Жанр: Электронное издание
7
Рациональность как образ жизни
Разум - это не просто термин, соотносящийся с путем, ведущим
к постижению истины, или с легитимизацией определенных
принципов. Приверженность ему определяет
весь стиль жизни, поскольку все эти аспекты тесно связаны
между собой. Теоретики, размышлявшие над природой
этого как бы встроенного в нас ориентира, связанного с уст
ановлением ценностей познавательного и морального хар
актера, этого сосредоточия нашей идентичности - сознательно
или нет - формулировали принципы функциониров
ания набирающей силу цивилизации, базирующейся
на симметрии, порядке и унификации подхода к трактовке
любых утверждений и фактов. Тем самым они способствов
али становлению этой цивилизации. Рациональность
превратилась в могущественную философию, некий идеал
для мира, рационализирующегося в силу множества причин.
Та, общая для всего мира действительность, на которую
философы распространяли свои открытия, была, разумеется,
иллюзорной. Речь шла о выработке некой Хартии
или Конституционной основы формирующегося общественного
порядка, и, надо сказать, весьма специфического
порядка. Закладывался фундамент уникальной цивилизации,
более рациональной, чем все прочие. В чем же это выр
ажалось? Что, собственно, стоит за словами "рационализм
как стиль жизни"?
Индивида, приверженного рациональности, отличают
методичность и пунктуальность. Он аккуратен и дисциплиниров
ан, прежде всего, в отношении своего мышления.
Он никогда не повысит голос, тон его речи всегда ровен и
спокоен; все это справедливо и в отношении его чувств. Он
аккуратно сортирует все подлежащие его рассмотрению
вопросы, и работает с каждым отдельно, согласно сформиров
анной им очереди. Благодаря этому он четко выделяет
каждую проблему и не смешивает разные критерии. Однородные
ситуации он трактует одинаковым образом, на основе
объективных и неизменных критериев, а стиль его
мышления и поведения отнюдь не отличается причудливостью
и своеволием. Он неуклонно наращивает свое состояние,
как в познавательном, так и в финансовом плане.
Получаемые им доходы служат увеличению капитала, а не
расходуются на удовольствия и обретения власти или высокого
общественного положения. Жизнь такого человека
представляет собой череду последовательных достижений,
а не статичное пребывание в обладании чем-либо, развлечении
тем или иным образом или выполнении обязанностей,
диктуемых каким-либо статусом.
Такой индивид старается изгнать из своей жизни случ
айности, подводя веские основания подо все, что делает
и о чем думает. Постоянно вычленяя и обосновывая мотивы
своего поведения, он подчиняет его строгой дисциплине:
единожды приняв какой-либо довод, он будет
постоянно опираться на него во всех аналогичных ситуациях.
Эта непреложная опора на лично вычлененные основ
ания исключает безоговорочное признание любого
авторитета, равно как и откровения, явившегося результ
атом экзальтированного состояния. Необходимость подчиниться
авторитету вне наличия для этого разумного основ
ания таким индивидом воспринимается как тирания;
если же требования этого авторитета рационально обоснов
аны, то он, фактически, считает его излишним. Ему
достаточно одного Разума. В идеале такому приверженному
рациональности индивиду не требуются никакие
другие стимулы, если он находит имеющиеся причины
весомыми. Если же он не видит надлежащих оснований,
то не поддастся на воздействие банальной риторики или
театрализованного ритуала. Он сдержан, всегда владеет
собой и не склонен присоединяться к толпе, предающей-
ся безумию.
Требование наличия рациональных обоснований распростр
аняется на все области жизни. При этом эти обоснов
ания должны быть систематизированы. Подобная систем
атизация способствует упрощению выработки критериев
успеха в любом конкретном виде деятельности. В
сочетании с десакрализацией всех возможных процедур и
методов это, в свою очередь, позволяет производить ежедневную
точную и тщательную оценку рентабельности
сделанного и, таким образом, ведет к повышению эффективности
практической деятельности. Если новшества сулят
выгоду, они принимаются без проволочек, и претворению
их в жизнь не способны воспрепятствовать какие-либо
ограничения, налагаемые освященными высшим
Авторитетом законами. Все это ведет к четкому разделению
труда и гармонично сочетается с ним, а также позволяет
судить об успехах и неудачах с точки зрения все той же
рациональности. Такой широкий в силу полной его свободы
выбор средств позволяет подробно, вплоть до деталей,
сформулировать цели и ведет к выравниванию всего сущего
в мире: все предметы становятся одинаково священными
или одинаково мирскими, так что снимаются любые огр
аничения на выбор методов и средств, диктуемые предпис
аниями или запретами сакрального характера. Любой
выбор делается исходя из соображений эффективности.
Отношения людей строятся на основе все той же рацион
альности: партнеры формируют их исходя из четко пост
авленных перед собой целей, в выборе которых они совершенно
свободны, и трезвой оценки имеющихся у каждого
из них преимуществ - именно так заключаются все
сделки. Договорные отношения между людьми вытеснили
отношения, основанные на их статусе. Подобный
взгляд на вещи был распространен на все общество в целом.
Его устройство уже не воспринимается как данность,
а определяется неким рациональным договором, который
есть не что иное, как совокупность свободных, сформи188
рованных на основе рациональности соглашений, в которые
вступают независимые и разумные индивиды.
За последние несколько столетий такой стиль организ
ации жизни становился все более общим и распространенным,
в конечном итоге превратившись в господствующий.
Он утвердился в производстве, в познании, в политике,
в частной жизни и культуре. Однако во всех этих
сферах человеческой жизни он проявил себя по-разному,
модифицируясь в зависимости от проблем и видов деятельности.
При этом философы занимались изучением
принципов рациональности и преимуществ основанных
на ней методов. Социологи же, кто с энтузиазмом, а кто со
страхом, наблюдая за подспудным, но глобальным наступлением
рациональности и все большим проникновением
ее в структуру общественной жизни, пытались вычленить
социальные механизмы, лежащие в основе этого процесс
а. И здесь важно свести воедино выводы философов и социологов
относительно данного предмета, поскольку они
отражают два аспекта одного и того же сюжета.
