эпохи
и конкретной исторической ситуации; это, в свою очередь,
свидетельствует об инвариантах осуществления модернизационного
процесса в российских условиях, о воспроизводящихся вновь
и вновь ключевых его механизмах. К числу таких инвариантов
можно отнести следующие. Во-первых, всякий раз, приступая к
реформам, российское общество разрывается между потребностью
преобразований и отсутствием эффективных средств общественной
самоорганизации. Сказывается традиционная для России
незрелость и несформированность гражданского общества,
слабость организованных снизу, а не сверху динамичных соци-
ально-политических структур [Левин 1996]. Это приводит к тому,
что общество оказывается не в состоянии эффективно воздействов
ать на власть и само отдает инициативу преобразований госуд
арственному бюрократическому аппарату.
Во-вторых, в самом государственном аппарате происходят
характерные процессы: поначалу наряду с сохраняющимися, но
временно отступающими в тень старыми, бюрократическими
структурами формируется команда реформаторов-либералов из
среды, близкой бюрократии, но все же отличающейся от нее,
будь то аристократы - сподвижники Александра I, творцы крестьянской
реформы при Александре II, далекий от столичных интриг
бывший саратовский губернатор П.А. Столыпин или же молодой
номенклатурный теоретик Е. Гайдар. Эта команда, как
правило, и проделывает наиболее рискованную, непопулярную
часть организационной работы по разрушению старых, отживших
структур власти, которые (что является характерной чертой
российского государственного аппарата) сами, без усилий реформ
аторов, пришедших "извне", не могут сойти со сцены, несмотря
на очевидную свою непригодность для новых условий. Одновременно
готовится и, наконец, начинает реализоваться "главная"
реформа, которая, по мнению высшей бюрократии и образованной
части общества, призвана решить основные проблемы, стоящие
перед Россией.
В результате кратковременного периода "бури и натиска"
наиболее одиозные структуры бюрократического аппарата исчез
ают или модернизируются. Но при этом сразу же исчезают условия
как для работы команды реформаторов, готовых идти
дальше, но чуждых бюрократическому аппарату, так и вообще
для последовательного продолжения курса реформ. Парадокс
альная закономерность состоит в том, что, как только реформы
начинают осуществляться, команда реформаторов сходит с политической
сцены, а сами реформы происходят лишь по инерции,
без массовой поддержки снизу и без сильной поддержки сверху.
Естественно, при таких условиях общество не просто раскалывается,
все остаются недовольны: одни - отсутствием последовательности
в проведении реформ, другие - тяжелыми социальными
последствиями половинчатых реформ, третьи - самим фактом
их проведения, разрушившего прежний, казавшийся устой-
чивым порядок.
Драма российского реформаторства заключается в том, что
в силу грандиозности встающих перед ними задач реформаторы
сталкиваются с практически неодолимыми трудностями и, пытаясь
разрушить старые косные социально-экономические уклады,
вынуждены прибегать к насилию над обществом. Ослабление
централизованной власти, которое реально происходит в
России в эпохи реформ, оказывается чреватым самыми опасными
последствиями, что толкает реформаторов к восстановлению
политической централизации. С другой стороны, необходимость
насильственного насаждения нового социально-экономического
уклада, ориентированного на рынок и на Запад, наряду с сохранением
прежних укладов, невзирая на социальные последствия
их сосуществования, также заставляет реформаторов укреплять
централизованную власть и тем самым сдаться на милость слегк
а обновленной бюрократии. При этом российские реформаторы,
как правило, оказываются нечувствительны или мало чувствительны
к тем физическим и нравственным страданиям, которые
переживают широкие слои населения, чрезвычайно болезненно
воспринимающие происходящую социальную и имущественную
дифференциацию. Испытывающие дефицит времени и
средств, теряющие социальную поддержку реформаторы все
больше рассчитывают лишь на силу государственного аппарата
и тем самым окончательно отчуждаются от общества. Государственн
ая же бюрократия лишь выжидает благоприятный момент
для того, чтобы избавиться от ставших ненужными реформ
аторов и перейти к курсу контрреформ. Так, в исторически
сжатые сроки, при сохранении видимости либерализма и демокр
атии в политике формируется жесткий правительственный
экономический курс, усиливающий поляризацию общества и
подготавливающий идейные и политические основы контрреформ.
Проведение контрреформ всякий раз начинается после некоторого
переходного периода, для которого характерно изменение
или вырождение курса реформ, метания власти, пытающей-
ся соединить несоединимое - все более ужесточающийся идеологический
и политический режим с сохранением элементов или
хотя бы видимости либерализма. Активная фаза контрреформ
начинается с верхушечного переворота, в результате которого к
власти приходят "новые люди". Как правило, широкие слои обществ
а, в том числе образованные, первоначально приветствуют
этот переворот, воспринимая приход "новых людей" как свидетельство
усиления верховной власти, преодоления непоследовательности
и колебаний. Все это способствует тому, что команда
контрреформаторов, чувствуя поддержку или молчаливое одобрение
большинства общества, проводит активную политику, используя
в своих целях то, что было достигнуто в результате предшествов
авших реформ. Именно в этот начальный период контрреформ
при активном участии государства в какой-то мере решаются
те проблемы, которые не могли решить либеральные реформ
аторы, в частности, проблемы уменьшения социальной и
имущественной дифференциации, технического и военного перевооружения,
частичной модернизации производства и нового более
или менее экстенсивного роста экономики.
Проведение подобных преобразований отнюдь не возвращает
российское общество и государство к дореформенному состоянию.
Напротив, как ни парадоксально, только после осуществления
этих контрреформаторских преобразований то, что достигнуто
и удержано российским обществом в результате предшествов
авших реформ, приобретает действительно необратимый
характер. Российское общество и государство в целом переходят
на новый уровень развития, возвращение с которого на
пройденные уровни принципиально невозможно. Роль первонач
альной фазы контрреформ при всех ее издержках и общей антилибер
альной направленности заключается в закреплении достигнутого
обществом и государством в предшествующий период
реформ - того, к чему действительно оказывается готовым
большинство российского общества.
Вскоре, однако, после первых успешных действий укрепившийся
режим, оказавшись неконтролируемым, еще более ужесточ
ается, причем в результате борьбы за власть происходит отсев
людей, пытающихся сочетать реформы с контрреформами,
а также сторонников умеренных контрреформ. У власти оказыв
аются люди, рассматривающие в качестве наиболее эффективного
средства решения всех проблем организованное государственное
насилие, что ведет к неизбежному усилению и выдвижению
на первый план репрессивно-карательных органов, получающих
статус "государства в государстве". Очень скоро основным
источником общественного согласия становится не поддержка со
стороны широких социальных слоев проводимого курса, а страх
перед репрессивной мощью государства. В то же время утвердившийся
авторитарный или тоталитарный режим по логике своего
развития вновь и вновь должен демонстрировать свою силу внутри
и вовне. Это столь же неизбежно ведет к тому, что высшее руководство
начинает получать все более искаженную информацию
о положении дел внутри страны и за рубежом - информацию,
основанную прежде всего на стремлении угодить правящему
режиму. В результате режим, лишившись представления о ре-
альном положении дел, о собственных ресурсах и о силе внешних
противников, все больше полагает себя непогрешимым и ввязыв
ается в авантюры, одна из которых заканчивается для него плачевно.
С другой стороны, общество, уставшее за время контрреформ
от "железных объятий" государства, вновь обращается к
реформам, которые сдвинули бы его с мертвой точки и запустили
новый виток модернизации. К власти опять приходят "новые
люди", которые после сомнений и колебаний переходят к осуществлению
курса более или менее либеральных реформ.
Подчеркнем, что описываемая логика циклически-волнообр
азного движения модернизации не исключает, а предполагает
постепенное решение задач модернизации и переход от одного
витка социальной эволюции к другому. Волны реформ - контрреформ
в России представляют собой не повторение одной и той
же ситуации, а закономерные витки модернизационного процесс
а со своей внутренней логикой и временной структурой. Каждый
виток реформ - контрреформ не возвращает общество и госуд
арство в исходное состояние, а продвигает их по пути модерниз
ации, хотя и односторонним образом. Так, в результате реформ
Александра I и контрреформ Николая I в России вместо
дворянски-абсолютистского государства возникло более приспособленное
к изменившимся условиям бюрократическое государство,
появилось сословие разночинцев, сыгравшее немалую роль
в дальнейших политических событиях. В итоге реформ Александр
а II и контрреформ Александра III в России были созданы условия
для начала индустриализации и усложнения политической
системы. В результате реформ Витте - Столыпина и, казалось
бы, полностью перечеркнувших их революционных и послереволюционных
преобразований был осуществлен гигантский соци-
альный и политический переворот - на месте сословного госуд
арства и во многом патриархального общества возникло новое
государство, проводившее форсированную индустриальную модерниз
ацию, и новое бессословное (хотя и не бесклассовое) общество.
Наконец, кажущиеся непродуктивными реформы Хрущев
а - Косыгина и контрреформенный "застой" на деле привели
к тому, что общество в России впервые стало урбанизированным,
индустриальным, способным развиваться более динамично на основе
политической и социальной дифференциации. Таким образом,
в политическом и социальном развитии российского обществ
а налицо не хождение по замкнутому кругу, как это иногда предст
авляется либеральным публицистам, а постепенное продвижение
по пути модернизации.
Разумеется, может возникнуть вопрос: почему в условиях
формирующегося постмодерна развитие России, как и в эпоху
модерна, снова некоторое время может происходить через волны
реформ - контрреформ, почему оно не изменит свой характер?
