Жанр: Электронное издание
8
..., является ложной. Аргументация
здесь строится следующим образом: восприятия зависят
227
от толкований, а толкования - рабы социальных интересов.
Приведу известный пример: рабочему классу необходимо
освободиться от капиталистической эксплуатации,
следовательно, нужно, чтобы его моральный дух поддержив
ался верой в возможность социализма, и, таким образом,
не следует сообщать ему о существовании ГУЛАГов.
Сартр открыто заявлял об этом, когда его порицали за постыдное
молчание по поводу сталинизма: il faut pas desesperer
Billancourt!*.
Доводы Сартра таковы: буржуазия боялась социализма
и нуждалась в том, чтобы ее ненависть к социализму поддержив
алась верой в широкое распространение ГУЛАГов
при социализме. Если исходить из этого, лагерей как таковых
нет и никогда не было. Их "существование" было
функцией исторической ситуации и социальных интересов
приверженцев того или иного режима.
Все это просто вздор. Лагеря либо существуют, либо
нет. Реальность их существования устанавливается совершенно
независимо от политических взглядов исследователя.
Например, в отношении режима Пол Пота в Камбодже
можно сказать, что либо он уничтожил огромную
часть населения в ходе беспрецедентного террора, либо
нет. Тот факт, что некоторым американцам на руку убеждение
в том, что да, это было, к делу не относится - какие
бы эксцентричные представления о нравственности ни
были у вышеупомянутого известного мыслителя.
Эмпиризм возник в результате переработки картезианских
рационалистических идей. Внутренние принуждения,
которые Декарт хотел использовать в качестве арбитров
когнитивных утверждений, при более тщательном
рассмотрении оказались чувственными данными. Но с
помощью какого механизма опора на "опыт" позволила
возвыситься над социальным? Каким образом удалось задействов
ать нашу восприимчивость для освобождения
нас от культуры?
*Не нужно разочаровывать Бийанкур (рабочее предместье) (фр.).
Теперь обратимся ко второму парадоксу, заключающемуся
в том, что именно рационализм на самом деле помог
эмпиризму выполнить его задачу. Убеждение эмпириков,
что абсолютно всс мы узнаем из опыта, - банально: люди
всегда получали знания посредством опыта и отдавали себе
в этом полный отчет. Это не тайна и не открытие. Значимой
и революционной философией эмпиризм стал
благодаря продолжению этой сентенции: "люди получают
знания посредством опыта, и никак иначе". К этому доб
авлялся еще один момент: комплексные соглашения по
поводу понятий, любые сложные представления - все
это способ уклониться от настоящего урока опыта. Иначе,
опыт должен быть раздроблен на некие атомы. Классики
эмпиризма настаивали на этом, полагая (ошибочно), что
обычный повседневный опыт действительно раздроблен.
И, ошибочно уверяя нас в этом, они учат интерпретиров
ать его в духе атомизма. Так утверждается и закрепляется
стремление ученых не принимать на веру старые кластеры
идей, но, напротив, переструктуризировать и детализиров
ать их на основе эксперимента.
Эта опора исключительно на "опыт" дает эмпиризму
весьма значительное преимущество. Отрицание возможности
других источников знания подразумевает недоверие
ко всем идеям и представлениям, задающим интерпрет
ацию наблюдений или влияющим на нее. Это в корне
подрывает приверженность подспудным убеждениям
культуры. Культуры предстают перед судом.
Вероятно, невозможно полностью отказаться от использов
ания исходных образов; но поскольку признано,
что ни один из них не является абсолютным, то нет основ
ания давать им неограниченную власть над фактами, тем
более, если они им противоречат. Возможно, логичнее
было бы игнорировать или как-то интерпретировать те
факты, которые могли бы разочаровать Бийанкур или даже
некое ученое сообщество; но достаточно - значит хватит.
Наступает момент (заранее рассчитать его, по-видимому,
невозможно), когда разочарование жителей Бийан229
кура или кого-либо еще перестает работать в качестве законного
контраргумента. В конце концов, значимость
фактических данных пересиливает любую психологическую
или социальную потребность и любое связанное с
ними общее представление.