Макс Вебер - социолог, с именем которого в наибольшей
степени связана попытка отследить механизм и постигнуть
суть всепроникающей рациональности. Ранее,
по ходу воображаемого диалога между Декартом и современной
социологией, в общих чертах уже был описан
подход Вебера к этой проблеме. Поскольку достойно ответить
на обвинения Декарта, стоя на позиции Дюркгей-
ма, было невозможно, то это пришлось сделать, встав на
позицию Вебера. Этот социолог в полной мере отдавал
себе отчет, реализация каких принципов легла в основу
зиждущейся на рациональности цивилизации и каким
образом произошел разрыв с принципами, лежащими в
основе традиционных аграрных обществ. В сущности, его
подход можно обозначить как попытку раскрыть тайну,
стоящую за появлением этой цивилизации. В отличие от
провиденциалистов (всякого рода гегельяно-марксистов),
полагающих, что нынешнее состояние мира, со всеми
присущими ему свойствами, является результатом и
кульминацией его продолжительного естественного развития,
что это состояние мира рано или поздно должно
было наступить как реализация судьбы, на которую обречено
человечество, Вебер считал, что необходимой (хотя
и недостаточной) предпосылкой формирования нынешнего
состояния мира стал непредвиденный, случайный
поворот в развитии конкретной религиозной традиции.
Дюркгейм вычленил общинный ритуал как источник рацион
альности понятийного мышления человека; Вебер
полагал, что в основе приверженности дисциплиниров
анной, инвариантной рациональности, породившей современные
экономику и науку, лежит пуританская монотеистическ
ая номократическая религия.
Значение Вебера, как и многих других мыслителей, определяется,
прежде всего, тем, что он сумел отчетливо
обозначить проблему, и это едва ли не более значимо, чем
предложенное им решение. Яростный спор о том, насколько
справедлив религиозно-пристрастный подход
Вебера к проблеме поначалу незаметного, но, в конечном
счете, всепроникающего распространения рациональности,
длится по сей день, и не похоже, что он скоро закончится.
Возможно, этого не произойдет никогда.
Экономика-1: производство
Проникновение рациональности в сферу производства
(или пагубное ее влияние на него) вызывает особый интерес
как у сторонников рациональности, так и ее противников.
С первого взгляда суть происшедшего проста: появил
ась возможность четко формулировать цели (главная
из которых, согласно Марксу, - бесконечное накопление,
альфа и омега капитализма) и производить жестко
рациональный выбор средств. При этом как сами люди,
так и их труд наравне со всем прочим вошли в число этих
средств. Труд стал товаром и изолировался от жизни человек
а, перестав быть неотъемлемой частью его жизни.
Именно это обстоятельство позволило повысить эффективность
труда, в то же время превратившись в одно из
главных обвинений в адрес "рациональной" капиталистической
производственной системы.
Эта доходящая до безжалостности жесткость общества
в выборе средств распространяется и на сферу познания и
исследования мира. В поисках доводов и фактов мы идем
туда, куда влечет нас ветер полной свободы. При формиров
ании картины мира не работают никакие ограничения
социального характера: все что угодно может быть фактом,
если на это указывают объективные данные. Вещи
утрачивают свою особенность, связь между ними должна
обладать свойством очевидности, приговор которой непредск
азуем. Подобная абсолютизация власти грубых
фактов ведет к созданию невероятно холодного социального
мира и развитию мощных технологий, а сформиров
анная всем этим система позволяет производить товары
в таком количестве, которое может быть обозначено как
беспрецедентное изобилие.
Порядок, организованный этой системой, прямо противоположен
порядку, характерному для традиционного
общества, когда задействуемые методы предписывались
обычаем, а отбор работников производился согласно закрепленному
за ними статусу, вследствие чего выполняем
ая ими работа имела важное значение для их жизни: то,
что они делали, соответствовало их идентификации себя
как личности и тем отношениям, в которые они вступали
как личности. Сообразно этому личные убеждения соотносились
с существующим устройством как общества, так
и природы: устойчивая социальная иерархия отвечала как
мировоззренческим, так и производственным требованиям,
не допуская расхождения между ними и опираясь на
общепринятое видение природы. Однако отказ от традиционного
порядка позволил увеличить производительность
труда - именно этот довод характерен для либералов;
снятие (или, по крайней мере, сильное уменьшение)
ограничений при выборе средств позволило беспрепятст191
венно использовать и развивать любой метод, если он оказыв
ался эффективнее других. Кроме того, новый порядок
позволял использовать рабочую силу, где и когда это требов
алось, исходя только из свободного соглашения сторон,
которое могло быть достигнуто без каких-либо ограничительных
условий, что позволяло сообразовываться
исключительно с производственными отношениями, ост
авляя без внимания все прочие. В свое время римляне
считали раба "говорящим орудием"; рационализация производств
а привела к тому, что рабочий практически ничем
не отличается от раба. Различие состоит только в том, что
теперь покупается не работник, а его труд, формально же
работник остается свободным.
Насколько же велика сегодня в области производства
власть рациональности в ее классическом варианте, сохр
аняет ли она свои прежние доминирующие позиции?
На ранней стадии капитализма функционировали относительно
небольшие производства, а задействованные
при этом технологии были довольно простыми и на интуитивном
уровне более или менее постижимыми. Ни того,
ни другого на сегодняшний день не существует. В условиях
тех далеких времен была возможна "рациональность
путем естественного отбора". Стратегия отдельного индивид
а не обязательно должна была быть мудрой и рацион
альной, но сам факт наличия множества конкурирующих
индивидов являлся гарантией того, что выигрывали
и выживали действительно мудрые, и, таким образом, эффективность
производства продолжала возрастать.