На это можно ответить, что, хотя переживаемый Россией
современный цикл реформ - контрреформ скорее всего является
последним, завершающим в процессе ее долгой модернизации,
все же основные факторы осуществления модернизационного
процесса в России в виде волн реформ - контрреформ пока
еще не преодолены и продолжают действовать. На это указыва199
ет, в частности, вновь формирующийся идейно-политический и
культурный раскол общества, сопровождавший предыдущие
этапы российской модернизации, а также традиционно тяжелые
для основной массы населения социальные последствия реформ,
создающие благоприятные условия для проведения новых
контрреформ; все это свидетельствует о неизжитости прежних
механизмов, лежащих в основе движения России к современному
обществу.
Таково самое общее описание циклов, или волн, российских
реформ - контрреформ. Отметим, что при таком анализе они
предстают не как череда постоянно срывающихся реформ в напр
авлении "вестернизации", а как внутренний механизм соци-
альных изменений, при котором реформы и контрреформы как
бы дополняют друг друга, обеспечивая единство и преемственность
модернизационного процесса. Такое рассмотрение в значительной
степени снимает справедливое замечание Л.В. Полякова
о некорректности недооценки "внутренних факторов саморазвития"
при анализе российской модернизации и - шире - россий-
ской истории [Поляков 1997. С. 15].
Теперь рассмотрим в кратком виде историческую последовательность
российских реформ и контрреформ, поскольку в ней
дополнительно выявляются некоторые важные черты логики
модернизационного процесса в России. Первое десятилетие
XIX века после воцарения Александра I ознаменовалось реформ
ами и проектами реформ в либеральном духе ("дней александровых
прекрасное начало"). Правда, многие из этих либеральных
реформ встретили столь ожесточенное сопротивление, что
Александру и окружавшим его реформаторам пришлось похоронить
наиболее радикальные из планировавшихся преобразований
(так, Александр предполагал постепенно ограничить и затем
отменить крепостное право, а позднее - дать конституцию сначал
а Польше, а потом и всей России). Тем не менее, в 1802 г. была
проведена важная реформа государственного управления - вместо
петровских коллегий были учреждены министерства, просуществов
авшие в Российской империи вплоть до 1917 г.; был также
преобразован Сенат. В 1803 г. был издан Указ о вольных хлебоп
ашцах, призванный стимулировать помещиков к добровольному
освобождению крестьян. В 1809 г. известный реформатор
М.М. Сперанский составил, по указанию царя, "План государственных
преобразований", который намечал масштабные и довольно
радикальные по тем временам преобразования государственного
устройства России. Наконец, в 1810 г. был учрежден Госуд
арственный совет, который также просуществовал до 1917 г.
На этом, однако, волна либеральных реформ в России практически
иссякла, хотя Александр и позднее пытался провести преобр
азования, в частности, дал конституцию Польше, чем вызвал
недовольство российского дворянства.
В чем же дело? Почему реформы прекратились, несмотря на
стремление Александра I проводить их дальше, почему они постепенно
выродились по сути дела в контрреформаторские, антилибер
альные проекты вроде "военных поселений", почему Аракчеев
и другие приближенные, сначала помогавшие Александру
готовить либеральные реформы, вдруг с тем же усердием стали
осуществлять проекты прямо противоположного свойства? Ответ
состоит в том, что проводившиеся реформы и сама либеральн
ая атмосфера, в которой они происходили (время молодого
Пушкина, Лунина, декабристов), вызвали раскол дворянства на
большинство непримиримых консерваторов-крепостников, не
желавших никаких реформ, и меньшинство радикальных реформ
аторов в лице декабристов. Этот раскол, угрожавший целостности
и стабильности российского дворянского общества, а также
внешнеполитические события - война с Наполеоном, создание
Священного Союза, призванного охранять статус-кво в Европе, -
вынудили правительство и Александра уступить консервативному
большинству.
Но поскольку сохранить существующее положение вещей ни
внутри страны, разбуженной реформами, ни тем более вне ее, где
вновь усиливались революционные движения, было в принципе
невозможно, российское государство постепенно дрейфовало от
реформ к охранительству, подавлению либеральных настроений,
а затем к контрреформам. Выступление декабристов лишь усилило
и радикализовало этот переход, а новый царь Николай I, ничем
не связанный с предшествовавшим либеральным периодом,
провел довольно радикальные контрреформы: в 1826 г. был учрежден
корпус жандармов и III Отделение, был введен новый
цензурный устав, прозванный "чугунным", была осуществлена
жесткая централизация государственного управления, повсюду
вводились военная муштра и мундиры и т.п. Тем не менее, контрреформы
Николая I парадоксальным образом продолжили процессы,
начавшиеся при либеральном Александре I: рост чиновничеств
а и государственной бюрократии нового образца, стоявших
над неслужащим дворянством, был инициирован реформами
Александра и ускорен контрреформами Николая; то же самое
произошло с разночинцами - предшественниками российской интеллигенции
- они впервые появились при Александре I и численно
выросли при Николае I; мануфактуры и российская про201
мышленность, развившиеся в эпоху континентальной блокады
английских товаров при Александре I, еще быстрее развивались
при Николае I; продолжалась модернизация армии и т.п. В итоге
модернизация, происходившая при Александре I, не была прекр
ащена, но развитие получили лишь отдельные ее составляющие,
а другие составляющие были "заморожены" или даже повернуты
вспять, к состоянию, характерному для традиционного
или псевдотрадиционного общества. Таким образом, модернизационный
процесс не был остановлен, он продолжался, но лишь в
некоторых, важных для бюрократии, но не для общества, направлениях,
что в итоге не могло не привести к усилению диспропорций,
отставанию по многим важным позициям, своеобразному
параличу и общества, и государства.
Во многом сходная ситуация повторилась и в следующем цикле
реформ Александра II - контрреформ Александра III. Великие
реформы 1860-х годов, включавшие отмену крепостного
права, отмену телесных наказаний, земскую и судебную реформы,
реформу городского управления, наконец, военную реформу,
были действительно комплексными и всеохватывающими,
чего никогда не происходило в России. Но и их проводила высш
ая государственная власть, руководствуясь своими представлениями
"о прекрасном", вопреки желаниям большей части помещиков
и при пассивности подавляющего большинства остального
населения. К тому же, проводя реформы, самодержавие все же
исключило одну важнейшую область, а именно политическую, и
это неизбежно породило политическую радикализацию наиболее
молодой и образованной части общества - студенчества, части
разночинцев. В результате образованное дворянско-разночинное
общество снова раскололось на консерваторов - охранителей
прежних устоев и радикалов (считавших проведенные реформы,
в том числе крестьянскую, обманом народа) - народников,
из среды которых позднее вышли народовольцы. Оказалось,
что большинство представителей образованного общества снова
недовольно, одни - излишней, по их мнению, радикальностью реформ
и уступками крестьянам, другие, наоборот, - недостаточной
радикальностью реформ, "обманом и ограблением народа".
Раскол и политическая радикализация российского образованного
общества привели к убийству Александра II, в котором, как ни
парадоксально, "партия контрреформ" была заинтересована не
меньше, чем "революционная партия".
Ставший императором Александр III, опиравшийся на "партию
контрреформ" во главе с К.П. Победоносцевым и на настроения
"охранительства", усилившиеся после убийства Александ202
ра II, проводил умеренные контрреформы, которые не зачеркив
али предшествующие реформы, но существенно ограничивали
и модифицировали их действие, похоронив к тому же все надежды
на политические преобразования. В 1881 г. был опубликован
Манифест о незыблемости самодержавия, надолго "заморозивший"
политическое устройство общества, в 1886 г. был издан закон
о найме на сельхозработы, в 1889 г. учрежден институт земских
начальников, в котором современники видели новое частичное
закрепощение крестьян, были упразднены мировые судьи в
деревне и ограничен суд присяжных. Одновременно при Алекс
андре III проводилась энергичная политика, направленная на
привлечение иностранного капитала и на развитие отечественной
крупной тяжелой индустрии, - осуществилось то, что замышлялось,
но не реализовалось в эпоху реформ Александра II.
Оказалось, что эпоха великих реформ лишь подготовила почву
для важнейшего этапа модернизации - индустриализации России,
но реально эта индустриализация началась лишь после утверждения
более жесткого режима Александра III и проведения контрреформ,
усиливших податное и иное давление на крестьянство.
Снова модернизация России пошла совсем не тем путем, как
это происходило на Западе и как предполагали сделать либер
альные реформаторы: вместо индустриализации как логического
продолжения развития частного предпринимательства на
основе частной собственности, политических прав и свобод
граждан в России началась индустриализация, основанная на
опеке и контроле со стороны государства всего хозяйства и всего
предпринимательства, на привлечении посредством государственных
займов иностранных капиталов и инвестиций и т.п. Все
это происходило при отсутствии гарантированных прав и свобод,
включая и важнейшее право частной собственности, при
всевластии самодержавного государства, по воле которого неоднородному,
расколотому, все более поляризовавшемуся обществу
то даровались некоторые послабления и свободы, то отнимались.
По сути государство продолжало относиться к обществу -
и прежде всего к не имевшему почти никаких прав крестьянству,
составлявшему более 80% населения, - как к незрелому ребенку,
которого нужно во всем опекать и контролировать. А это, в
свою очередь, лишало самые широкие слои общества самостоятельности,
инициативы, привычки бороться за свои права, т.е.
обрекало их на действительную незрелость - культурную, экономическую,
политическую. Все это играло роковую роль не
только в начале XX века, но и на всем его протяжении вплоть до
настоящего времени.
