Метод
социологии
ili
иредисловик
ко второму изданию
Когда эта книга потаилась ц первый раз, она вызвала до
вольно оживленную полемику. Общепринятые воззрения,
оказавшись как бы в замешательстве, вначале обороня
лись столь энергично, что в течение какого-то времени
нам было почти невозможно быть услышанными. Даже ц
тех вопросах, в которых мы выражались наиболее ясно,
нам безосновательно приписывали взгляды, не имеющие
с нашими ничего общего; при этом думали, что, опровер
гая эти взгляды, опровергают наши. В то время как мы
многократно заявляли, что с нашей точки зрения созна
ние, как социальное, так и иидивидуальпое, представляет
собой отнюдь не субстанцию, но лишь более или менее
систематизированную совокупность явлений slli generis,
нас обвинили в реализме и онтологизме. В то время как
мы ясно сказали и на все лады повторяли, что социаль
ная жизнь целиком состоит пз представлений, нас обвини
ли в исключении из социологии психического элемента.
Дошли даже до того, что против нас стали возрождать
способы полемики, которые можно было считать оконча
тельно похороненными. Нам приписали взгляды, которых
мы не высказывали, под предлогом, что они "соответст
вуют нашим принципам". Опыт, однако, доказал всю
опасность этого метода, который, позволяя произвольно
конструировать обсуждаемые теории, позволяет также
без труда одерживать над ними победы.
Мы вряд ли ошибемся, если скажем, что с тех пор
противодействие постепенно ослабело. Конечно, немало
наших утверждений еще оспаривается. Но мы не станем
ни удивляться этим благотворным спорам, ни жаловаться
на них; ведь ясно, что наши утверждения в будущем
должны быть пересмотрены. Будучи обобщением личной и
весьма ограниченной практики, они непременно должны
будут эволюционировать по мере того, как будет расши
ряться и углубляться опыт постижения социальной реаль
ности. Впрочем, все создаваемое в области метода носит
лишь временный характер, так как методы меняются по
мере развития науки. Тем не менее вопреки противодей
ствию на протяжении последних лет дело объективной,

393

специфической н методической comlo.*firhii nenpephrirtO
яавоовывало все попью подицип. Лесомчсиио, этому по
многом содействовало со*данне ?я\'рнала "*'Анисе sociologique".
Охватывая одновременно сферу всей науки,
?курнал лучше, чем любой специальный труд, смог сфор
мировать понимание того, чем должна и может стать со
циология. Таким образом, возникла возможность увидеть,
что она не обречена оставаться отраслью общей филосо
фии, что она способна тесно соприкасаться с конкретны
ми фактами, не превращаясь просто в упражнения в об
ласти эрудиции. Поэтому необходимо воздать должное
усердию и самоотверженности наших сотрудников; имен
но благодаря им это доказательство посредством факта
могло быть начато и может продолжаться.
Тем не менее, как бы ни был реален отмеченный про
гресс, прошлые заблуждения и путаница еще не пол
ностью рассеяны. Вот почему мы хотим воспользоваться
этим вторым изданием, чтобы добавить несколько объяс
нений ко всем тем, что мы уже дали, ответить на неко
торые критические замечания и внести по некоторым во
просам дополнительные уточнения.
Положение, согласно которому социальные факты должны
рассматриваться как вещи,- положение, лежащее в са
мой основе нашего метода,- вызвало больше всего воз
ражений. То, что мы уподобляем реальность социального
мира реальностям мира внешнего, нашли парадоксаль
ным и возмутительным. Это значит глубоко заблуждаться
относительно смысла и значения данного уподобления,
цель которого - не низвести высшие формы бытия до
уровня низших форм, но, наоборот, востребовать для пер
вых уровня реальности, по кранной мере равного тому,
который все признают за вторыми. На самом деле мы не
утверждаем, что социальные факты - это материальные
вещи; это вещи того же ранга, что и материальные вещи,
хотя и на свой лад.