В основе эмпиризма лежат именно имплицитная систем
атизация и уравнивание всех понятий: ни одно из них
не рассматривается как непреложное. Кроме того, все
они должны соответствовать одним и тем же нормам и
быть проверяемы одинаковым образом. Люди всегда были
восприимчивы как к опыту, так и к природе, и, надо
полагать, в некотором отношении у первобытного человек
а эта восприимчивость была развита в гораздо большей
степени, чем у представителей более изощренных
культур; случается, что у профессиональных ученых она
практически атрофирована. Тем не менее, если бы для достижения
превосходящего культуру знания требовалась
бы только восприимчивость к природе, человечество обрело
бы науку очень давно.
Но этого было недостаточно. Требуется, чтобы результ
аты этой восприимчивости были зафиксированы в четких
и однозначных терминах, позволяющих систематизиров
ать и свести в единое целое всю имеющуюся информацию,
подвергнуть всесторонней проверке обобщения,
отчетливо обозначить связь фактических данных с вопрос
ами общего характера и стандартным, общепринятым,
соответствующим случаю способом соотнести между собой
все возникшие проблемы. Все это требовало развитых
навыков систематизации и унификации. Иными словами,
понятия и когнитивные утверждения должны были
обладать свойствами стабильности, инвариантности и
беспристрастности, которые Макс Вебер приписывал пурит
анам - как в отношении восприятия, так и в отношении
жизненной позиции, - и которые якобы привели к
появлению и господству рационального производства.
Именно эти основополагающие черты рационализма -
опора на методичность, порядок и равнозначность, стрем230
ление следовать правилам-без-исключений - превратили
банальную эмпирическую восприимчивость из слабой вещи-среди-других
в тот мощный инструмент, каким она
является в настоящее время. Разумеется, все это имеет
прямое отношение к тому, что Вебер говорил об алчности.
Алчность всегда была одним из свойств человеческой природы,
и, несомненно, некоторые люди всецело одержимы
ею. Но не алчность породила капитализм и рациональное
производство: они возникли именно потому, что алчность
была вынуждена существовать в условиях суровой дисциплины,
жестокого усмирения ее путем господства порядка и
расчета, в силу чего она трансформировалась в некое удивительно
бескорыстное принуждение, вынуждающее дей-
ствовать не ради результата, а, скорее, ради самого процесс
а. Марксисты вроде Маршалла Салинса полагают, что
люди не всегда были жадными и что именно жадность породил
а тот одержимый алчностью мир, который мы, повидимому,
можем преобразовать в его прежнее состояние3.
В противоположность этому Вебер допускает, что
алчность, господствовала она или нет, существовала всегд
а, но при этом настаивает на том, что сама по себе она
была не способна породить наш, безудержно предающий-
ся стяжательству мир. На это была способна только дисциплиниров
анная, бескорыстная, аскетичная алчность.
Нечто подобное можно сказать и в отношении чувственных
данных. Эмпирики превозносят значение опыта.
Однако на самом деле имеет значение не то, что они говорят
об опыте как таковом, а то, о чем они молчат, поскольку
считают это не требующим доказательств и само
собой разумеющимся, - это их мнение по поводу того,
как к опыту следует относиться. Поскольку они были пурит
анами и методистами в буквальном смысле этого слов
а, то такая вещь как регулярная систематизация чувственных
данных для них подразумевалась сама собой.
Именно в этом, в само собой разумеющемся предположении
о равнозначности и упорядоченности наших методов,
а не в обращении к опыту как таковому следует ис231
кать истинный источник мощи современного знания.
Именно в силу, пусть и неявно выраженной, но очевидной
приверженности эмпириков таким пуританским добродетелям
как рациональность, методичность, упорядоченность,
а отнюдь не благодаря озвучиваемым ими сенсу
алистски-эмпирическим лозунгам, их теории обрели
такую силу и значение.
