Жанр: Электронное издание
21_43
...вет передовые идеи. Они опровергают
гегелевскую диалектику неповторяемости в духовном.
Почему нечто однажды утраченное не должно вновь возвр
атиться, повториться? Было бы абсурдным полагать,
что мы не можем что-то забыть - даже очень важное.
Некоторые побочные исследования подчас важнее, чем
более могущественный основной тип исследования, который
на деле, возможно, представляет только власть.
4. ПОСТМОДЕРН
КАК ВЫИГРЫШ ВРЕМЕНИ
Понятие постмодерна содержит в себе момент освобождения,
так как оно в состоянии увести от идей, навязыв
аемых современностью, от всемирного противостояния
Запада и Востока по вопросу правильной интерпретации
философии истории Гегеля. Упомянутое противостояние
нужно рассматривать именно в таком смысле, а не
как конфликт по экономическим проблемам. В вопросах
экономики - как организовать фабрику - можно сравнительно
быстро прийти к единому мнению. И скорее (во
всяком случае в данный момент мы переживаем подобное
развитие) можно прийти к единству в вопросах экономического
строя, чем в отношении скрытого за ними
всемирного конфликта: по вопросам философии истории
и метафизики. События в бывшем Советском Союзе
показывают, что в экономической области сближения
осуществляются. Но философия истории и метафизика по
сути дела не затронуты этим процессом.
Спор между Востоком и Западом есть, в сущности,
спор о том, обретает ли Абсолютное свое осуществление
в человечестве и его авангарде - пролетариате (как это
полагали младогегельянцы), или Абсолютное уже нашло
свое воплощение в вочеловеченном Сыне Божьем и тем
самым уже определенным образом - в каждом (а не
только в том или ином отдельном) человеке. Это старая
полемика двух направлений в гегельянстве. На протяжении
последних 150 лет правогегельянцев критиковали как
философских реакционеров, и считалось, что только младогегельянцы
представляли наиболее прогрессивную
форму сознания. Сегодня это выглядит скорее наоборот:
правота правогегельянцев стала очевидной еще в прошлом
столетии. Если бы на исходе XIX в. -в 1-й
половине XX в. в споре между младогегельянством и позитивизмом
христианство сумело бы достичь большего
влияния, возможно, современности не пришлось бы приносить
столько человеческих жертв ради высшего сущест2
Заказ ь 2453 33
ва - человека. Конфликт Восток-Запад есть лишь продолжение
старого спора гегельянцев между собой (о
материализме и религиозной вере), и постмодерн, преодолев
ая нетерпимость модерна, должен также помочь
преодолению нетерпимости Востока и Запада в сфере
метафизики.
Постмодерн помогает освободиться от стальных оков
философии истории с ее трехступенчатым членением античность
- средневековье - Новое время и тем самым
делает реальной временную отсрочку. Триадическая
структура, если она трансформирована из божественной
троицы в схему внутримирового развития, направляет по
ложному пути: предложенное Гегелем чередование Царств
а Бога-Отца - античность, Царства Бога-Сына
- средневековье, Царства Бога-Духа - Новое время (где
Новое время воплощает окончательное Царство Духа)
слишком близко представлению о третьем (окончательном)
рейхе. Если, в соответствии с триадической схемой,
после почти 200 лет Просвещения ожидаемое царство
Разума не наступает в современности, то тогда могут
оказаться исчерпанными не только утопические энергии,
но возникает и серьезная опасность глубокого и полного
разочарования разума в самом себе".
Переход от трехчленной схемы развития истории (античность
- средневековье - Новое время) к постмодерну
обусловливает выигрыш по времени для четвертой
эпохи, которая выполняет условие Tetraktys* пифагорей-
цев. Этот выигрыш времени дает ответ на старый вопрос
платоновского "Тимея" и всех пифагорейцев: где остался
четвертый?"* Постмодерн принимает на себя роль тормоз
а, отодвигающего наступление того, что собственно
должно было наступить после крушения утопических историко-философских
ожиданий современности: гибели.
Предназначение человека - разрушить самого себя. Но
только прежде он должен стать достоин этого; пока же
- еще нет^. Эпоха постмодерна представляет собой
время, которое остается людям, чтобы стать достойными
гибели.
Модерн постоянно впадает из одной крайности в другую.
Последовательным образом он ведет к утопизму,
апокалипсическим настроениям или нигилизму. Все про*
Tetraktys - у пифагорейцев священное число 4 ив то же время
- 10 как сумма чисел от 1 до 4 (см. также: Hoffmeister J. Worterbuch der
philosophischen Begriffe. - 2. AufL, 1955). - Примеч. пер.