По мере развития экономики наступил период, когда
этот механизм стал давать сбои - в силу появления технических
инноваций, требующих крупномасштабных производств,
наличия сложной инфраструктуры и - зачастую -
поддержки государства. При этом зависимость от ресурсов
становится настолько сильной, что часто превращается в
необратимую. Поэтому сплошь и рядом оказывается предпочтительным
следование выбранному социально-техническому
курсу, чем отказ от него. Это происходит, даже ес192
ли глубокий анализ ситуации показывает, что этот курс
отнюдь не является оптимальным. Кроме того, внутри невероятно
развитой современной экономики сложилась
настолько разветвленная система взаимозависимостей,
что дать оценку рентабельности исходя из глобальных сообр
ажений очень трудно. Ирония истории заключается в
том, что высокоразвитое общество в силу присущей ему
исключительной "функциональной взаимозависимости"
его составляющих напоминает традиционное - соответствуя
тем его особенностям, которые, как утверждалось,
препятствовали развитию рациональной экономики. Взаимосвязь
между отдельными параметрами и составляющими
современной общественно-экономической системы
настолько сильна, что неразборчивость средств в ходе
стремления увеличить эффективность в одной части этой
системы может вызвать чреватые серьезными последствиями
изменения в других ее частях. Хотя, вполне возможно,
что это несколько преувеличенное суждение; на определенном
уровне новшества, без сомнения, продолжают сохр
анять свое значение. Но - еще раз - серьезные инновации
глобального масштаба требуют, скорее, политического,
нежели экономического подхода: волевые решения
необратимого характера, принятые исходя из сложных и
трудно формулируемых соображений, порой оказываются
более существенными, чем те, которые можно просчитать,
сообразуясь с четкими критериями.
Можно назвать сферу, в которой рациональность в ее
классическом виде, вне всякого сомнения, убывает. Безж
алостная эксплуатация человеческих ресурсов во славу
исключительно повышения эффективности - в общемто,
дело прошлого, во всяком случае, для развитых и богатых
обществ. Люди подчинялись давлению такой рацион
альности, поскольку были ослаблены нуждой, и их
внешняя свобода, как любят подчеркивать левые, сочетал
ась с экономической беспомощностью и зависимостью.
В настоящее время в развитых странах, как известно, невозможно
заставить местных рабочих ни перемещаться
территориально в поисках работы, ни заниматься мало
оплачиваемым или непривлекательным по какой-либо
другой причине делом, даже если налицо дефицит рабочих
мест. В тех областях экономики, где требуется такой
неквалифицированный, поддающийся "рационализации"
труд, развитые страны используют эмигрантов и
Gastarbeiter* из более бедных стран. Достаточно хорошая
обеспеченность продовольствием, общее благосостояние,
высокий уровень ожиданий, домовладение и другие формы
экономической и социальной укорененности - все
это предохраняет и защищает рабочий класс от прежней
безжалостной рациональной эксплуатации.
Интересно, что эта защита - с помощью изобилия и
освобождения от экономической зависимости - срабатыв
ает не только в отношении рациональной, но и иррацион
альной системы, то есть как в отношении капиталистического,
так и более традиционных видов подчинения.
В обществе, в котором богатые, фактически, пресытились
всеми видами наслаждений и отдыха, возможными в матери
альном мире, но в котором, тем не менее, идет ожесточенн
ая борьба за обретение общественного статуса и
имеет место безработица, казалось бы, должен быть развитый
институт домашней прислуги. Казалось бы, должен
произойти в буквальном смысле возврат к прежнему
использованию слуг в целях повышения общественного
статуса. Однако на самом деле в процветающих обществ
ах низшие слои, как правило, не позволяют низвести себя
на положение прислуги даже в продолжительные периоды
массовой безработицы. Домашняя прислуга встречается
относительно редко и стоит дорого.
Вопреки ожиданиям многих экономистов и некоторых
социологов качественно новые препятствия на пути повышения
экономической эффективности оказались не
только не губительными, но способными быть выгодными,
даже с чисто экономической точки зрения. Известно,
*Иностранные рабочие (нем.).
что в Японии производственные отношения носят "феод
альный" характер. Кампании предоставляют своим служ
ащим пожизненные гарантии, и это сравнимо с институтом
покровительства, существовавшим в те времена,
когда отношения с господином, например крестьянина и
его феодала, были одновременно экономическими, соци-
альными и политическими: лояльность обменивалась на
экономическую и политическую безопасность. При таких
отношениях формируется известная стабильность общественного
положения и, на взгляд западного человека,
преувеличенное почтение к старшим. Столкнувшись с
подобным этносом, любой изучающий классическую
экономику и социологию специалист придет к заключению,
что японская экономика должна быть инертной. И,
разумеется, неконкурентоспособной по сравнению с более
либеральными в социальном отношении, мобильными,
жесткими и индивидуалистическими обществами, не
связанными ограничениями, накладываемыми традицией,
лояльностью и почтением. Как мы знаем, эти весьма
правдоподобные ожидания с очевидностью оказались обм
анчивыми. Известнейший социолог, исследователь современной
Японии, посвятил специальный труд изучению
вопроса, почему именно Япония, а не Запад, дала
модель той формы индустриального общества, которая,
видимо, станет преобладающей в будущем1. Поскольку
тенденция развития других регионов Южной Азии наводит
на мысль, что современная, поздняя стадия промышленной
революции создает более благоприятные условия
для развития конфуцианских обществ, а не кальвинистских.
Таким образом, социальная чуткость и выход за рамки
чисто экономических соображений при благоприятных
экономических обстоятельствах могут оказаться приносящими
выгоду, а не убытки. Это не распространяется на
случаи, когда речь идет об ограничениях преимущественно
политического характера. Главная причина низкой
экономической производительности "социалистических"
обществ заключается в том, что руководители предприятий,
занимая определенное место в общенациональной
экономико-политико-идеологической иерархической
структуре, были вынуждены заниматься исключительно
политическими интригами внутри этой структуры. У них
не было ни времени, ни желания, ни даже средств и необходимой
информации, чтобы посвятить себя экономической
деятельности. Нечто подобное может иметь место и
в крупных корпорациях и бюрократических аппаратах несоци
алистической части мира.