Третий, самый драматичный для России цикл реформ -
контрреформ начался с успехов виттевской индустриализации в
1890-х годах и постепенного смягчения режима после воцарения
Николая II. Вместе с тем, это привело к росту аппетитов, жажде
быстрого обогащения и борьбе интересов внутри самой высшей
власти - чему Николай II за все время своего царствования
никак не противодействовал и что в итоге оказалось одной из
главных причин падения самодержавия. Результатом стала корейск
ая авантюра, которая обернулась войной с Японией. Проигр
анная война и начавшиеся революционные события вынудили
Николая под нажимом С.Ю. Витте и других государственных
деятелей дать, наконец, стране политические свободы, а затем и
всерьез затронуть "святая святых" порядка в российской деревне
- крестьянскую общину (реформа П.А. Столыпина). Драма
России, однако, заключалась в том, что это было сделано слишком
резко (по российским критериям) и слишком поздно. Политическ
ая и экономическая либерализация сразу же высвободил
а долго скрываемую, копившуюся веками разрушительную
энергию многочисленных противоречий и антагонизмов российского
общества, которое не смогло их выдержать, особенно
в условиях мучительной, хотя и не проигранной Россией, первой
мировой войны. На это наложилось и чрезвычайно усугубило
ситуацию радикальное взаимное непонимание образованной
элиты и крестьянства, "верхов" и "низов". Так, Февраль 1917 г.,
свергнувший самодержавие, экономическая и политическая
элита российского общества восприняла как разрешение всех
проблем, мешавших России перейти на путь европейской либер
альной демократии, в то время как "низы" видели в Февральской
революции лишь начало решения своих проблем - прежде
всего проблем земли и мира. В условиях распада прежних соци-
альных и экономических связей, прогрессирующей анархии к
власти под лозунгами радикального переустройства общества
пришли большевики.
Первые шаги, осуществленные сразу после победы Октябрьской
революции большевиками в союзе с левыми эсерами и отдельными
представителями меньшевиков, - отмена помещичьего
землевладения, отделение церкви от государства, ликвидация сословий,
провозглашение социальных и политических прав трудящихся,
переход к новому календарю и др. - объективно находились
в русле модернизации государства и общества и знаменовали
собой ликвидацию средневековых пережитков. Очень скоро,
однако, стихия национализации, конфискации собственности, нарушения
законов и прав человека, пробужденная идеологически204
ми установками и действиями большевиков, полностью захлестнул
а страну, что неизбежно привело к усилению хаоса и в качестве
реакции на это - к ужесточению диктатуры. Диктатура
большевиков и прежде всего развязанный террор, независимо от
их желаний и ожиданий, еще больше стимулировали распад и дегр
адацию общества, его "варваризацию" и изменение социального
положения всех прежних слоев, классов и сословий. Жизнь отдельного
человека, а значит, и миллионов людей в огне гражданской
войны полностью обесценилась. Целые классы и сословия -
дворяне, буржуазия, мещане - перестали существовать, рабочий
класс был уничтожен или деклассирован более чем наполовину.
Радикально изменилась и сама партия большевиков - вместо малочисленной
партии интеллигентов и рабочих она стала многочисленной
партией "выходцев" из всех, в том числе маргинальных
и люмпенизированных, слоев общества, "выходцев", стремящихся
командовать и воевать, как это было в гражданскую вой-
ну. В основном сохранилось как класс только общинное крестьянство,
но его черед просто еще не наступил.
То была уже не привычная для России реакция на либеральные
реформы в виде обычных контрреформ, а долговременные
радикальные контрреформы, означавшие полный переворот в
обществе. На этом пути, предопределенном гражданской войной,
нэп стал лишь временной тактической уступкой крестьянству,
хотя в других условиях и при другой политической власти он мог
бы сыграть важную роль в реформировании общества, действительно
продвинуть его по пути модернизации. Но путь уже был
выбран - вместо более или менее органичной и комплексной модерниз
ации общества во главу угла была поставлена индустриализ
ация без рынка и неслыханная прежде милитаризация экономики.
Такого рода сужение модернизации и подмена ее культивиров
анием внешне современных, но по сути архаичных укладов
были характерны и для прежних российских контрреформ, но
никогда еще сужение не было столь радикальным. В принципе
этот курс поддерживали и Троцкий, и Сталин, и даже Бухарин, но
вместо "перманентной революции" Троцкого Сталин использов
ал более эффективное средство - "перманентный террор и перм
анентную гражданскую войну". И когда в 1929 г. пришел черед
многомиллионного российского крестьянства превратиться в
колхозников, вновь, как и в 1918 г., начал раскручиваться маховик
террора, борьбы с вездесущими "классовыми врагами", всеобщей
милитаризации и т.п., действовавший вплоть до начала
1950-х гг. Тем не менее, невиданная прежде в истории индустриализ
ация без рынка, ставшая основой военной и государственной
мощи СССР, ценой гигантских жертв, лишений и террора была
осуществлена, но в итоге это не только не продвинуло россий-
ское общество по пути модернизации, но и во многих важных отношениях
отбросило его назад, в "варварство".
Важная особенность российской модернизации, однако, состоит
в том, что, раз начавшись и выработав определенные механизмы,
инварианты своего развития, она приобретает огромную
инерцию и может существенно модифицировать, но не меняет
эти механизмы и инварианты. Индустриализация как важная сторон
а модернизации российского общества началась еще при
Александре II, но получила специфическое развитие в виде большевистской
безрыночной индустриализации, чтобы дальше постепенно
приближать российское общество к индустриальному
обществу. Механизм модернизации через волны реформ и контрреформ,
раз возникнув, не мог быть отменен даже в результате
революции.
Поэтому после смерти Сталина реформы советского обществ
а в направлении смягчения прежней нерыночности и прежних
диктаторски-террористических методов были неизбежны - это
понимали все соратники Сталина, включая Берию и Маленкова.
То, что в результате политической борьбы в советском руководстве
победил Хрущев, наложило заметный отпечаток на сами реформы,
но не на общую их направленность. Важнейшей реформой
было освобождение не только узников ГУЛАГа, но и большей
части населения - колхозного крестьянства - от государственного
крепостничества, предоставление колхозникам возможности
получить паспорт и уйти из своего колхоза. Эти реформы,
резко усилившие процесс урбанизации, были действительно важными
и глубокими, они изменили облик советского общества, хотя
прежний курс на продолжение индустриализации при подавлении
рынка и рыночных отношений в целом был сохранен. Но это
предопределило и быстрый конец реформ, несмотря на то что в
дальнейшем некоторые попытки реформировать советское общество
в направлении постепенного развития товарно-денежных,
рыночных отношений были предприняты Косыгиным.
На данном витке модернизации поворот к контрреформам
был вызван не столько расколом общества, сколько реакцией "в
верхах" на беспорядочные метания Хрущева, тщетно пытавшегося
сделать сверхцентрализованное управление огромной страной
более эффективным. Поэтому сам переход к контрреформ
ам и их осуществление были сравнительно мягкими. Эпоха застоя,
плавно перешедшая в конце 1970-х гг. в кризис, была эпохой
умеренных, "охранительных" контрреформ, проявлявшихся
в жесткой идеологической линии Суслова, в неслыханном росте
военно-промышленного комплекса и развертывании новых видов
вооружений, в широкой внешней экспансии в третьем мире.
Однако "охранительные" контрреформы Брежнева, как и Алекс
андра III, проводившиеся веком раньше, в эпоху бурных перемен
во всем мире лишь маскировали накапливавшиеся диспропорции
и противоречия, не давая им разрешиться естественным образом.
В результате и в том, и в другом случае "охранительство" лишь
подготавливало надвигавшийся крах всей социально-политической
и экономической системы.
Если в 1917 г. потенциал антирыночных и антилиберальных
контрреформ в России оказался чрезвычайно велик, то в начале
1990-х годов в результате действия принципа компенсации оказалось,
что потенциал рыночных и либеральных реформ был существенно
большим, чем предполагала прежняя верхушка обществ
а, попытавшаяся форсировать переход к контрреформам.
Маятник не просто качнулся в другую сторону, он качнулся так
далеко, что возвращение к прежнему советскому строю (как в
свое время - к самодержавному строю) оказалось попросту невозможным.
Вместе с тем, продолжение (или начало) радикальных
либерально-рыночных реформ после 1991 г. сопровождается
такой социальной дифференциацией и политической поляриз
ацией общества, что вполне реальным представляется вытекающий
из логики волнообразной модернизации новый поворот к
контрреформам весьма радикального свойства.
Такова не столько историческая, сколько структурно-логическ
ая последовательность волн реформ и контрреформ в России
за последние два века. Они имеют вполне самостоятельное происхождение
и обусловлены как внутренними, так и внешними
факторами. Важно подчеркнуть, что через волны реформ -
контрреформ реализуется поступательное движение российской
модернизации. В остатке каждого нового витка обнаруживаются
частичные элементы современного индустриального общества,
адаптированные к российским условиям. Этими последовательно
усваиваемыми элементами были ликвидация крепостничества,
упразднение прежних сословий, разложение прежней крестьянской
общины, создание крупной индустрии, урбанизация, индивиду
ализация российского общества, наконец, создание современной
социально-экономической инфраструктуры. Вместе с тем,
одно из основных противоречий модернизации России состоит в
том, что эти элементы современного общества не складываются
в систему, а адаптируются к не архаичной, но и не современной
монопольно-корпоративной системе. Возможность же плавного,
эволюционного преобразования последней в современное общество
до сих пор представляется весьма проблематичной.
Сопоставление описанных волн российской модернизации с
рассмотренными выше кондратьевскими волнами мировой
конъюнктуры обнаруживает удивительную картину: несмотря
на уникальность исторических условий, присущую каждой из
российских реформ и контрреформ, прослеживается общая
тенденция осуществления либерально-рыночных (или квазилибер
альных) реформ именно в фазах повышательных волн кондр
атьевских циклов, а ужесточающих политический режим и
усиливающих государственное закрепощение контрреформ - в
фазах понижательных волн. Тем самым наблюдается синхрониз
ация волн российской модернизации с волнами развития мирового
рыночного сообщества, в которое Россия непосредственно
не входит.