исходит по вполне определенной схеме: когда модерн
разочаровывается в скорой осуществимости своих утопических
ожиданий, он впадает в апокалипсическое отчаяние;
когда же и здесь наступает разочарование - потому
что апокалипсис не наступает, модерн оказывается обреченным
на нигилизм. Здесь повторяется схема поздней
античности: When prophecy fails, apocalypticism^, when
apocalypticism fails, gnosticism'". (Если пророческие ожид
ания близкого будущего не находят осуществления,
им на смену приходят апокалипсические ожидания, если
же и они не осуществляются, их сменяет гностицизм.)
Совершенно очевидно, что сегодня утопические ожидания
и пророчества окончательно развенчаны. Согласно
высказыванию М. Фуко, "впервые, начиная с 1917 или
даже с 1848 года, в мире нет ни одной точки, сквозь
которую мог бы светить луч надежды... Мы должны
начать с самого начала и спросить: откуда можно начин
ать критику нашего общества... так как все, что
породила социалистическая традиция, должно подвергнуться
осуждению'"". Можно не соглашаться с мнением
М. Фуко, но не с тем, что утопические надежды дей-
ствительно развенчаны до такой степени, что мы больше
не можем на них полагаться.
Поздняя античность на разочарование в своих ожиданиях
ответила гностицизмом. Сегодня мы можем наблюд
ать, как на смену гностицизму и религии приходит
нигилизм. Он не стоит подобно непрошеному гостю перед
дверью, он уже на пороге. Мы обязаны были после
разочарования в утопии и апокалипсических ожиданиях
не возвращаться к нигилизму и к Ницше, а вновь возобновить
схему поздней античности и заменить нигилизм
гностицизмом.
Философский гностицизм, или гностическое пространство,
представляют собой не начальные ступени в философии
или в христианской вере, а форму познающей
религиозности и религиозного познания. Они расходятся
с мнением Макса Вебера, отозвавшегося о них с полной
пренебрежительностью якобы объективного ученого:
"Гностицизм - это совершенно специфическая религия
интеллектуалов". Как будто интеллектуалу разрешается
либо вообще не иметь религии, либо, если в таковой есть
необходимость, иметь только детскую веру. Героизму
Вебера созвучен самообман мужского самолюбия Вольтер
а в подобных вопросах, полагавшего, что религия
и любовь суть только результаты человеческой слабости.
Однако не являются ли религия и любовь, напротив,
признаками духовной зрелости и силы?
Близкие ожидания утопизма никогда не оправдываются,
поскольку царство свободы не может наступить так
скоро и совершенно изменить мир к лучшему без божественного
вмешательства. Что касается апокалипсиса, то
тут можно не строить никаких теорий, ибо когда апокалипсис
наступит, теории нам не понадобятся. Итак, остается
только гностическая форма христианской философии
и религии. На сегодняшний день она представляет
собой наиболее прогрессивную форму сознания, поскольку
соответствует действительности человеческого существов
ания и оправдала себя в различных направлениях
христианского учения и философии.
Характерными чертами эпохи Нового времени являются
в равной степени как обожествление разума, так
и отчаяние в нем. Иррационализм и бегство в область
жестоких, беспощадных мифов следуют за диктатурой
разума, как тень. Ницшеанская критика западноевропей-
ской истории и заклинание дионисийского начала прин
адлежат Новому времени, так же как и "миф XX столетия"
и новое язычество германского освобождения от
иудеохристианства недавнего немецкого прошлого.
Постмодерн сопричастен всем этим разрывам модерн
а, так как вступает в права наследства, которое должно
быть не завершено, а отменено и преодолено. Если проблему
Нового времени составляло примирение произошедшего
и будущности, то постмодерну необходимо обрести
новый синтез по ту сторону противостояния рацион
ализма и иррационализма. Речь идет о новом обретении
утраченного общего духовного состояния и человеческих
форм знания, которые выходят за границы коммуникативной
компетенции и аналитического разума.
5. ОСНОВНЫЕ ТЕЧЕНИЯ В ПОСТМОДЕРНЕ
На сегодняшний день постмодерн в философии и искусстве
представляется еще открытой ареной столкновений
конкурирующих друг с другом сил. Однако среди них
все же можно выделить три основных течения:
1. Поздний модерн, или трансавангард.
2. Постмодерн как анархизм стилей и направлений мышления.
3. Постмодерн как постмодерный классицизм в архитектуре
и постмодерный эссенциализм, или неоаристотелевский синтез
учения о естественном праве с либерализмом в философии.