Экономика-2: потребление
Если относительно сферы производства мнения могут
расходиться, то в сфере потребления общая тенденция гор
аздо более очевидна. Раннему капитализму, в отличие от
предшествующего ему социального строя, присущи такие
черты как умеренность, сдержанность, бережливость, порядок
и стремление обращать доходы в капитал, а не растр
ачивать их на удовольствия, завоевание власти или
внешние эффекты. Демонстрируя удивительное здравомыслие
в процессе работы, пуритане и в свободное время
отличались редкой рассудительностью. Действительно,
есть все основания полагать, что их методичность в процессе
трудовой деятельности была им присуща только потому,
что их души были преданы рациональности. Иными
словами, рациональность в области производства возоблад
ала исключительно в силу того, что существовали люди,
во всех отношениях склонные к рациональному образу
жизни; это не было вызвано внутренней логикой сложившейся
ситуации. Это потом могли появиться работники,
приверженные рационалистической организации труда
только потому, что за это хорошо платят, не будучи поклонник
ами рационального стиля в других сферах жизни;
но их предшественники были рационалистами в сфере
производства исключительно потому, что рациональность
была основой их бытия. Однако, что же происходит в позднем
индустриальном обществе?
В определенной мере порядок здесь все же соблюдается.
Во-первых, всеобщее изобилие существует в условиях массового
производства и массового потребления. Благосостояние
носит, так сказать, модульный характер. Элементы
потребления состоят из стандартных единиц, так что
индивидуальному потребителю по большей части остается
только выбрать сочетание уже готовых предметов. Элементы,
определяющие его образ жизни, такие же, как и у всех
его сограждан. Можно сказать, что все они приобретают их
в одном и том же глобальном супермаркете: индивидуален
лишь выбор из стандартного ряда возможностей.
В то же время, согласно общеизвестной теории Кейнс
а, здоровая экономика нуждается в широко распространенном
и глубоко укорененном потребительском спросе.
Но по каким признакам ее вообще можно обозначить как
рациональную? Некоторые заявляют, что человек, не зависящий
от земли, обнаруживал здравый смысл и истинную
рациональность, если строго ограничивал свои потребности
и запросы2. В отличие от него "аграрный" человек,
в силу известных мальтузианских механизмов, был
обречен на жизнь под постоянной угрозой голода. Нужда
в рабочей силе и в защитниках заставляла аграрное общество
ценить потомство, во всяком случае, мужское. Но ресурсы
аграрного общества, еще не знакомого с развитыми
технологиями, были таковы, что большинство населения
всегда находилось у черты голода. Следовательно, любой
спад сельскохозяйственного производства, вызванный
стихийными бедствиями или социальными катаклизмами,
отражался на положении всех членов общества. На
ранних стадиях перехода к индустриальному обществу эта
ситуация могла даже усугубляться.
Наследуя эту ситуацию, человек раннего индустриального
общества перенял набор очевидных, относительно
"объективных" ценностей: достаточное количество продовольствия,
кров, безопасность, свобода от продолжитель197
ного и чересчур изнурительного труда, доступная медицинск
ая помощь, надежда, имеющая под собой реальное основ
ание, прожить полностью срок, отпущенный каждому природой,
и, наконец, доступ - благодаря образованию - к
новой, книжной, опирающейся на гражданские права и
свободы, культуре. Разумеется, нет такого логически обоснов
анного закона, согласно которому человек должен всего
этого желать; но для него было бы естественно этого жел
ать, если он сохранил живое воспоминание о голоде и
прочих страданиях, испытанных им в аграрном обществе,
и о социальных условиях, в которых происходило разрушение
этого общества, и если он четко понимает, что все это
теперь отнюдь не неизбежно, поскольку теперь всего этого
можно избежать - благодаря находящимся в нашем распоряжении
технологиям. Развитое общество располагает
такими ресурсами, которые, по-видимому, позволяют без
особых трудностей достигнуть вышеуказанного желаемого.
А чего же еще можно было бы желать?
Если отнестись к человеческому существу как к биологическому
организму, то, казалось бы, следует ответить -
очень малого. Поскольку все, что человек получит сверх
этого минимума, в основном может быть использовано
только для достижения им более высокого по сравнению с
согражданами общественного положения. То есть все
лишнее можно использовать только с целью приобретения
общественного статуса и престижа. Но что придает собственности
на вещи такую силу? В определенной мере воспомин
ание о тяжелом труде и даже голоде может быть достаточно
сильным, а изобилие - далеко не полным: это наделяет
некоторые вещественные символы статуса поистине
"объективной" привлекательностью. Но для развитых
стран, по-видимому, уже наступает время, когда все это теряет
свое значение. В таких условиях выбор используемых
с этой целью вещественных символов определяется некой
культурной случайностью: все зависит от того, что именно
в конкретной культуре может сделать очевидным занимаемое
иерархическое положение, что именно способно дать
человеку удовлетворение, возвышая его над согражданами.
Многими авторами уже отмечены ситуации, находящиеся
в противоречии с интересами производства, но связ
анные с символикой материального богатства, поскольку
иначе объяснить происходящее невозможно. Например,
владение автомобилями, некогда действительно необходимыми,
но ныне теряющими свою практическую ценность
в условиях города - в силу того, что движение на
улицах блокировано транспортом, а парковка, в сущности,
невозможна.
Разумеется, организация рабочего времени того, кто вовлечен
в производство, требует определенной дисциплины
и порядка. Но количество времени, которое человек проводит
на работе, сокращается. Какова же роль свободного
от работы времени, которого все больше у тех, кто работает,
притом, что многие уже освобождены от работы? Систем
а потребления на сегодняшний день организована таким
образом, что никоим образом не поощряет такие качеств
а как дисциплина, внимание, умеренность, трезвое
мышление и им подобные, являющиеся непременными
атрибутами уходящей в прошлое рациональности. Напротив,
широкой публике постоянно демонстрируются всевозможные
технические новинки и разнообразные товары
в удобных упаковках - все это подается в максимально
привлекательном виде и изготовлено таким образом, чтобы
процесс потребления не требовал особых умственных
затрат. Современный человек живет в искусственной среде,
заполненной изделиями промышленного производств
а, сложно устроенными, но сконструированными таким
образом, чтобы пользование ими было максимально удобно
и просто - насколько это позволяет изобретательность
конструкторов. Жизнь в таких условиях порождает рассл
абленность и праздность, а не приверженность строгому
порядку и дисциплине. Если человек богат, он вообще
склоняется к тому, чтобы весь мир воспринимать как бесконечное
продолжение этой удобной, легко управляемой и
кажущейся единственно возможной среды. Понятно, что
это ведет к распространению поверхностной метафизики,
сообразно которой вселенная представляется легко познав
аемой и благосклонной к потребительским настроениям.