В сущности, именно рационализм позволил решить
знаменитую проблему "теоретического насыщения факт
а", которая, как полагали, лишала законной силы эмпирическую
модель знания. Настаивая на атомизации вопросов,
наличии контраргументов и соблюдения принципа
инвариантности, рационализм, фактически, препятствует
процессу бесконечного самосохранения теорий путем постоянного
приложения их к вновь обретаемым фактам. Если
сопутствующие восприятию ассоциации или истолков
ания постоянно подвергаются комплексной проверке с
различных точек зрения путем расщепления лежащих в их
основе данных на мельчайшие частицы опыта, то замкнутые
на себя области идей теряют свою значимость, и процесс
познания продолжается.
Существует поразительная и, конечно же, далеко не
случайная связь между всем тем, о чем говорилось выше, и
этической теорией, наиболее тесно связанной с эмпиризмом,
а именно утилитаризмом. Эта очень влиятельная теория
по своему духу и присущей ей логике очень близка доктрине
эмпиризма. Согласно ей, единственным критерием
адекватности присущих человеку ценностей являются его
удовлетворенность, его счастье и испытываемое им насл
аждение. "Философия для свиней!" - ворчали критики
этой теории. Вовсе нет: это философия для пуритан. Поскольку
суть этой теории заключается не в том, что она
придает особое значение счастью; это едва ли не тавтология,
пустой ярлык, всегда навешиваемый на имеющий
какое-либо особое значение опыт; дело тут, скорее, в рацион
алистическом нежелании принимать навязываемые
взгляды и твердом убеждении в том, что ценностная систе232
ма человека должна основываться на лично проверенных,
истинных для него предпочтениях. Эта теория твердо наст
аивает на том, что истинные потребности человека устан
авливаются в ходе проверки, основанной на эгалитарности,
инвариантности и методичности - притом, что каждый
человек представляет собой индивидуальную единицу
и не более того. Человеческие потребности и желания
должны быть подвергнуты холодному анализу, постепенному
и методичному, подобно тому, как исследователь-эмпирик
детально анализирует традиционные представления
о природе. Именно отдание культурных обычаев во власть
некоего философского Аудитора, обязанного произвести
тщательную профессиональную проверку того, способно
ли современное социальное устройство, используя имеющиеся
в его распоряжении ресурсы, доставить человеку
максимум удовольствия и свести к минимуму его страдания,
- именно это превратило утилитаризм в радикальную,
поистине революционную социальную силу. За вульг
арно сенсуалистской, казалось бы, постановкой вопроса
скрывается все тот же дух методичности... Поскреби эмпирик
а, обнаружишь рационалиста.
Разум против Страсти
Первые рационалисты пытались использовать разум
не только для накопления истинного знания, но и для выр
аботки стратегии своего повседневного поведения. Правильн
ая, соответствующая процессу истинного познания
жизнь ассоциировалась у них с ничем не ограниченным
накоплением, но в сфере морали их идеалом было, скорее,
рационалистическое приспособление, стоическое
приятие. Согласно философии морали первых рационалистов,
таких, как Декарт и Спиноза, паруса своих желаний
следует направлять сообразно господствующим ветр
ам, а удовлетворение находить, скорее, в приспособлении
к реальности, нежели в стремлении подчинить ее
своей воле. В те времена еще не сложилось представление,
- согласно которому мир должен быть преобразован
таким образом, чтобы он мог угождать нам, - ставшее таким
характерным для мира, в конечном счете, порожденного
рационализмом. Оно появилось только тогда, когда
мощь развивающихся технологий позволила людям подчинять
природу своим желаниям, что оказалось на удивление
легко сделать.
Более поздние эмпирики-крипторационалисты*, которые
формально, чисто внешне были сенсуалистами, в дей-
ствительности смотрели на сферу морали как бы с бухгалтерской
точки зрения. Следует произвести максимальное
количество единиц удовольствия, вслед за чем наиболее
разумно распределить их в соответствии с неким рацион
альным, всех устраивающим и эгалитарным принципом.