Поздний модерн представляет собой постмодернизм
как усиление модерна, как эстетика предбудущего времени
и превосхождение идеала современности. Примат нового
требует от модерна, который грозит стать классическим,
преодолеть, превзойти самого себя. Демон модерниз
ации требует от нового, грозящего стать старым,
усиления нового. Нововведения в позднем модерне имеют
значение нового в новом. Так возникают варианты
превосхождения авангарда в трансавангарде и у "новых
Новых" - i nuovi-nuovi (как называет себя одна итальянск
ая группа)'", - варианты усиления авангарда, в которых
заметны как следы диктата модерна, так и определенн
ая ироническая дистанция по поводу давления со
стороны нового.
Второй, анархический, вариант постмодерна следует
лозунгу Поля Файерабенда Anything goes - все дозволено
- с его раскрепощающим потенциалом эстетического
и методического анархизма и опасностью вседозволенности
и эклектицизма, которые свойственны анархическому
плюрализму. После господства функционалистского
пуризма в архитектуре и алогических "испанских сапог"
в научно-теоретическом исследовании возможности
расширения опытной и изобразительной сферы за счет
новой колоритности необозримы. Вседозволенность, вероятно,
представляет опасность для художника и философ
а тоже, так как сюжет и форма выражения больше не
оказывают ему сопротивления и не устанавливают ограничений,
которые могли бы отрицательно повлиять на
субъективность.
В литературе, посвященной проблемам постмодерна,
неоднократно с удивлением и сожалением отмечалась
близость различных позиций в постмодерне: эстетико-философского
анархизма, представителей субстанци-
альных форм жизни, постмодерного классицизма. Разрешить
этот парадокс сравнительно просто: достаточно
лишь намека, чтобы понять, что между законченным
нигилизмом и дикой анархией существует глубокое противостояние.
В данной борьбе речь идет о том, превратится
ли человеческое поселение в пустыню или в девственный
лес^ш. Если условие поставлено таким образом, то
духовный первозданный лес необходимо предпочесть духовной
пустыне.
Однако девственный лес - это такое место, где человек
не может остаться. В недрах анархистского постмодерн
а возникает шанс эссенциального постмодерна, который
в состоянии противопоставить жаргону и эстетике
иносказательности новые субстанциальные формы. Постмодерный
эссенциализм в искусстве, философии и экономике
воспринимает из античного и современного наследия
прежде всего то, что может служить примером,
эталоном. Он делает это, оставив позади модерн с его
принципом субъективности и индивидуальной свободы.
В противоположность попытке осмыслить мышление
как диалектический, или дискурсивный, процесс постмодерный
эссенциализм акцентирует оформленность мира
и нашего познания идеями или essentiae (сущностями),
без которых не было бы непрерывности ни внешнего
мира, ни познания и памяти. Мир от природы своей
имеет формы, превосходящие единичные конфигурации
в остальном случайного диалектического, или дискурсивного,
процесса. Осмысление процесса как единого целого,
не только на внешнем уровне, без признания сущностных
форм, приводит к тому, что воспроизводится только то,
что при таком осмыслении должно быть подвергнуто
критике: преобладание процессов обращения и реверсивности.
Идеалу расплавления и обращения следуют также
и анархолиберальные критики модерна, постмодернисты
типа Лиотара, Глюксмана: последние обречены на него
даже, пожалуй, в большей степени, чем философы-модернисты,
поскольку они отвергают также и возможность
соотнесения с трансцендентностью данного, как это удав
алось в обоих мастерских изложениях немецкого иде-
ализма. Они отвергают концепцию единства жизни идеи
и жизни конечного субъекта, как позиции правогегельянств
а, так и младогегельянский подход (в диалектическом
материализме). Критика Лиотаром данных позиций упуск
ает из виду тот факт, что существуют различные метар
ассказы, что подходы право- и младогегельянцев не
идентичны и что завершение одного изложения еще не
значит, что все эмпирические проблемы исчерпаны, что
вся метафизика окончена.
Для постмодерного эссенциализма в противоположность
анархо-либерализму французских постмодернистов
самое главное - интегрировать субстанциальные формы
жизни в процесс обращения современного общества
и прояснить, как они должны сочетаться с личной свободой
и с чрезмерно повышенной подвижностью общественно-экономических
процессов. Сейчас главное в мет
афизике и онтологии - соединить сущностное мышление
с философией субъективности, в социальной философии
- на основе аристотелевско-томистской традиции
естественного права и традиций конституционного и личностного
либерализма достичь неоаристотелевского синтез
а учения о естественном праве и либерализма.