При этом вполне естественно, что общество, пользующееся
всеми благами рационального производства, в области
культуры будет проявлять склонность к самым крайним
формам иррациональности3.
Познание
Что касается сферы познания, то здесь, вне всякого сомнения,
рациональность сохраняет свои позиции. Наука
по-прежнему остается формой познания, наиболее уважаемой
современным развитым обществом, и как форма позн
ания она сохраняет верность принципам, во многом
сходным с теми, которые предложил Декарт в качестве рацион
ального руководства для человеческого ума. В сущности,
здесь до сих пор преобладает опора на его заповеди.
"Обычай и пример" не играют особой роли; фактически, в
данном случае можно говорить только об обычае и примере,
действующих внутри избранного и специальным образом
подготовленного научного сообщества, а не среди
простых людей. Однако ни отдельным исследователям, ни
каким-либо их организациям не позволено претендовать
на некую познавательную монополию, как, впрочем, не
существует каких-либо особо выделяемых событий или
объектов. В научном мире царят логическая неопровержимость
и очевидность. Все доводы должны обладать свойством
инвариантности и пройти контроль вне той системы
идей, которая подвергается проверке. При этом никоим
образом не допускается, чтобы системы убеждений были
замкнуты на себя, ориентируясь на какую-либо священную
и недоступную непосвященным картину мира, дарующую
тем, кто сумел постигнуть ее суть, приобщение к
некой сакральной истине, удостоверяющей эту самую
картину мира. Иными словами, вне закона объявляется
свойственная аграрным обществам вульгарная тавтологичность
мышления, базирующаяся на том, что принципы
исследования одновременно и подтверждают некую картину
мира и являются ее следствием. Сообразно этому
представляется недопустимым, чтобы определенное видение
мира диктовало какие-либо представляющиеся очевидными
принципы, почерпнутые из некоего привилегиров
анного источника с тем, чтобы подтверждать это самое
видение. Господствовать должна исключительно ясная,
отчетливая и сама себя обосновывающая идея, а именно:
все, что противоречит независимой, инвариантно установленной
очевидности, не может быть истинным.
Суверенитет очевидности - действительно, самая живуч
ая из тех ясных, самих себя обосновывающих идей, на
которые опирался Декарт в ходе когнитивной переструктуриз
ации своего видения мира. Modus tolens*, исключение
идей, противоречащих фактам, - от этого рациональный
ум отказаться не в состоянии. Таким образом, истина поп
адает под власть природы, некой внешней по отношению
к обществу и независимой от него цельной системы, и освобожд
ается от власти социальных обусловленностей.
Природа и общество отделяются друг от друга, подобно
церкви и государству. При этом важной составляющей господствующей
этики когнитивного поведения является разделение
всех попадающих под его юрисдикцию предметов.
Вне закона объявляются так называемые когнитивные
"оптовые закупки" или комплексные сделки, в прошлом
защищавшие систему убеждений от могущей разрушить ее
проверки.
Разумеется, в современном обществе существуют иррацион
алистские течения, которые могут играть в нем заметную
роль, но для научного мира они не имеют особого
значения. Как это ни странно, они распространены в обл
асти теории самой науки, а также в ее пограничных областях,
имеющих сомнительный научный статус. Те, кто пы*Уничтож
ающий способ (лат.).
таются создать теорию науки как таковой, часто подчеркив
ают ее иррациональность. Некоторые заявляют, что в
противоположность ее представлению о себе, она отнюдь
не обусловлена рационально, а направленность ее развития
определяется или каким-то неизвестным социальным
механизмом, или неким интуитивным процессом.
Более того, ее основополагающие, определяющие ход
ее развития идеи, принципиально не могут иметь никакого
подтверждения, как на то надеялся Декарт: они - результ
ат ничем не обоснованной и, следовательно, случай-
ной приверженности, порыва, как сказали бы в прежние
времена. Подобные аргументы вообще характерны для
иррационализма: поскольку сам разум столь же необоснов
ан, как и все остальное, любое выдвинутое нами требов
ание уже является полностью оправданным. Мы все с
неизбежностью в равной степени как иррациональны, так
и рациональны. По сути же все наши представления ирр
ациональны, и одни не менее, чем другие4.
Бесспорно, эти аргументы содержат элементы истины,
но ее значение сильно преувеличено. Поскольку в данном
случае игнорируется тот факт, что от всех прочих систем
убеждений наука радикально отличается такими свойств
ами как рационализация внутреннего устройства, опора
на инвариантность, упорядоченность и обязательную
проверку всех теорий с помощью фактов, интерпретация
которых не зависит от конкретной теории. Достоинство
этого единственного в своем роде стиля подтверждено
практикой - впечатляющим, хотя часто разрушительным
господством созданных им технологий.
Культура
Приверженность рационализму на самом деле никогда
полностью не определяла присущий людям способ чувствов
ания и мышления. Человеческая культура по-настоящему
едва ли когда подвергалась четкой систематизации,
равно как и оценке на предмет эффективности, подобно
тому, как это происходит в области производства. Разумеется,
в современных условиях делаются подобные попытки.
К этому подвигает само устройство современной экономики,
обособившейся от социальной и политической
сторон жизни. Однако это стало возможным потому, что
несколько изменился сам стиль социальной жизни: он
сдвинулся в сторону рационализации. Вне всякого сомнения,
это было непременным условием соответствующих
изменений в экономике. Уравнивание или, по крайней мере,
приведение в некую систему всех статусов, стандартиз
ация всех мер и процедур, в том числе внутри правовой и
коммуникационных систем - все это определило инфраструктуру
культуры. (Макс Вебер, великий исследователь
рациональности как предпосылки образования индустри-
ального общества, испытывал некоторые затруднения перед
лицом того факта, что рациональное производство зародилось
в стране, в то время приверженной отличающемуся
неупорядоченностью и нечеткостью формулировок
обычному праву и противящейся установлению в ней римского
права.) Отсюда такие черты рациональности как упорядоченность
внутренних отношений, ярко выраженная
тенденция к пунктуальности, всеобщая грамотность и повсеместн
ая бюрократизация, организованный набор персон
ала, распределение и четкое разграничение функций.