Так, реформы начала царствования Александра I и проекты
реформ Сперанского попадают именно на повышательную волну
первого кондратьевского цикла, которая длилась с конца
1780-х годов до 1810 - 1817 гг., а контрреформы Николая I - на пониж
ательную волну, продолжавшуюся с 1810 - 1817 гг. до конца
1840-х годов. Повышательной волне второго кондратьевского
цикла (с конца 1840-х гг. до начала 1870-х гг.) соответствуют великие
реформы Александра II, контрреформы Александра III
вновь приходятся на понижательную волну, продолжавшуюся с
начала 1870-х годов до середины 1890-х годов. В третьем кондр
атьевском цикле реформы Витте - Столыпина (1905 - 1910 гг.)
совпадают с серединой повышательной волны, длившейся с середины
1890-х годов до 1914 - 1921 гг.; понижательной волне с
1914 - 1921 гг. до середины 1940-х годов соответствуют "великий
перелом" и утверждение сталинской командно-административной
системы. В четвертом кондратьевском цикле на повышательную
волну (с середины 1940-х гг. до конца 1960-х гг.) попадают
"оттепель" и реформы Хрущева - Косыгина, а на понижательную
(с конца 1960-х гг. до начала 1980-х гг.) - застой и расцвет
"развитого социализма". Наконец, со второй половины 1980-х годов,
в период повышательной волны следующего, пятого цикла
начался период перестройки и проведения либерально-рыночных
реформ.
Причины, которые объясняют существование этой тенденции,
наблюдаемой по крайней мере на протяжении 200 лет, дост
аточно сложны. По-видимому, здесь проявляется определенного
рода взаимодействие и своеобразная синхронизация развития
двух различных социокультурных и хозяйственных систем -
Таблица 2. Кондратьевские волны и циклы реформ -
контрреформ в России
Цикл; Повышательная волна; Понижательная волна.
Конец 1780-х гг. - 1810 - 1817 гг.:
Реформы Александра I (1802 г.),
Проекты реформ Сперанского (1808 - 1811 гг.);
1810 - 1817 гг. - конец 1840-х гг.:
Контрреформы Николая I (1825 г. - начало 1850-х гг.);
Конец 1840 - начало 1870-х гг.:
Великие реформы Александра II (1860-е гг.);
Начало 1870 - середина 1890-х гг.:
Контрреформы Александра III (1881 - начало 1890-х гг.);
Середина 1890-х гг. - 1914 - 1921 гг.:
Реформы Витте - Столыпина (1905 - 1910 гг.);
1914 - 1921 гг. - сер. 1940-х гг.:
"Великий перелом", политика террора, репрессий (1929 - 1953 гг.);
Середина 1940 - конец 1960-х гг.:
"Оттепель", реформы Хрущева - Косыгина (1956 - 1968 гг.);
Конец 1960 - начало 1980-х гг.:
"Застой", ужесточение идеологического контроля, расцвет ведомственной
экономики (1969 - 1982 гг.).
России и Запада. В то же время одним из обстоятельств, связывающих
российские волны преобразований с кондратьевскими волн
ами мировой конъюнктуры, является резко усиливающееся в
периоды повышательных волн экономическое, психологическое
(образ жизни и новые потребительские стандарты), политическое
и военное давление на российское государство со стороны ведущих
держав мирового рыночного сообщества, которые пережив
ают в эти периоды ускоренное технологическое, социальнополитическое
и идейное обновление. Взаимообусловленно нараст
ает дисфункция, кризис российской государственной машины,
ослабляется прежний жесткий контроль со стороны центральной
власти, которая вынуждена идти на уступки либерализму и допуск
ать пробуждение общественной инициативы.
В эпохи же низкой конъюнктуры мирового рынка, характерной
для понижательных волн, в западных промышленно развитых
странах обостряются внутренние социальные и политические
противоречия, они начинают в большей мере конфликтовать
между собой, в результате чего давление с их стороны на Россию
уменьшается. Российское государство и связанная с ним распределительн
ая система как бы берут реванш, наспех осуществляя
очередную военно-промышленную модернизацию вопреки рынку
и либерализму, что обязательно влечет за собой применение
авторитарных или тоталитарных методов, усиление идеологического
диктата, обострение конфронтации со странами Запада.
Подчеркнем, что, с точки зрения российского наблюдателя, воздействие
стран Запада предстает не как причина изменений,
а как своего рода вызов, возмущающий фактор, который требует
того или иного ответа. Поэтому речь идет именно о синхрониз
ации, о вызове и ответе, а не о том, что события в странах Запад
а являются причиной реформ или контрреформ в России.
Еще более значимые для понимания природы модернизационного
процесса в России выводы можно сделать из сопоставления
волн российских реформ и контрреформ с волнами эволюции
мировой экономической и политической системы, о которых
речь шла выше. Это сопоставление показывает, что в фазах технологического
переворота (промышленно-технологической революции),
когда в мире происходят масштабные социальные и
технологические сдвиги (напомним, что волны технологического
переворота приходятся на конец XVIII - начало XIX в., конец
XIX - начало XX в. и конец XX - начало XXI в.), Россия пережив
ает эпоху наиболее глубокого социально-политического кризис
а, толкающего российское государство к наиболее радикальным
реформам и изменениям. Более того, в эти периоды российская
государственность по существу обновляется: на смену прежнему
государству приходит новое. Так было в эпоху Александра I, когд
а прежнее сословное государство "бескровно" уступило место
новому бюрократическому государству, так было и в начале
XX века, когда вместо самодержавного государства в результате
двух революций возникло новое, советское государство, так произошло
и в конце XX века, когда советское государство превратилось
в целый ряд президентских республик во главе с Россий-
ской Федерацией. Вместе с новым государством формируется и
новое общество, предполагающее новую социальную структуру.
В эти переломные эпохи с удивительной регулярностью наблюд
аются своего рода "разломы" российской цивилизации и наиболее
неожиданные повороты модернизационного процесса. Эти
же критические эпохи, одну из которых мы переживаем в настоящее
время, представляют собой периоды наибольшего исторического
и цивилизационного риска, когда речь идет о выживании
российской цивилизации. Как правило, такие эпохи риска заверш
аются утверждением того или иного жесткого политического
режима, выступающего в роли "спасителя" народа и государства
от угрозы раскола.
Фазам мирового развития, которые условно можно назвать
фазами великих потрясений в международной экономике и политике
(20 - 40-е гг. XIX в. и 20 - 40-е гг. XX в.), соответствуют периоды
интенсивной военно-индустриальной модернизации, проводимой
после укрепления новой формы государственности посредством
утверждения очередного авторитарного или тоталит
арного политического режима и насильственного приведения
общества к "общему знаменателю". Кроме того, эти периоды сопровожд
аются наиболее активной внешней военной и политической
экспансией России, приводящей к ее конфронтации с Западом.
Процессы форсированной военно-индустриальной модерниз
ации в эти периоды происходят прежде всего как процессы
контрмодернизации и имеют своей целью утверждение России
как великой державы, но не как современного общества. Более
того, в известной степени происходит "архаизация" общества,
усиление признаков его традиционности, которые вслед за
Э. Дюркгеймом перечисляет Л.В. Поляков: господство "коллективного
сознания", деспотизм, общинный коммунизм и экстенсивное
развитие [Поляков 1997. С. 8 - 9]. Иными словами, модерниз
ация государства достигается ценой антимодернизации (архаиз
ации) общества, что является специфически российским явлением.
В то же время подобная "архаизация" является лишь относительной:
возврата к принципам традиционного общества не
только не происходит, но, более того, попытки возродить традиционные
структуры в виде общины каждый раз ведут к их все более
радикальному разрушению. Так, возрождение элементов и
черт крестьянской общины в виде колхозов в ходе сталинской
коллективизации привело в итоге к радикальному разрушению
крестьянства и крестьянской общины в России. Разумеется, подобный
модернизационный процесс глубоко противоречив и требует
для своего осуществления колоссальных ресурсов и усилий,
что ведет к большему или меньшему разорению страны.
Фазы революции международного рынка, которые следуют
за фазами великих потрясений и характеризуются масштабными
геоэкономическими и геополитическими изменениями, новым
усилением стран Запада (50 - 60-е гг. XIX в. и 50 - 60-е гг. XX в.),
сопровождаются новым поворотом модернизационного процесса
в России. Военно-индустриальная модернизация государства минует
свой наиболее интенсивный период, и оказывается, что для
поддержания статуса великой державы нужны новые ресурсы и
источники развития, которые невозможно "открыть" без раскрепощения
и модернизации общества. Наступает эпоха "оттепели",
ликвидации прежних наиболее одиозных форм закрепощения че211
ловека и общества, умеренных реформ, которые не меняют сущности
сложившейся в результате форсированной военно-индустри
альной модернизации социальной и политической системы, но
существенно модифицируют ее (реформы Александра II, Хрущев
а - Косыгина). Черты архаизации начинают ослабевать, и российский
социум вновь обращается к индивидуализации, к развитию
"я" после периода почти полного господства "мы". Происходят
важные социокультурные сдвиги, выражающиеся в усилении
ориентации на современные достижения в культуре, науке и технике,
образовании, изучается опыт более развитых стран. Однако
старый, лишь немного обновившийся государственный аппар
ат через некоторое время начинает тормозить проведение реформ,
которые угрожают его монополии на власть. В итоге торжествует
курс "охранительства", ограничения политических и
экономических свобод.
Завершающая один и открывающая другой виток эволюции
мировой экономической и политической системы фаза структурного
кризиса (60 - 80-е гг. XVIII в., 70 - 80-е гг. XIX в., 70-е -
начало 80-х гг. XX в.) сопровождается в России переходом к умеренным,
охранительным контрреформам, несколько замедляющим,
но не отменяющим начавшиеся процессы индивидуализации
общества, его культурной и экономической модернизации.