Основу постмодерного эссенциализма составляет не
натуралистическая, а антропологическая метафизика.
Всеобщая единая действительность должна быть познана
не через мир, а через человека. Именно человек, а не
природа без человека составляет основополагающую модель
всеобщей действительности и источник аналогий
в мышлении, потому что к познанию и объяснению предметов
нужно идти от человека, а не наоборот - познав
ать человека через предметы.
Постмодерн - это философский эссенциализм, так
как все достигнутые в постмодерне разделения и различения,
все то плохое, что было порождено искусством,
религией, наукой в отрыве друг от друга, - все это он
оценивает не как последнее слово, а как подлежащее
обязательному преодолению неправильное развитие, которому
в жизни должна быть противопоставлена новая
интеграция этих трех областей духовного.
В то же время постмодерн - это эссенциализм, так
как он стремится избежать двух опасностей пред-модерного
классицизма: академизма точного копирования
и опасности социальной дифференциации и соотнесенности
с определенными социальными слоями, что свойственно
всему классическому. Со времен Римской империи
слово klassisch (классический, классовый) имеет оттенок
классового различия, классового сознания". Поскольку
нам удалось обрести в современности общие права свободы
и мы обязаны сохранить демократические свободы,
права человека и правовое государство как значительные
достижения модерна, то мы можем стремиться к новому
синтезу этих свобод и субстанциальных форм эстетического
и социального. Самое главное, говоря словами Гегеля,
которые до сих пор не утратили своего значения,
состоит в том, чтобы мыслить субъект как субстанцию,
а субстанцию -в то же время как субъект. Такова
гегелевская концепция философии права и программа,
которая направляет человеческую культуру.
Не существует проекта античности или современности.
Если есть проект, который мог бы быть обязательным
для всех и во все эпохи - модерна и постмодерна,
- то такова программа человечества. Она не является
привилегией какой-либо одной эпохи и с ее завершением
не заканчивается. Если существует программа человечеств
а, то начинается она с Пифагора в Греции и с Книги
Мудрости в иудаизме, а вершины своей достигает в Евангелиях
христианства. Нужно следовать шлегелевскому
общечеловеческому, а не фейербаховскому атеистическому
понятию модерна как теогонии высшего существа
- человека. В своих сочинениях 1795-97 гг., ставших
значимыми для теории модерна, Ф. Шлегель высказывает
мнение, что модерн - в эмфатическом, общечеловеческом
смысле - начинается не с Просвещения, а с Пифагор
а: Сократ, или даже еще в большей степени Пифагор,
который впервые отважился попытаться регулировать
нравы и государство в соответствии с идеями чистого
разума, стоят во главе новой истории, то есть системы
бесконечного усовершенствования, а это значит - современности
в широком смысле этого слова".
6. ПРОТИВ ПРИНУЖДЕНИЯ МОДЕРНА
К ЗАВЕРШЕНИЮ
Спор о модерне - это спор не о разуме и не о прогр
амме человечества, а о ее сужении до исторической
программы модерна: до проекта принуждающего к единству
разума. Теория коммуникативного действия не в состоянии
ограничить всеобъемлющее и тоталитарное господство
разума. Надежды на то, что дискурсивное изучение
и коммуникативная практика могут сокрушить натиск
идентичности понятийного общего (Адорно), как
это полагают Вельмер" и Хабермас, абсолютно необоснов
анны. Логика исследования, свободного от принуждения,
еще в слишком большой степени принадлежит логике
общего. Особенному и новому отведено в ней слишком
мало места. Сила воображения, фантазия, которая чудесным
образом воплощается в изображение, Imago, остается
за пределами логики подчинения (субординации), котор
ая уже определяет понятие, общее и в которой особенное
может быть только подчинено общему. Сила вообр
ажения и творческое познание остаются также и за
пределами логики согласия, общего соответствия. Все
новое и творческое всегда должно поставить под вопрос,
бросать вызов, разрушать хорошо отлаженные соответствия
героической жизни обывателя. Теория дискурса
Хабермаса не в состоянии дать ответ на вопрос Макса
Вебера: откуда в нашем закоснелом, застывшем мире
появляется новое? Теория дискурса Хабермаса - это не
теория открытия истины, не теория новой истины, для
этого она слишком ограниченна. Этой теории недостаточно
также и для обоснования истины. Дискурсивное
исследование и его согласованность даже в идеальных
условиях аутентичности, правдивости, искренности и т. д.
могут в целом оказаться лишь мнимой связанностью,
соответственно исполненность этих условий может быть
безнадежно нарушена, расстроена как раз этой мнимой
связанностью.