Но в силу множества всем известных причин, как личные
отношения, так и культура не поддаются, подобно
производству или сфере познания, четкой систематизации
и основанной на четких критериях оценке продуктивности.
В этой области все происходит совсем не так,
как в других областях, и иначе быть не может. Разве можно
вывести ясные и всеобщие критерии оценки личных
отношений? Тем более, что в условиях заметного уменьшения
значения сложных, устойчивых, многосторонних
связей, когда-то господствовавших как в экономике, так
и во всех сферах традиционного мира, те связи, значение
которых сохранилось, приобрели большее значение, и все
более трудно выделить какие-либо четкие принципы или
критерии, которыми руководствуются люди, например,
при выборе супруга или оценке литературного произведения.
Человек, входящий в систему культуры и постигающий
ее ценности, напоминает, скорее, того, кто изучает
язык или танцы, чем того, кто действует сообразно четко
поставленной и имеющей под собой строгое обоснование
цели. Он не стремится к максимальной выгоде или постижению
четкой системы правил. Он может только научиться
избегать явно ложных шагов, но зачастую дать
четкое определение того, что следует считать ложным, невозможно.
Иногда это можно научиться угадывать - что
в системе культуры является ошибкой, - при наличии
чувства ее общего стиля; но это не всегда так. Некоторые
культурные запреты едва ли не намеренно имеют характер
особенных и неповторимых, и только знание этих табу
делает возможным адекватное поведение.
Именно в этом проявляется власть культуры: чужестр
анцы в ней вынуждены действовать на свой страх и риск.
И то, что они не являются входящими в систему данной
культуры, обнаруживается по мере выявления их незнакомств
а с некими правилами, которые сами они выработ
ать не могут. В этих правилах нет ни очевидной логики,
ни видимого смысла. И освоиться в этом избранном
кругу (конкретной культуре) с помощью картезианских
принципов невозможно. Поскольку в области социального
управления, разграничения социальных групп и статусных
предписаний очень силен иррациональный момент.
Подобных ловушек для непосвященных нет в мире
рациональности: у разума нет любимцев, он одинаково
доступен всем. Но в мире социальности, в системах культур
иррациональное играет важную роль сторожа. Даже
неправильность некоторых глаголов может иметь значение
при использовании речи для достижения каких-либо
социальных целей или поддержания общественного порядк
а. Грамматике, как и параграфам военной дисциплины,
этикета или протокола, произвольность может быть
просто необходима. И тот, кто не знаком с присущей ей
системой исключений, выдает свое положение постороннего.
Неправильные глаголы вносят свой вклад в общественную
дисциплину. С точки зрения социальности хорошо,
что некоторые люди никогда не чувствуют себя в безоп
асности, а все остальные - попадают в это положение
иногда. Это удерживает их на "цыпочках" и способствует
сохранению почтения к установленному порядку.
Вебер, великий исследователь рациональности, несколько
противоречиво оценивал отношения рациональности
и высокой культуры. В частности, он полагал, что
всепроникающая рациональность проникла даже в гуманит
арные науки и повлияла на отношение пуритан - особо,
с его точки зрения, приверженных духу рациональности
- к искусству. Лишив религию наглядности, они усилили
звучание некого Внутреннего Голоса и тем самым
внесли неоценимый вклад в формирование законопослушного
общества и innere Fuhrung*, ставшего кантианским
лозунгом послевоенного Бундесвера. Но искусство
и институт покровительства идут рука об руку, и ни тому,
ни другому нет места в мире, почитающем принципы.
Макс Вебер отмечал также, что пуритане обладают достаточной
чувствительностью и широтой души, чтобы при
встрече с действительно великим искусством на время отрешиться
от своей рациональности5.
Сфера культуры не только сохранила свою меньшую,
по сравнению с некоторыми другими, восприимчивость к
распространению рациональности; в последнее время в
ней стали особенно сильны иррационалистские и нерацион
алистические течения. Об этом уже было сказано в
связи со стандартами потребления. В известном смысле
иррационализация культуры - обратная сторона всеобщей
рационализации познания. Это произошло потому,
что мощный познавательно-исследовательский процесс
отделился от прочих сфер нашей умозрительной жизни, и
*Внутреннее руководство (нем.).
она оказалась отброшена назад, к своим истокам, прежде
игравшим более заметную роль. "Культура" в ее узком, не
антропологическом понимании, распространенном в настоящее
время в развитых странах, - это нечто вроде снятого
молока, некая символическая активность, направленн
ая на то, что осталось после того, как выделились истинное
познание (наука) и производство.
От эпохи поздних, высокоразвитых, имевших свою
письменность аграрных цивилизаций человечество унаследов
ало некую надежду, что лежащие в основе социального
порядка принципы могут быть доказательно обоснованы.
Усилиями касты духовенства этих цивилизаций центр тяжести
социальной легализации был сдвинут с точки поэтически
наивного обоснования-посредством-рассказа об
Эпохе Героев в сторону основанных на схоластике доказательств.
Это отличало представителей этой касты от их соперников
- не нуждающихся в рассуждениях исступленных
шаманов. Обретя устойчивую когнитивную основу -
сакральную, но наделенную, так сказать, конституционно
закрепленными предпосылками, - духовенство сформиров
ало некое твердое основание, повысив при этом значимость
образованных людей по сравнению со склонными к
экстазу. Созданные таким образом основополагающие
принципы сильно укрепили социальный порядок, во всяком
случае, настолько, чтобы удовлетворить духовенство.