Эта фаза соответствует наивысшему развитию данной формы
российской государственности и укреплению позиций России на
мировой арене (эпоха Екатерины II в 1760 - 1780-е гг., эпоха конц
а царствования Александра II и периода царствования Александр
а III в 1870 - 1880-е гг., эпоха Брежнева в 1970-е гг.). Однако в
конце этой фазы все больше нарастают кризисные явления в
функционировании государства и общества, связанные с постепенным
исчерпанием прежних ресурсов и механизмов социального
развития. Начинающийся в конце этой волны новый технологический
и социальный рывок наиболее развитых стран мира
резко усиливает эти кризисные явления в российском социуме,
что приводит его к новому витку модернизации.
Таким образом, рассмотренные взаимосвязи позволяют обн
аружить определенную логику процесса российской модернизации,
последовательную корреляцию его этапов и волн с фазами
и волнами общемирового развития, во многом объясняющую неожид
анные повороты и зигзаги на пути России к современному
обществу и государству. Еще раз подчеркнем, что выявленные
взаимосвязи вовсе не отменяют внутренних механизмов и факторов
саморазвития модернизационного процесса в России: сдвиги,
происходящие в мировой экономической и политической систе212
ме, так или иначе воздействуют на все без исключения общества,
но "ответ" каждого из них определяется именно внутренними
факторами. В случае России этот "ответ" реализуется в виде
волн реформ - контрреформ в их специфически российском вари
анте, причем каждая из этих волн приводит к определенным
сдвигам, позволяющим российскому государству и обществу
адаптироваться к изменившимся условиям в мире и тем самым в
определенных отношениях продвинуться по пути модернизации.
Поэтому выявленные корреляции мирового развития и процесса
российской модернизации говорят именно о корреляции, синхронности
сдвигов, но не о том, что причиной сдвигов внутри российского
социума являются внешние факторы. Последние играют
роль лишь спускового крючка, который запускает собственно
российские процессы, определяемые логикой внутреннего
развития. Выявленные корреляции, в свою очередь, позволяют
по-новому взглянуть на ближайшие и более отдаленные перспективы
модернизации России и даже в определенной степени прогнозиров
ать будущие его фазы и этапы.
4.3. Современный этап модернизации
и цивилизационного развития российского общества:
проблемы и перспективы
Новый виток модернизации России, который начался в середине
1980-х годов, обнаружил наряду с общими закономерностями
целый ряд специфических черт. Начавшись как обычная "модерниз
ация сверху", процесс преобразований быстро и неожиданно
для самих реформаторов перешел в фазу революционных по
сути изменений, затронувших все стороны жизни государства и
общества. В результате этих потрясений одновременно рухнули
культурные, идеологические, социальные и политические "подпорки"
прежнего советского строя, который, как предполагалось,
должен был существовать "вечно". Но и общество, и госуд
арственный аппарат, и самые радикальные реформаторы оказались
не готовыми к этому. В 1991 г. власть неожиданно свалилась
в руки людей, которые возглавляли движение против монопольной
власти КПСС и сами вышли из нее, но не были способны к
управлению огромной страной, переживавшей острейший кризис.
Более того, быстрый переход оппозиции к "чистому либерализму",
который произошел под влиянием обстоятельств и политической
конъюнктуры ("бархатные революции" в Восточной
Европе, кризис умеренных реформ Горбачева и его курса на "об213
новление социализма", распространение на Западе идеологии
неолиберализма), в итоге расколол и правящий номенклатурный
класс, и общество. "Решительный разрыв радикалов с социалистической
идеей был, таким образом, не результатом глубокой
мировоззренческой эволюции, а следствием политических перипетий
1989 - 1990 гг. Это внезапное обращение в "чистых либералов",
усилившее их шансы в борьбе с КПСС, заключало в себе и
очевидную опасность, которая могла и должна была проявиться
в будущем. Дело в том, что массы россиян, решительно отвернувшиеся
в тот период от официальной социалистической идеологии
и обнаружившие желание жить "как на Западе", отнюдь не избавились
от ментальности, исполненной уравнительных настроений
и представлений о социальной справедливости, созвучных не
либерализму, а социализму. Решительный поворот радикалов к
"чистому либерализму" означал и серьезный их отрыв от соци-
ально-экономических и социально-культурных реалий России,
который рано или поздно должен был дать знать о себе" [Согрин
2001. С. 66 - 67]. Следствием этой стихийно сложившейся, никем
не спланированной ситуации (а не только результатом чьих-то
субъективных намерений) в итоге стали распад СССР, который
реально начался уже в 1990 г., проведение необычайно тяжелых
и болезненных для населения реформ, острое политическое противостояние,
новый раскол общества.
Специфические черты нового витка модернизации проявились
прежде всего в том, что в глубоком кризисе оказались сразу
все стороны жизни российского социума, причем впервые в истории
России человеческие и природные ресурсы, необходимые
для выхода из тотального кризиса, оказались принципиально огр
аниченными. По сути дела, Россия вступила в полосу цивилизационного
кризиса, поставившего под вопрос само существование
российской цивилизации. Если раньше российское государство
решало возникшие проблемы путем частичного заимствования
технологий и производительных сил у развитых стран Запада наряду
с мобилизацией ресурсов традиционных, докапиталистических
укладов, то в 1990-е годы это оказалось невозможным: докапит
алистические уклады в деревне впервые оказались исчерпанными.
Стратегия частичных заимствований и частичных реформ,
которой всегда придерживались российские модернизаторы, быстро
выявила свое бессилие, а стратегия всеобщих, комплексных
преобразований российского общества и государства не была
разработана в силу ее сложности и неготовности к возникшей ситу
ации не только политиков или экономистов, но и большинства
интеллектуалов, причем не только в самой России, но и в странах
Запада. Ситуация усугубилась еще и тем, что передовые страны
Запада, на которые обычно ориентировались российские реформ
аторы, вступили в эпоху перехода к постиндустриальному, информ
ационному обществу, в то время как в России не были решены
некоторые ключевые проблемы развития индустриального
общества. Это неизбежно привело к еще большему непониманию
как проблем России Западом (и ориентированными на зап
адный опыт реформаторами), так и проблем Запада Россией.
Поэтому процесс радикальных реформ пошел во многом стихий-
но, с многочисленными издержками и потрясениями, но, как ни
парадоксально, он впервые затронул все сферы и области жизни
российского общества и тем самым по-настоящему поставил вопрос
о необходимости его целостной и всесторонней, а не частичной
модернизации во имя выживания и сохранения российской
цивилизации.
Отсюда вытекает вывод, что нынешний этап, виток модерниз
ации является во многих отношениях критическим для судеб
российской цивилизации: либо Россия, став современным обществом
и современной цивилизацией, впишется в мировое сообщество,
либо она, не сумев на этот раз осуществить необходимую
модернизацию, подвергнется деградации, распаду. Этот вывод
согласуется с положением об опасности "нового варварства",
"социальной деградации" для современной России, которое развив
ается в цитированных выше работах А.А. Кара-Мурзы и противостоит
оптимистической уверенности некоторых авторов в
близости России к постиндустриальной цивилизации. Разумеется,
это лишь самый общий вывод, который при более конкретном
анализе претворяется в различные варианты развития событий в
России и в мире. Однако прежде чем остановиться на тех перспектив
ах и вариантах, которые вытекают из развиваемой в данной
работе концепции российской модернизации через волны реформ
и контрреформ, вкратце рассмотрим взгляды ряда авторитетных
отечественных философов и культурологов на перспективы
и варианты модернизационного процесса в России. Это тем
более интересно, что всякий прогноз представляет собой своего
рода квинтэссенцию той или иной концепции, своеобразный "реш
ающий опыт", через который проходит то или иное теоретическое
построение [Пантин 2000]. В то же время не будем забыв
ать, что будущее не одномерно, оно может оправдать не один, а
целый ряд прогнозов, хотя и в разных отношениях и в разной степени.
Будущее не является жестко и фатально предопределенным,
и прогноз, согласно А.Дж. Тойнби, должен быть скорее похож
"на навигационную карту, которая дает мореходу, умеюще215
му ею пользоваться, больше возможности избежать кораблекрушения,
чем если бы он плыл вслепую, ибо дает ему средство, употребив
свое умение и мужество, проложить курс между указанными
на карте скалами и рифами" [Тойнби 1996. С. 35].
С точки зрения А.С. Ахиезера, вытекающей из разработанной
им концепции циклов движения российского социума, сдвиги,
которые произошли в России после 1985 г., в целом не являются
необратимыми и подвержены новым инверсиям. Он писал в связи
с этим: "Попытки сформировать обоснованный прогноз социокультурной
динамики России показывают: нет оснований ожид
ать, что в обозримый период коренным образом изменится сам
тип динамики, связанный с расколом, преобладанием инверсионных
решений, циклов. Об этом говорит, например, устойчивость
поляризации оценок современной ситуации как специалистами,
так и широкими кругами общественности, т.е. раскол самого видения
современной реальности... Прогноз не обещает быстрого
преодоления раскола и тем самым ориентирует на необходимость
учиться жить, принимать решения в условиях его господств
а, закладывать во все значимые решения предпосылки его осл
абления, ограничения, преодоления" [Ахиезер 1994 II. С. 31]. По
мнению Ахиезера, "главная политическая опасность - недостаток
ответственности граждан за государство, в результате чего
оно может оказаться оставленным на произвол ограниченных
групп, монополий, вооруженных сил, борющихся между собой
правящих группировок. Все еще сохраняющаяся в стране мощь
монополий на дефицит (склонных сращиваться с властью на всех
уровнях) грозит перспективой подчинения политической борьбы
в первую очередь интересам монополий разных типов, которые
будут постоянно стремиться втягивать в свою борьбу население,
используя и сталкивая между собой различного рода неотрадицион
алистские или модернизированные мифологические представления"
[Ахиезер 1994 II. С. 31].