Но прежде всего следует увеличить, причем радикально,
общее количество этих единиц, притом, что возможность
такого увеличения не ограничена. Последнее считалось
весьма существенным обстоятельством, обоснованность
которого впоследствии подтвердилась. Короче говоря, общее
стремление к удовлетворению чувств вовсе не было
диким или разнузданным; оно было здравым, систематичным
и упорядоченным. У себя на родине сенсуалистский
утилитаризм привел отнюдь не к разгулу, а к образованию
процветающего государства, символом которого являются
социальные службы.
И здесь возникает вопрос: способно ли подобное
стремление к максимизации удовольствия или, напротив,
к соблюдению принципов ради них самих по-настоящему
удовлетворить запросы человеческого духа? Джон Стюарт
Милль, с автобиографической точностью описавший подробности
своей, получившей столь большую известность
депрессии, пришел к выводу, что не может4. Невозможно
бороться за счастье как таковое, достижение его
может быть только побочным продуктом достижения ка*От
греч. kryptos - тайный, скрытый.
ких-то других целей. Не можем мы обрести его и обманным
путем, ставя перед собой определенные цели и испытыв
ая удовлетворение в момент их достижения, - даже
если не признаем того факта, что стремились именно к
удовлетворению как таковому, а не достижению конкретных
целей. Не в нашей власти выбирать цели, это они выбир
ают нас. Как заметил Шопенгауэр, человек может поступ
ать так, как хочет, но он не может желать того, чего
хотел бы желать.
Какие цели на самом деле имеют над нами власть? Повидимому,
цели, связанные с мощными, якобы биологическими
стимулами: сексом, страстным неприятием чеголибо,
стремлением к господству, к власти, к проживанию
в преуспевающем сообществе. Сопрягаясь с этими побуждениями,
наши желания обретают конкретные очертания
в виде долгосрочных, укорененных в сфере нашего бессозн
ательного личных отношений интимного характера.
Пьеса человеческой жизни разыгрывается согласно сценарию,
определяемому этими интимными, скрытыми и
очень личностными "плеядами"; наши удовлетворенность
или неудовлетворенность определяются подобными латентными
воздействиями, которые бы испугали, ужаснули
и поставили в тупик любого счетовода, поскольку никоим
образом не поддаются методичному исчислению. Профессион
ально руководить ими, если это вообще возможно,
мог бы только напоминающий шамана, замкнутый,
погруженный в неведомые глубины психотерапевт, но ник
ак не бухгалтер от гедонизма. Мы не знаем, что мы делаем,
не знаем, почему мы это делаем, не знаем, что приносит
нам удовлетворение, а что повергает в отчаяние; мы не
способны отдавать себе адекватный отчет, в каких, собственно,
ситуациях находимся, и какую эмоциональную нагрузку
накладывает на нас наше окружение.
Во всяком случае, модная, стремящаяся работать с глубин
ами человеческого подсознания психология XX столетия
определенно несет в себе некий зародыш истины,
сколь смутными, вялыми и расплывчатыми ни были бы ее
специальные и теоретические доктрины и какими бы необоснов
анными - терапевтические притязания. Наше
сознание, по-видимому, во многом напоминает департамент
по связям с общественностью крупной, сложно орг
анизованной и бурно развивающейся фирмы, управляемой
засекреченной, отделенной от всех прочих администр
ацией, никогда не посвящающей пиаровцев в свои
секреты. Пиаровцы довольствуются тем, что выдают иде-
ализированные и упрощенные, рассчитанные на широкую
публику отчеты о ситуации, имеющие мало отношения
к истинному положению дел внутри корпорации и
мало на что влияющие. Картезианская, юмовская и кантовск
ая философия более или менее адекватно кодифициров
али познавательную этику новой цивилизации. Но
к анализу внутренней психической жизни индивидуумов,
живущих внутри этой цивилизации, данные философии
не имеют ни малейшего отношения.
Фрейду часто и не без оснований приписывается открытие,
что человек - не хозяин в собственном доме. И это
вполне оправданно, даже если притязания фрейдистского
учения на то, чтобы хоть сколько-нибудь поправить это
положение вещей, несостоятельны. Представление о самом
себе современного рационального человека, гражданин
а уникального общества, порожденного грандиозным
всплеском рациональности, прежде всего в познавательной
и производственной сферах, сложилось, в основном,
под воздействием идей и терминологического аппарата доктрины
Фрейда, и в гораздо меньшей степени - других источников.