На смену этим цивилизациям пришло общество, в
сфере экономики и политики опирающееся именно на
приращение и развитие познания и производства, что
также влечет за собой нестабильность; поэтому это общество
не в состоянии по-настоящему использовать свои
подлинные достижения в целях легитимизации собственной
социальности, хотя некоторые интеллектуалы и пыт
ались это сделать. Когнитивный банк идей этого обществ
а открыт: к согласию в нем не принуждают, новшества
и экспериментирование допускаются, поощряются и требуются,
ни один его элемент жестко не закреплен и не защищен
- в силу его святости - от возможности быть
подвергнутым критике или видоизменению. Изменения
сами по себе законны, ожидаемы и ценимы. А поскольку
все это так, использовать когнитивные убеждения в качестве
обоснования социального порядка - все равно, что
строить на песке. Именно потому, что они играют такую
серьезную роль в процессе познания, недопустимо, чтобы
они использовались в качестве освященной, прочной,
адекватной основы социального строя. Они эфемерны и
должны быть таковыми. Итак, сфера узаконенной мысли
оказывается отделенной, возможно, не абсолютно, но
очень значительно, от сферы истинного знания.
На самом деле, это отделение далеко не завершено.
Системы убеждений, унаследованные от устойчивых в
когнитивном плане и авторитарных аграрных цивилизаций
и нашедшие свое выражение в символах социального
характера, сохранились, пусть и в несколько измененном
виде. Степень их обеспеченности подлинным познавательным
содержанием неясна, и в зависимости от контекст
а, личной интуиции, успеха или неудачи конкретного
когнитивного притязания они могут иметь разную трактовку.
В то же время мнимые истины науки и/или истории
создают почву для возникновения новых светских
идеологий. Хотя самая амбициозная и наиболее преуспевш
ая в политическом плане из них потерпела впечатляющий
крах в 1990 году.
Власть и политика
Приемы, лежащие в основе политической деятельности,
как правило, рационалистичны, поэтому сфера политики
глубоко рационализирована. Прежде всего государственные
структуры, равно как и структуры политических
партий сильно бюрократизированы. При этом существует
установившаяся практика достижения согласия, а язык политических
дебатов преимущественно утилитарен. Поэтому
в ситуации, требующей решения глубоких, не подлежа207
щих юрисдикции рациональности вопросов, политические
деятели утрачивают привычную и надежную опору, и
это неизбежная судьба всех обществ, пораженных язвой
абсолютного и всепроникающего рационализма. Практика
же реальной жизни колеблется между рационалистическибюрокр
атическим стилем и тем, который Макс Вебер назв
ал "харизматическим" (впоследствии этот термин получил
широкое распространение) и под которым подразумев
ается страстная, вплоть до безумия, претензия на
абсолютную власть, выражающаяся в иррациональной или
антирациональной форме и не затрудняющая себя даже
видимостью логического обоснования. Смешение этих
стилей может быть вполне жизнеспособным, приведя к
усилению их сильных сторон: власть Наполеона имела харизм
атический характер, однако, модель общества, облад
ающего сводом четко сформулированных законов и работ
ающей административной системой, носит его имя.
Притягательность харизмы имеет рациональное объяснение,
но для этого надо перейти на более общий, абстр
актный уровень мышления, и тогда можно утверждать,
что источник жизненной силы человека и, следовательно,
основание высшей власти следует искать не в разуме, а в
"крови", страсти или преданности. Подобного рода воззрения
лежат в основе фашистской и нацистской идеологий.
Сфера политики труднее поддается рационализации,
чем сфера экономики, и гораздо труднее, чем сфера позн
ания. Текущая политическая жизнь в реальности может
быть заполнена заключением соглашений о разделении
полномочий, не слишком отличающихся от соглашений в
сфере экономики. Но в то же время политическая деятельность
связана с применением силы, принуждением,
проявлением высшей власти. В периоды мира и согласия,
когда существующая власть не оспаривается, это не обнаружив
ает себя так явно. Но когда налицо серьезные и широком
асштабные конфликты, внутренние или международные,
невозможность их устранения путем соглашения
становится очевидной. В настоящее время это усугубляет208
ся тем, что очень часто решение вопроса зависит не только
от того, кто наделен властью, но также и от того, какого
рода эта власть. Необходимо отметить, что конфликты
случаются не только между индивидами или какими-либо
группами, оспаривающими право контроля над конкретной
организационной структурой, но и между идеями
относительно самой природы этой социальной организ
ации. Так или иначе, но весьма маловероятно, чтобы
такого рода конфликт мог быть разрешен в атмосфере рацион
альности путем нахождения в ходе переговоров некого
"оптимального" решения.
Приверженцы тотальной харизматической политики
фактически опираются на два совершенно разных тезиса,
часто объединяя их. Первый из них можно назвать общинным:
жизнь индивида включена в общую жизнь конкретной
культуры и определенного сообщества, а не представляет
собой что-то вроде рыночных торгов. Подлинно культурное
сообщество предполагает наличие сложной системы
разветвленных отношений, в которую включен каждый
индивид, поэтому он не может преследовать какую-либо
определенную личную цель; вообще в этих условиях его
личный рациональный расчет неуместен и оскорбителен.
Сообщество - это не предприятие, подчеркивает Майкл
Оукшотт6. В системах, основанных на функционировании
замкнутых друг на друга институтов, любое действие вызыв
ает множество переплетенных последствий во всех частях
системы, и жесткая "рациональность" становится неуместной.
Здесь уместно вести себя как в танцах: надо чувствов
ать, какое движение будет верным, а не вырабатывать
стратегию исходя из соображений эффективности.
Второй тезис касается Темных Богов. Жизненная сила
человека имеет глубокие, и, по-видимому, биологические
корни. Наша истинная природа находит свое выражение
в страстях, присущих человеческим взаимоотношениям,
и в участии в коллективных действиях, преимущественно
экстатического характера, а отнюдь не в стремлении к
максимальному увеличению прибыли или чем-либо по209
добном. Только таким образом и никаким другим человек
может получить истинное удовлетворение. При этом разум
неуместен и с очевидностью вреден, как в ходе установления
целей, так и при выборе средств: человек, охваченный
истинной страстью, не способен ни определить
объект этой страсти, ни вычислить его с помощью какого-либо
самого утонченного метода.
Если допустить, что в основе "органичного" культурного
сообщества лежит расовый или генетический призн
ак, то общинная и биологическая антирациональные
доктрины сольются в одно целое. Общинный вариант политического
иррационализма может также лежать в основе
романтизма, как правого, так и левого толка.