Элементы нормативного прогноза содержатся в книге
А.С. Панарина "Россия в цивилизационном процессе". Автор, в
частности, констатировал, что "Россия сталкивается сегодня с
тремя типами вызова: вызовом со стороны Запада, готового потеснить
Россию с ее европейских границ; вызовом со стороны мусульм
анского Востока, стремящегося вовлечь в сферу своего
влияния не только "родственные" республики Средней Азии и
Закавказья, но и соответствующие автономии, входящие в состав
Российской Федерации; вызовом со стороны динамичного Тихооке
анского региона, готового к мирной колонизации нашего
Дальнего Востока и Сибири" [Панарин 1995 I. С. 245 - 246]. По
мнению А.С. Панарина, "попытка новой модернизации по западному
образцу провалилась - сегодня это можно констатировать.
Реакцией на этот провал будет мощная неоконсервативная волна
в России. Она несомненно будет связана и с топографическими
сдвигами. В США неоконсервативная волна совпала с перемещением
социокультурного и цивилизационного центра этой страны
с Атлантического побережья к Тихоокеанскому, к Калифорнии
и Техасу... Думается, аналогичные процессы будут иметь место и
у нас. Для того, чтобы наш новый консерватизм не деградировал
в изоляционизм и провинциальное "самобытничество", ему
должно сопутствовать новое наведение мостов - уже не с Атлантикой,
а со странами Тихоокеанского бассейна" [Панарин 1995 I.
С. 257 - 258].
Согласно В.С. Степину, можно выделить три возможных сцен
ария развития России в современной ситуации. Первый "связан
с крайне нежелательными тенденциями утраты интеллектуального
и культурного потенциала страны, превращения ее в сырьевую
базу и источник дешевой рабочей силы для развитых стран
Запада и Востока. В экономическом плане это может привести к
физическому уничтожению многообразия собственно наукоемких
производств и однобокому гипертрофированному развитию
топливно-энергетического и сырьевого комплексов, постоянному
оттоку капиталов за рубеж, росту национального долга и фин
ансовой зависимости страны от транснациональных компаний и
банков. В политической и социальной сфере - это доминирование
компрадорской буржуазии, ее прямая или теневая власть,
дальнейшая дифференциация доходов, низкооплачиваемый труд.
В духовной - ориентация на приоритет "зарубежных ценностей"
и западной массовой культуры, усиление, с одной стороны, экстремистского
национализма, а с другой - утраты чувства национ
ального достоинства и формирования комплекса национальной
неполноценности".
Второй сценарий "связан с реализацией идеалов потребительского
общества и формированием относительно высокого
уровня потребления (хотя, скорее всего, более низкого, чем в сегодняшних
странах "семерки"). В наше время этот идеал предст
авляется желательным для подавляющего большинства российского
населения. Этот сценарий нельзя считать маловероятным,
учитывая ресурсы и потенциальные возможности страны.
В его рамках возможны различные варианты: от развития с высокой
степенью экономической и политической интеграции страны
до развития, сопровождающегося дифференциацией единого
пространства на зоны различного уровня жизни, тяготеющие к
экономическим связям в меньшей степени друг с другом, а в
большей - с зарубежными странами североатлантического (европейск
ая часть) и тихоокеанского (Сибирь, Дальний Восток) регионов.
В последнем случае возможна трансформация России в
конфедерацию самостоятельных регионов-республик". Во всех
вариантах этого сценария, как считает В.С. Степин, "страна будет
тяготеть к воспроизводству экономического и социального
развития Запада второй половины XX в., повторяя его в XXI в.,
тогда как другие страны уже будут реализовывать иные стратегии
цивилизационного развития, формируя основы посттехногенной
цивилизации. В таком случае Россия утратит статус страны,
которая существенно влияет на мировые процессы, оставаясь
во втором или третьем эшелоне движения к новому циклу цивилиз
ационного развития человечества".
Наконец, третий сценарий "связан с поиском устойчивого
движения к информационному обществу как началу постиндустри
альной цивилизации. Он предполагает выработку новой стратегии
российских реформ, смену идеалов потребительского обществ
а на систему ценностей, утверждающую престиж духовной
и интеллектуальной сферы, развития культуры, науки, технологическую
революцию, связанную с внедрением наукоемких,
энерго- и ресурсосберегающих технологий, развитием информационных
технологий и т.д. Стратегия реформ, если их рассматрив
ать не в сегодняшней наличной ситуации, а с учетом исторической
перспективы, должна ориентироваться именно на этот, наиболее
благоприятный, но и наиболее трудно реализуемый сценарий"
[Степин 1996. С. 121 - 122].
По существу, это три основных сценария модернизации России,
приводящие ее в принципиально разные состояния. Но, несмотря
на различие их последствий и благоприятности, все они
фактически предполагают, что модернизация продолжится, причем
без особенно резких потрясений и угрозы для самого существов
ания российской цивилизации (даже в первом, наиболее нежел
ательном сценарии об этом речь не идет). Между тем, это далеко
не очевидно, если учесть рассмотренные выше закономерности
российской модернизации и особенности современного ее
этапа.
В связи с этим важной представляется постановка в работах
А.А. Кара-Мурзы вопроса о том, что само бытие любого и прежде
всего российского общества в процессе модернизации не гар
антировано: "Вся же проблема, как мне представляется, состоит
как раз в том, что так называемая "переходность" вовсе не гар
антирует социального бытия как такового; более того, именно
эта переходность (или в нашей сегодняшней лексике - "модерниз
ация") ставит это социальное бытие под вопрос. Сегодня я уверен:
философия истории (в отличие от "просто истории") должна
исходить из презумпции, что "традиция" (в глубинном смысле)
вовсе не противостоит "новации", так же как одна цивилизация
не противостоит другой цивилизации - их радикальное противопост
авление лишь "кажимость", аберрация политизированного
взгляда на историю, следствие идентификационных закономерностей
самоопределения через конкретного "Другого". На самом
деле каждая социальность противостоит в первую очередь
своему собственному "небытию", тенденции к собственной энтропиз
ации, варваризации, "социальному умиранию"... Трудно отриц
ать, конечно, что именно в России это переживание перспективы
"социального небытия", "идентификационной смерти" особенно
сильно. Мне даже представляется (и я неоднократно писал
и говорил об этом), что именно тема "социальной смерти", "России
как Ничто" - есть смысловой стержень всей русской общественной
мысли" [Кара-Мурза 1993. С. 20 - 21].
Разумеется, последнее утверждение вряд ли стоит понимать
таким образом, что российская цивилизация больше, чем какаялибо
другая, предрасположена к "социальной смерти". Речь здесь
скорее идет о том, что растянувшийся на многие века процесс модерниз
ации России богат катастрофами, "кризисами идентичности"
и другими ситуациями, когда само выживание, бытие социум
а стоит под вопросом. Вместе с тем при рассмотрении перспектив
модернизации России необходимо учитывать, что предстоящий
период - это в любом случае период повышенного риска,
что модернизационный "срыв" в России может привести к соци-
альному небытию и ее, и другие цивилизации - и не только в результ
ате ядерной войны, "множества Чернобылей" или экологической
катастрофы, но и в результате утверждения еще одного
тоталитарно-террористического режима. Между тем, проекты
быстрого прорыва в постиндустриальное, постсовременное общество,
не считающиеся с наличным состоянием и традициями
России и предлагающие использовать хорошо известные методы
государственного насилия, уже существуют во множестве и являются
модными среди российских интеллектуалов.
Несколько иные перспективы процесса российской модерниз
ации вытекают из теоретической схемы Л.В. Полякова. Согласно
этой схеме, использующей понятия и положения концепции
Э. Дюркгейма, выделяются четыре фазы модернизации России,
которые последовательно снимают четыре "базисных параметра
архаичной социальности": тотальность "коллективного созна219
ния", совмещенность властно-собственнических функций в одном
лице - "деспотизм", наличие коллективной собственности -
"коммунизм" и самовоспроизводство в форме пространственного
переноса своих структур - "экстенсивность" [Поляков 1994; Поляков
1997]. С точки зрения Л.В. Полякова, Россия прошла три
фазы модернизации (деархаизации) и вступила в четвертую, заверш
ающую, которая "снимает" последний базисный параметр
архаичности - "экстенсивность". "Эпоха "перестройки" обознач
ает завершающую фазу российского модернизационного процесс
а. Вновь, как и в начальной фазе, кризис идентичности совп
адает с социальным сдвигом. Но принципиальная разница состоит
в том, что "идеология" и "утопия" уже не просто расходятся
(все "зоны отступлений" уже освоены и заняты в ходе последовательно
осуществленной де-архаизации), а сталкиваются и конвергируют,
разрушая при этом структуру "имперского" простр
анства" [Поляков 1997. С. 13]. Отсюда следует, что архаичность
в рамках российского общества уже фактически преодолена, и
модернизация России завершится в ближайшее время. Россия неизбежно
превратится в современное общество, и очередные
"срывы модернизации" ей уже не грозят.
Такой довольно оптимистический прогноз, на наш взгляд,
требует некоторого обсуждения и уточнения. Представляется,
что схема последовательной "деархаизации" принимает во вним
ание лишь одну действительно важную тенденцию, одно важное
направление модернизационного процесса в России (как,
впрочем, и других обществ, поскольку схема универсальна), но не
рассматривает другие тенденции, действующие в других направлениях.