Романо Гвардини в своей книге "Конец Нового времени"
(1950) задается вопросом, почему воодушевленность
прогрессом не оправдалась. Его ответ был следующим:
"Потому что творению рук человеческих можно доверять
не совсем так, как это сделало Новое время - так же
мало, как и природе"^. Подобное неизбежное недоверие
уместно также и в отношении человеческого дискурса,
поскольку, как это показал Фуко", не существует исследов
ания, которое не представляло бы только власть.
Далее Гвардини писал, что в "пост-Новое время возр
астает опасность, усиливается власть, но не увеличивается
власть над властью. Что же гарантирует правильное
ее употребление? Ничто. Нет никакой гарантии, что вопрос
свободы решается правильно"^. Это верно также для
так называемого свободного от господства дискурса, который
в условиях ставшего и конечного человеческого
бытия никогда не будет дискурсом без власти. Еще одна
цитата из Гвардини: "Властью человека, если за нее не
несет ответственность его совесть, овладевают демоны...
Нет ничего сущего, что не имело бы владельца. Владелец
- либо Бог, либо человек, либо демоны... Обо всем этом
позабыло Новое время... Оно решило, что человек может
просто иметь власть и быть уверенным в верном ее
использовании - по какой-то логике вещей, которые
в сфере своей свободы якобы должны вести себя так же
надежно, как и в природе"".
В конце концов, нужно признать правоту Адорно
и Хоркхаймера, представителей старшего поколения
Франкфуртской школы, перед Хабермасом и Вельмером,
более поздними деятелями той же школы: без мессианской
надежды на Абсолютное, не памятуя о природе, не
отстаивая самостоятельность и неприкосновенность самого
центра личности, который не определяется способностью
участия в исследовании и который Гвардини
называет совестью, - без этого невозможно сопротивляться
давлению со стороны дискурсивного разума.
Три названные опоры в процессе противостояния дискурсивному
мышлению знаменуют собой постмодерную
критику концепции модерна как проекта долгосрочного
Просвещения. Дискурсивное мышление не есть тотальность
человеческих возможностей. Завершение проекта
дискурсивного разума в модерне совершенно невозможно,
но также совершенно и не нужно. Без вмешательства
Абсолютного, без concursus divinus (божественного соединения)
история не обретает завершения. Мы появляемся
в этом мире и покидаем его независимо от наших
собственных исследований. Смерть - это граница для
примирения посредством дискурсивного мышления; и не
без основания в последних работах по "критике разума"
смерть индивида рассматривается в качестве границы
дискурсивного примирения". То же самое верно также
и относительно начала жизни, рождения. Зло - это "ни
в коем случае не одно лишь отсутствие разумной мудрости,
которая уступает исключительно разумному
изучению. Здесь уместно вспомнить остроту Гсте, который,
будучи спрошенным: если бы Адам не понравился
создателю, как бы тогда продолжился его род? ответил:
без сомнения, это произошло бы посредством разумного
дискурса"".
Конечность человеческого существования противостоит
принуждению модерна к завершению и дискурсивному
разуму так же, как собственное право последующих эпох
на их собственную программу: постмодерн будет следов
ать своему проекту. Он не может быть лишен этого
права, несмотря на всеобъемлющую подчиненность мира
дискурсивному разуму. Право эпох - это право поколений
на собственное оформление, изображение своего времени
и мира. Нам необходимо ограничивать стремление,
импульс к завершению и также быть в состоянии оставлять
нетронутым незавершенное, или свободные поверхности,
плоскости. И если мы сегодня едва можем вынести
вид руин, а все следы прошлого неустанно подвергаем
превосходной и отлакированной реставрации, если каждую
пустую лужайку или просто поверхность рассматрив
аем в качестве будущей строительной площадки, котор
ая как можно скорее должна быть застроена, - в этом
случае мы находимся под действием импульса модерна
к завершению или под властью объединяюще-принужд
ающего к модернизации и все обобщающего разума.
С помощью превосходной реставрации и модернизации
мы пытаемся изгнать из нашего окружения следы бренности
земной жизни. Черты глубины и старины в облике
мира подавляются в угоду иллюзии завершенности. Некоторые
руины и некоторые начатые стройки должны
быть оставлены как немые свидетели величия и ничтожеств
а прошлого. Их незавершенность - это шанс, что
когда вновь наступит их время, они будут завершены, как
однажды - только столетия спустя - был достроен
Кельнский собор. Возможно также, что когда-нибудь
вновь возьмутся завершить проект модерна или нечто из
его программ. Сейчас же есть нечто более важное: строительные
бараки постмодерна.
Закладка в соц.сетях