Разнообразие рационального опыта
Тема Бессилия Разума была развита нами по нескольким
направлениям. Во-первых, рассматривалась идея о
неспособности Разума, вопреки надеждам и ожиданиям
Декарта, обосновать свои собственные методы, доказать
их правильность. Во-вторых, анализировалась неспособность
Разума не только убедительно обосновать эти методы,
но и внедрить их в какие-либо сферы, за исключением
сферы познания. Кант считал иначе: то самое внутреннее
принуждение, которое вынуждает людей систематизиров
ать свои идеи, сообразовывать их со строгими, инвари-
антными правилами, вынуждает их вести себя аналогичным
образом и в сфере действия морали и все одинаковые
факты трактовать одинаковым образом, без оглядок на
что-либо и каких-либо предпочтений. Он вовсе не думал,
что все люди живут таким образом, однако он действительно
полагал (и созданная им доктрина требовала этого),
что все люди в глубине души искренне убеждены в необходимости
жить как законопослушные, уважающие определенные
правила, сознательные пуритане - даже если
они этого не делают. Кант утверждал, что даже самый за210
коренелый преступник в глубине своего сердца сожалеет,
что действует не как пуританин.
Во всем этом Кант ошибался. Очень многие культуры
прививают индивиду не этику инвариантного применения
правил, а этику многовариантной лояльности. Но
крайне интересно, почему же дисциплинированность
(принуждение) как воплощение картезианско-кантовской
рациональности в общем и целом преобладает в сфере
современного познания, хотя и не абсолютно.
В сфере познания это, несомненно, работает и оправдыв
ается на практике, хотя невозможно доказать, что это
должно работать и что это надежно. Мощь технологий,
появившихся в результате развития рационального позн
ания, настолько поразительна и бесспорна, что большинство
людей - в особенности те, кто жаждет приумножить
свое богатство и/или власть, - во всех областях жизни
стремятся действовать методами, присущими сфере
рационального познания. Это может сочетаться с любыми
формами иррациональности, но рациональность при
этом глубоко почитается. Такие люди с одинаковым энтузи
азмом советуются и с инженером, и с астрологом, если,
конечно, общаются с последним. Но в области морали
подобная принудительная дисциплинированность не опр
авдана практическим результатом. Принудительная дисциплиниров
анность в области морали могла стоять у истоков
процесса познания и рациональной экономики, но,
обретя силу, они начали развиваться на своей собственной
основе.
Вполне возможно, что первые приверженцы рационализ
ации производства должны были всецело быть преданы
идее принудительной рациональности, чтобы (вначале
без какой-либо рационально обоснованной надежды
получить прибыль) создать систему такого производства;
но, как заметил Макс Вебер, раз уж новое производственное
направление продемонстрировало свои возможности
в отношении обогащения, многие стали ему привержены
без тех довольно-таки странных мотивов, которые Вебер
приписал пуританам - прародителям современной рацион
альности.
Итак, бесполезно пытаться навязать человечеству некую
универсальную рационалистическую эгалитарную
этику, аргументируя это тем, что тип производства, определяющий
ставший привычным для нас стиль жизни,
обязывает вести себя определенным образом также и в
других сферах жизни. Совершенно очевидно, что, приним
ая элементы такой рациональности, особенно в сферах
производства и исследования природы, никоим образом
нельзя распространять это на другие сферы. Об этом можно
сожалеть, но, это, по-видимому, так. В сфере познания
методы Разума подтверждены практикой; то же самое
можно сказать и о сфере производства на ранней стадии
его развития, и только отчасти - в отношении более поздних
его стадий; но, по-видимому, эти методы ничем не
подтверждаются в сфере морали, или же это может быть
легко оспорено.
Интересно также поговорить о неравномерности распределения
рациональности, несколько изменив контекст
рассуждения. Для развития современного мира, по-видимому,
было существенно то обстоятельство, что возникновение
рационального производства - капитализма -
предшествовало разработкам действительно могущественных
технологий, равно как и то обстоятельство, что эти
технологии появились вскоре после победы капитализма в
эпоху первой Промышленной Революции. Возникни они
раньше, обеспечиваемый ими военный и политический
потенциал оказался бы в распоряжении абсолютистских
государств того времени, что, в свою очередь, привело бы
к невозможности появления в XIX столетии плюралистических
и демократических политических движений. Но, с
другой стороны, если вскоре после Индустриальной Революции
не появились бы эти технологии, сделавшие возможным
дальнейшее расширение производства и, следов
ательно, подъем жизненного уровня, то, надо полагать,
сбылись бы пессимистические предсказания ранних эко212
номистов-классиков, а вслед за ними и Маркса, и рацион
альное производство было бы приостановлено в своем
развитии, как это произошло с другими, более ранними
"протоиндустриализациями"7. Рациональное производство
и коммерциализация, не сопровождающиеся мощной
научной и технологической революцией, способны поднять
жизненный уровень, но обречены постоянно наталкив
аться на действие Закона о Сокращении Доходов и не
в состоянии преобразить весь мир в соответствии с потенци
алом, развивающимся в условиях рационализации одновременно
в сферах производства и познания.
Что касается будущего, то вполне возможно, что рацион
альность опять вернется в некое гетто, ограничившись
областями производства и познания, а в прочих областях
жизни и мышления будут господствовать совершенно
другие принципы.
\Примечания
1 Dore R. British Factory, Japanese Factory. - L: Allen and
Unwin, 1973.
2 Sahlins M. Stone Age Economics. - L.: Tavistock, 1974.
3 Bell D. The Cultural Contradictions of Capitalism. - L.:
Heinemann, 1976. Белл видит в этом своего рода противоречие. На
мой взгляд, это отвечает здравому смыслу и логике.
4 Bartley III W. W. The Retreat to Commitment. 2nd edn. - L.: La
Salle, 1984.
5 Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма. // Избр
анные произведения. М.: Прогресс, 1990.
6 Oakeshott M. On Human Conduct. - Oxford: Clarendon Press,
1975.
7 Wrigley E.A. People, Cities and Wealth: The transformation of traditional
society. - Oxford: Blackwell, 1987.
Закладка в соц.сетях