В частности, одна из парадоксальных особенностей российской
модернизации, о которой уже упоминалось, состоит в
том, что почти все российские модернизаторы - реформаторы и
контрреформаторы, начиная с Петра I, - проводили модернизацию,
усиливавшую роль и значение некоторых или всех четырех
"базисных параметров" архаичной социальности - тотального
"коллективного сознания", совмещения властно-собственнических
функций ("деспотизма"), коллективной собственности ("коммунизм
а") и "экстенсивности". Это относится не только к режим
ам Николая I, Александра III, Ленина - Сталина, Брежнева, когд
а в России одновременно усиливались тенденции в направлении
достижения "единства и монолитности" в сознании и идеологии
общества, деспотизма власти и контроля государства над всеми
сферами жизни, общинного "коммунизма" и внешней экспансии,
но и к реформаторским режимам Александра I, Александра II,
Николая II, Хрущева, которые осуществляли активную внеш220
нюю экспансию, развивали сращивание власти и собственности,
укрепляли, как могли, общину или колхозы (даже реформа Столыпин
а ставила своей целью не столько упразднение общины,
сколько усиление конфронтации между общинным и "выделившимся"
крестьянством, что во многом способствовало социальному
взрыву в деревне). По сути дела, впервые в российской истории
эта тенденция осуществлять модернизацию через усиление
архаичных или псевдоархаичных структур и институтов не "сыгр
ала" в 1990-е годы потому, что в основном были исчерпаны ресурсы
для подобной модернизации. Но итогом произошедших событий
стало резкое усиление раскола и конфронтации в обществе,
что грозит российской цивилизации новой, еще более тяжелой
катастрофой, ведущей к небытию, "новому варварству".
Иными словами, Россия действительно приблизилась к современному
обществу, но осуществление (завершение) модернизации
прежними методами - путем государственного насилия - ведет в
пропасть, в то время как новые методы еще не выработаны.
В новую эпоху позднего модерна и возможного перехода к
постмодерну, как представляется, именно перед Россией прежде
всего и наиболее остро встает проблема изменения самого типа,
динамики социального развития, поскольку впервые в ее истории
богатейшие человеческие и природные ресурсы близки к исчерп
анию, а продолжение развития по прежней траектории чревато
угрозой надлома и распада российской цивилизации, утратой ее
самостоятельного положения в мире, поглощением ее либо Востоком,
либо Западом. К сожалению, современные российские реформ
аторы и их оппоненты, как правило, предпочитают не задумыв
аться над проблемой изменения самого типа и самой парадигмы
развития государства и общества, что обрекает российский
социум на продолжение стихийного движения по прежним путям
разрушительного, малопродуктивного чередования модернизации
и антимодернизации, неподготовленных либеральных реформ
и антилиберальных контрреформ, ослабления государственной
власти и ее ужесточения.
Какие же перспективы и варианты развития модернизационного
процесса в России вырисовываются с точки зрения разр
абатываемой в данной работе концепции волнообразной модерниз
ации? Напомним, что эвристическая ценность любой
концепции, в том числе исходящей из волнообразной (спиралевидной)
эволюции человека и общества, во многом определяется
ее прогностическим потенциалом, степенью приближения
рисуемых ею перспектив к настоящей и будущей реальности.
Что же касается распространенных взглядов на социально-ис221
торическое развитие как на полностью непредсказуемое, то на
это трудно ответить лучше, чем это сделал Х. Ортега-и-Гассет:
"Неправда, что история непредсказуема. Сплошь и рядом пророчеств
а сбывались. Если бы грядущее не оставляло бреши для
предвидений, то и впредь, исполняясь и становясь прошлым, оно
оставалось бы непонятным. В утверждении, что история - пророк,
наоборот, заключена вся философия истории. Конечно,
можно предвидеть лишь общий каркас будущего, но ведь и в настоящем
или прошлом это единственное, что, в сущности, доступно"
[Ортега-и-Гассет 1997. С. 70].
В связи с этим следует отметить, что рассматриваемая в данной
монографии концепция волнообразной модернизации уже
дала ряд кратковременных прогнозов, которые в основном подтвердились.
В частности, сделанный в 1991 - 1992 гг. прогноз относительно
того, что российские реформы во многом будут осуществляться
бюрократическими методами и приведут к глубокому
расколу общества, порождая рост контрреформаторских настроений,
а также что пик российских реформ придется на
1993 г., после чего они будут продолжены до начала 2000-х годов,
несмотря на все противоречия, конфликты и неудачи, в целом
подтвердился [Умов (Пантин), Лапкин 1992]. Кроме того, оправд
ался и прогноз, сделанный в начале 1992 г. на основании модели
волн эволюции мировой экономической и политической системы,
о том, что кризис 1991 - 1992 гг., охвативший развитые страны,
будет сравнительно быстро преодолен и уступит место экономическому
росту [Умов (Пантин), Лапкин 1992]. Оправдался и
прогноз о нарастании политической и экономической нестабильности
в мире в начале 2000-х годов, о кризисных явлениях в экономике
стран Запада [Пантин 1996. С. 130 - 133]. Как представляется,
это в определенной мере подтверждает прогностическую
значимость предлагаемой концепции волнообразного развития
социума.
Разумеется, обрисовка более широких и дальних перспектив
- задача сложная, риск неверно определить доминирующие
тенденции и общее направление более долговременных процессов
здесь гораздо выше. Тем не менее логика волнообразных
процессов российской модернизации и мирового развития, как и
в случае более кратковременного прогноза, способна, на наш
взгляд, выявить основные, в том числе, казалось бы, неожиданные,
"критические точки" и повороты. При этом методология
подобного прогноза включает построение нежестких, гибких моделей
и использование принципа дополнительности, который в
данном случае состоит в сочетании двух различных и, казалось
бы, взаимоисключающих способов рассмотрения российских и
общемировых процессов - как волнового развития (волны Кондр
атьева, циклы эволюции мировой экономической и политической
системы, циклы российской модернизации) и как развития
поступательного с переходами в качественно новые состояния.
Согласно рассматриваемой концепции, современная волна
реформ в России соответствует фазе технологического переворот
а циклов эволюции мировой экономической и политической
системы, которая продлится примерно до 2005 г. [Пантин 1996.
С. 128 - 132]. В целом этот период характеризуется преобладанием
либерально-рыночных реформ, призванных "запустить" новый
виток модернизации. Скорее всего относительно либеральные
реформы будут продолжаться примерно до 2008 - 2010 гг.,
когда существенное изменение мировой конъюнктуры, а также
усиление конфликтов в России и за ее пределами вызовет серьезное
изменение политического и экономического курса. Поворот
от реформ к контрреформам в условиях не ослабевающего,
а усиливающегося раскола российского общества, неспособности
правящей элиты решать стоящие перед страной проблемы демокр
атическими методами, слабого развития разделения властей,
многопартийной системы и правового государства, отражающих
недостаточную зрелость социума, представляется почти неизбежным.
Вместе с тем из той же концепции волнообразного развития
России и мирового сообщества следует, что предстоящие
контрреформы вероятнее всего будут умеренными и не слишком
жесткими. Это важное обстоятельство связано, в частности, с
тем, что переживаемый российским обществом и государством
цикл модернизации через реформы - контрреформы является последним,
поскольку, с одной стороны, мировое сообщество вступ
ает в эпоху постиндустриализма, для которой характерны иные,
чем прежде, закономерности социального развития (в частности,
как показывает анализ системы волн эволюции мировой экономической
и политической системы, по мере приближения к
2030 - 2040-м годам характер этих волн должен существенно меняться),
а с другой стороны, человеческие и природные ресурсы
российского социума не позволяют продолжать модернизацию
таким расточительным и тяжелым путем, каким является модерниз
ация через циклы реформ - контрреформ.
Другой и очень важный вопрос состоит в том, когда и как
именно будет происходить переход к контрреформам. Как показыв
ает предыдущий опыт российской модернизации, он мог нач
аться и несколько раньше завершения фазы технологического
переворота, т.е. сразу после 2000 г. Однако такой весьма опасный
по своим последствиям сценарий "опережающих" и чрезвычайно
жестких контрреформ, происходящих "во имя спасения нации",
все же не реализовался, хотя после дефолта 1998 г. он представлялся
весьма вероятным. Пока что реализуется более мягкий и
плавный переход к курсу, сочетающему элементы реформ и
контрреформ, с постепенным установлением политического режим
а с более выраженными авторитарно-патерналистскими черт
ами. Подобный вариант развития событий, включающий сохранение
на первых порах некоторых экономических и политических
свобод, но при возрастающем контроле со стороны государств
а скорее всего будет осуществляться вплоть до 2008 - 2010 гг.
Вместе с тем усиление экономической и политической нестабильности
в мире, сопровождающее завершение фазы технологического
переворота (до 2005 г.) и начало фазы великих потрясений
(2005 - 2017 гг.), будет толкать политический режим в России
- кто бы его ни возглавлял - к ужесточению и большей авторит
арности. Неизбежно будет усиливаться и конфронтация с госуд
арствами Запада и Востока, чреватая самыми серьезными угроз
ами прежде всего для самой России, для ее существования как
цивилизации. По-видимому, главное "смягчающее" обстоятельство
здесь состоит в том, что, как уже отмечалось, переживаемый
нами цикл российских реформ - контрреформ, скорее всего,
является последним, так или иначе завершающим процесс модерниз
ации России в том виде, как он реализовался на протяжении
последних двухсот лет. В частности, насильственная петровская
или сталинская модернизация в эпоху компьютеров, развития информ
ационных систем и укоренившихся представлений о правах
человека невозможна, она теряет свой смысл.