Рациональный человек заново открыл свою ирр
ациональность и выразил ее в форме натуралистической
идиомы: ему говорят, что он может общаться со своими
иррациональными основами и умиротворять их с помощью
процедуры, которая уважает его индивидуализм (в
большинстве случаев ритуал осуществляется не в коллективе,
а наедине с самим собой). В данном случае прозрение
достигается не благодаря упорядоченным, ясным и отчетливым
идеям, а путем как бы забвения понятий, обраще236
ния к "предассоциации", переворачивающей привычные
представления о всех обязательствах и интеллектуальных
практиках. Психоанализ требует прохождения через оргию
концептуальных противоречий и наслаждается ею, претендуя
на то, чтобы быть единственным путем, дающим доступ
к Сокровенному и, тем самым, к спасению.
В современном иррационализме смешиваются несколько
моментов, имеющих право на существование.
Это глубинно-психологическое представление о темной,
девиантной, инстинктивной природе нашего истинного
удовлетворения, очень далекого от своего мнимого осуществления
как в случае следования абстрактным идеал
ам, так и в случае потакания рациональной алчности.
Это также осознание того, что наша жизнь проходит отнюдь
не в целеустремленном достижении четко сформулиров
анных целей, а представляет собой разыгрывание
утвержденной и признанной всеми роли, которую человек
играет в определенном сообществе и его культуре, и
что членство и признание в этом сообществе не могут
быть оценены с точки зрения рентабельности. Когда экономический
рост снижается (не в силу невозможности
изобретений, а в силу отсутствия реальных результатов),
роль инструментальной рациональности может сильно
уменьшится. Поскольку не только этот рост требует рацион
альности, но и рациональность нуждается в нем. Наилучшим
климатом для нее является связанный с риском
поиск новых возможностей. Когда же рост прекращается
или перестает быть существенным, рациональность может
утратить свое значение. В рамках социального порядк
а, стабилизирующегося в новых условиях, когда технологии
перестали увеличивать возможности выбора, зона,
в которой "разум" сохраняет способность свободно проявить
себя, может сильно сократиться - в силу необходимости
многостороннего урегулирования. В стабильной
или стабилизированной культуре жесткое преследование
одной цели, вероятно, нарушило бы органику множества
самых разных установлений. Резкое отделение производ237
ственной сферы от всех прочих на самом деле допустимо
только в периоды роста. И если общество обретет свой
прежний вид, рациональность может быть загнана в свое
прежнее гетто, и тогда возродится империя обычая.
Есть также мнение, что имеющиеся в распоряжении
человека возможности поддаются рациональной оценке
только в том случае, если большинство исходных предпосылок
считаются твердо установленными; однако главные
политические решения в современном обществе
принимаются в условиях, которые постоянно меняются и
sub judice*. Всевозможные несопоставимые соображения
слишком многочисленны и несоизмеримы, чтобы их
можно было свести к какому-нибудь одному критерию.
Важные вопросы уже не появляются в политической или
экономической повестке дня дважды, поскольку в сложной
и стремительно меняющейся, индустриально-соци-
альной среде ни одна ситуация, на самом деле, не повторяется;
следовательно, нет никакого смысла учиться на
опыте. Все эти соображения вместе и каждое по отдельности
способствуют ослаблению рационалистического иде-
ала во всех сферах, кроме познания. Итак, сегодня разум
в опасности - как в условиях стабильности, так и в условиях
изменчивости.
\Примечания
1 Маркс К. Тезисы о Фейербахе. // Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения.
М.: Государственное издательство политической литературы.
Т. 3, 1955. С. 2.
2 Спиноза Б. Трактат об усовершенствовании разума. // Сочинения
в 2 т. СПб.: Наука, 1999. Т. 1. С. 225.
3 Sahlins M. Stone Age Economics. - L.: Tavistock, 1974.
4 Милль Дж.С. Автобиография. М., 1896.
*Подлежат обсуждению (лат.).
Закладка в соц.сетях