Учитывая эти особенности начавшегося цикла реформ
- контрреформ, можно предположить, что из множества
возможных (в том числе тех, о которых речь шла выше) сценариев
развития событий в России в более длительной перспективе,
охватывающей во многих отношениях критическую фазу
2005 - 2017 гг., наиболее вероятными являются два существенно
различных варианта. Первый вариант предполагает сравнительно
поздний переход к радикальной фазе контрреформ (не ранее
2010 - 2012 гг.) и относительную ее кратковременность
(2010 - 2020 гг.) с последующим переходом к более умеренному
курсу; этот сценарий может реализоваться в силу ограниченности
ресурсов несовременных, нерыночных укладов, на которые в
России всякий раз опирается авторитарный или тоталитарный
режим, проводящий антилиберальные радикальные контрреформы
и осуществляющий очередную военно-индустриальную
модернизацию. Реализация этого варианта, однако, возможна
лишь при условии, что переход к радикальным контрреформам
начнется не ранее 2008 - 2012 гг., т.е. в начале или в середине
кратковременной фазы великих потрясений в мировой экономике
и политике (2005 - 2017 гг.), благоприятной для осуществления
антилиберальных радикальных контрреформ. Для осуществления
этого условия, как и всего варианта в целом, необходима дост
аточная зрелость российского общества, выражающаяся, в частности,
в сильном сопротивлении любым радикальным поворот
ам и "инверсиям".
В этом случае велика вероятность, что радикальные контрреформы
не успеют развернуться, а политический режим не сможет
стать слишком жестким к моменту, когда начнет ощутимо
сказываться исчерпанность людских и природных ресурсов, необходимых
для экстенсивного роста и внешней экспансии. Если
это произойдет, то государству и обществу придется продолжать
процесс модернизации при ограниченном использовании насилия
как средства социальных и политических преобразований. Более
того, ограниченность людских и природных ресурсов заставит в
конце концов осуществить подлинную и всестороннюю модерниз
ацию экономической и социальной системы, что откроет дорогу
для подлинного, а не мнимого утверждения в России права частной
собственности, смешанной экономики и усиления роли неспекулятивного
капитала. Более или менее авторитарный режим
при таком варианте развития событий вынужден будет постепенно
эволюционировать в направлении своего смягчения и развития
экономических и политических свобод. Правда, и в этом случ
ае вполне возможны острые социальные потрясения и конфликты
с другими государствами; однако при условии, что режим
не перерастет в тоталитарный, эти потрясения и конфликты
вряд ли приведут к катастрофе. Модернизационный процесс в
России при этом будет продолжаться и получит реальные шансы
достичь состояния, когда российское общество станет по-настоящему
современным, но со своими значительными особенностями
и спецификой (пример Японии и азиатских "тигров" показывает
возможную меру этой специфики).
Но модернизация в России может завершиться и совсем иначе.
Другой, гораздо более тяжелый, но, к сожалению, вполне
возможный вариант предполагает сравнительно быстрое перер
астание реставрационно-авторитарного режима в тоталитарный,
опирающийся на все четыре якобы преодоленные, но в
действительности способные на короткое время к реставрации и
гальванизации элемента архаичности: искусственно воспроизво225
димую тотальность "коллективного сознания", совмещенность
властно-собственнических функций, государственный "коммунизм"
(точнее, пародию на него) и экстенсивность в виде агрессивной
внешней экспансии. При этом отнюдь не исключено, что
частичное возрождение элементов средневековой архаичности
может происходить под лозунгами сверхмодернизации, скачка в
постиндустриальное, постмодернистское общество, подобно тому
как в 1917 г. торжество тех же элементов архаичности происходило
под лозунгами "скачка в царство свободы", перехода к
более передовому общественному строю, чем в самых развитых
странах мира. Следует подчеркнуть, что подобный вариант развития
событий окажется возможным лишь в случае наступления
очень глубокого мирового экономического кризиса, который
тяжело ударит по российскому обществу и государству. В этом
случае по мере углубления всеобъемлющего социального, экономического
и политического кризиса весьма вероятным становится
установление нового тоталитарного или жесткого авторит
арного режима. Главное условие, при котором возможен этот
вариант, состоит в полной дискредитации либерализма и демокр
атии в глазах большинства россиян. В настоящее время (начало
2000-х гг.) мы находимся в слишком опасной близости к этой
ситуации, хотя, вопреки суждениям некоторых авторов, вовсе не
достигли ее. По существу, этот вариант означает глубочайший
срыв модернизации в самом ее конце, подобно тому, как это произошло
в Германии и Японии в 1930-е годы. Он чреват в итоге
вполне реальной угрозой "небытия" российской цивилизации,
"нового варварства", "социальной деградации", о которых писал
А.А. Кара-Мурза.
Конечно, и при таком, самом неблагоприятном варианте развития
событий остаются возможности для выхода из тупика и завершения
процесса модернизации. Об этом свидетельствует, например,
опыт ФРГ и Японии после 1945 г., сумевших после тяжелой
войны и разгрома осуществить соответственно "немецкое
чудо" и "японское чудо". В то же время, не следует забывать, какой
ценой они этого достигли. Сможет ли Россия, уже заплативш
ая за свою модернизацию в XX веке неслыханную цену, снова
понести такую жертву и при этом сохраниться как цивилизация и
суперэтнос - большой вопрос. Кроме того, в ядерный век и в эпоху
глобального экологического кризиса риск неимоверно возраст
ает, даже по сравнению с ситуацией 1945 г. Поэтому выход из
нового тоталитарного тупика может оказаться для России
XXI века гораздо более сложным и тяжелым, чем для Германии
и Японии в XX веке.
Может возникнуть вопрос: почему мы так подробно останавлив
аемся на этих двух нелиберальных "контрреформистских" вари
антах развития модернизационного процесса в России, когда
потенциально возможны другие, в том числе либерально-демокр
атический вариант или ряд промежуточных между авторитаризмом
и либеральной демократией вариантов? Подчеркнем, что
мы считаем их возможными, но менее вероятными, чем рассмотренные
выше два варианта. Это объясняется тем, что все варианты,
в той или иной степени предусматривающие развитие либер
альных и демократических начал, предполагают достаточную
зрелость и ответственность правящей элиты и государственного
аппарата, чего в современной России явно не наблюдается. С другой
стороны, отсутствие общей для подавляющего большинства
россиян системы ценностей, о чем говорилось выше, и несформиров
анность структур гражданского общества препятствуют
эффективному давлению рядовых граждан на власть, делая неизбежным
их упование на "сильного лидера", "сильную власть",
"сильное государство". Если учесть, что потребность в укреплении
государства в России реально существует и будет усиливаться
по мере вхождения в фазу "великих потрясений", то вероятность
установления "сильной власти", проводящей нелиберальную
политику, существенно возрастает. Тем не менее, очень многое
будет зависеть от того, каким образом придет к власти соответствующий
режим и, главное, будет ли он осуществлять очередную
тоталитарную утопию с ликвидацией всех прав и свобод
граждан или же сохранит определенные экономические и политические
свободы для усиления своей гибкости и прагматизма.
В последнем случае, как уже говорилось, сохранятся определенные
шансы на некатастрофическое завершение модернизационного
процесса в России.
Реализация какого-либо из двух рассматриваемых вариантов
будет определяться прежде всего степенью зрелости и ответственности
как политической элиты, так и всего российского обществ
а в целом. Главный источник исторического риска, как
представляется, состоит в том, что и элита, и широкие слои обществ
а до сих пор во многом мыслят старыми категориями внутренней
социальной и внешней международной конфронтации, не
видя необходимости решения острейших проблем, стоящих перед
Россией, на пути сложного согласования интересов различных
групп и слоев общества и игнорируя тот факт, что столкновение
с Западом или Востоком (как и односторонняя ориентация только
на Запад или только на Восток) может привести к усилению
процессов социальной деградации российской цивилизации. Вол227
ны и всплески радикальной "архаизации" общественного сознания
вместо необходимого сочетания традиционных и современных
ценностей свидетельствуют о социальной и культурно-цивилиз
ационной нестабильности российского социума. До тех пор
пока остаются нерешенными две главные задачи модернизации -
возникновение самостоятельного гражданского общества с соответствующей
системой согласования интересов, ценностей и
норм поведения, с соответствующими технологиями разрешения
возникающих конфликтов и создание нормального, ответственного,
некоррумпированного государственного аппарата, способного
руководствоваться не узкоклановыми или узкопартийными,
а национальными интересами, - модернизационный процесс в
России не может быть завершен.
Подводя итоги, важно подчеркнуть, что в условиях перехода
к новой эпохе мирового развития и в связи с новыми проблемами,
которые он ставит перед всеми обществами, прежняя волнообр
азность, характерная для развития российского социума, хотя
и продолжает играть важную роль, но существенно видоизменяется,
волны социального и политического развития, как показыв
ает социально-исторический анализ, в целом становятся короче,
приобретая новые черты и новое качество. Возникает принципи-
альная (пока еще, к сожалению, чисто теоретическая) возможность
соединить в рамках одной и той же волны элементы либер
ально-рыночного развития общества и формирования сильного
социально ориентированного государства, черты либеральных
реформ и социальных контрреформ, т.е. ликвидировать или
уменьшить то роковое культурно-историческое расщепление
российского социума и российской политики на игнорирующий
социальные проблемы большинства населения либерализм и
столь же односторонне игнорирующий права и свободы человек
а государственный социализм, расщепление, которое в конечном
счете порождает циклы реформ - контрреформ. Пока что
российская элита и общество еще не готовы к соединению либер
ализма и "социального государственничества" в единое целое.
Но можно предположить, что чем дальше Россия и весь мир будут
продвигаться к зрелому модерну или постмодерну, тем более
необходимым для выживания человечества будет преодоление
антагонизма между полярными, но одинаково необходимыми
тенденциями социального развития - между либерализмом и соци
ализмом, западничеством и почвенничеством, современностью
и традиционностью, социальным прогрессом и сохранением
культуры, сохранением природы.
Закладка в соц.сетях