Что такое в действительности вещь? Вещь противо
стоит идее как то, что познается извне, тому, что позна
ется изнутри. Вещь - это всякий объект познания, кото
рый сам по себе непроницаем для ума; это все, о чем мы
не можем сформулировать себе адекватного понятия про
стым приемом мысленного анализа; это все, что ум мо394
жет понять только при условии выхода за пределы само
го себя, путем наблюдений и экспериментов, последова
тельно переходя от наиболее внешних и непосредственно
доступных признаков к менее видимым и более глубоким.
Рассматривать факты определенного порядка как вещи -
не значит зачислять их в ту или иную категорию реаль
ности; это значит занимать по отношению к ним опреде
ленную мыслительную позицию. Это значит приступать к
их изучению, исходя из принципа, что мы ничего не зна
ем о том, что они собой представляют, а их характерные
свойства, как и неизвестные причины, от которых они
зависят, не могут быть обнаружены даже самой внима
тельной интроспекцией.
Если определить термины таким образом, то наше утнерждение,
отнюдь не будучи парадоксом, могло бы счи
таться почти трюизмом, если бы оно еще слишком часто
не отвергалось в науках о человеке, особенно в социоло
гии. Действительно, в этом смысле можно сказать, что
всякий объект науки есть вещь, за исключением, может
быть, математических объектов. Что касается последних,
то, поскольку мы сами конструируем их, от самых про
стых до самых сложных, нам, чтобы знать их, достаточ
но смотреть внутрь себя и внутри анализировать мысли
тельный процесс, из которого они проистекают. Но если
речь идет о фактах в собственном смысле, то, когда мы
приступаем к их научному исследованию, они обязательно
являются для пас неизвестными, неведомыми вещами, так
как представления о них, возникшие в жизни, сформиро
ванные без методического н критического анализа, лише
ны научной ценности н должны быть устранены. Даже
факты, относящиеся к индивидуальной психологии, отли
чаются этим признаком и должны рассматриваться под
этим же углом зрения. Действительно, хотя они по опре
делению и внутренние для нас, наше сознание не обна
руживает нам ни их внутреннюю сущность, ни генезис.
Оно позволяет нам знать их, но только до определенной
степени, так же как ощущения дают нам знать о теплоте
или свете, звуке или электричестве; оно дает нам о них
смутные, мимолетные, субъективные впечатления, а не
ясные, четкие, объясняющие понятия. Именно по этой
причине в течение этого столетия сформировалась объек
тивная психология, основное правило которой - исследо
вать факты сознания извне, т. е. как вещи. Тем более
так должно быть с социальными фактами, так как созна
ние не может быть более компетентным в их познании,

395

чем в познании своего собственного существования ' Мо
гут возразить, что поскольку они - дело наших рук, то
нам достаточно осознать самих себя, чтобы узнать, чтб
мы в них вложили и как мы их сформировали. Но преж
де всего наибольшая часть социальных институтов пере
дана нам в совершенно готовом виде предшествующими
поколениями; мы не приняли никакого участия в их фор
мировании, и, следовательно, обращаясь к себе, мы не
сможем обнаружить породившие их причины. Кроме того,
даже тогда, когда мы соучаствовали в их возникновении,
мы едва сможем, смутно и чаще всего неточно, разгля
деть подлинные причины, заставившие нас действовать,
и природу наших действий. Даже тогда, когда речь идет
просто о наших частных поступках, мы очень плохо
представляем себе относительно простые мотивы, управ
ляющие нами. Мы считаем себя бескорыстными, тогда как
действуем как эгоисты; мы уверены, что подчиняемся
ненависти, когда уступаем любви, разуму - когда явля
емся пленниками бессмысленных предрассудков и т. д.

Как эке сможем мы яснее различать значительно более
сложные причины, от которых зависят поступки группы?
Ведь участие каждого в ней составляет лишь ничтожную
часть; существует масса других членов группы, и то, что
происходит в их сознаниях, ускользает от пас.
Таким образом, наше правило не заключает в себе
никакой метафизической концепции, никакой спекуляции
относительно основы бытия. Оно требует только одного:
чтобы социолог погрузился в состояние духа, в котором
находятся физики, химики, физиологи, когда опп всту
пают в новую, еще не исследованную область своей пауки.
Нужно, чтобы, проникая в социальный мир, он осозна
вал, что вступает в неизведанное. Нужно, чтобы он чув
ствовал, что находится в присутствии фактов, законы ко
торых неизвестны так же, как неизвестны были законы
жизни до создания биологии. Нужно, чтобы он был го
тов совершить открытия, которые его поразят, приведут в
замешательство. Но социология далека от этой степени
интеллектуальной зрелости. В то время как ученый, ис
следующий физическую природу, обладает весьма острым
' Мы видим, что, выдвигая это положение, нет необходимости
утверждать, что социальная жизнь состоит из чего-то помимо пред
ставлений; достаточно утверяэдения, что представления, индиви
дуальные или коллективные, могут исследоваться научно только
при условии, что они исследуются объективно.
Зов
ощущением сопротивления, которое она оказывает ему и
которое ему так трудно преодолеть, кажется, что социолог
движется среди вещей, непосредственно данных и прозрач
ных для ума, настолько велика легкость, с которой, как
мы видим, он готов решать самые запутанные вопросы.
В современном состоянии научного знания мы даже не
знаем доподлинно, что представляют собой основные со
циальные институты, такие, как государство или семья,
право собственности или договор, наказание и ответствен
ность. Мы почти совсем не знаем их причин, выполняе
мых ими функций, законов их эволюции; в некоторых во
просах мы едва начинаем видеть какие-то проблески.
И однако, достаточно бегло просмотреть труды по социо
логии, чтобы увидеть, насколько редко встречается ощу
щение этого неведения и отмеченных трудностей. Мало
того, что считают как бы своей обязанностью поучать по
всем проблемам одновременно, но думают, что можно на
нескольких страницах или в нескольких фразах постиг
нуть самое сущность самых сложных явлений. Это зна
чит, что подобные теории выражают не факты, которые
не могут быть исчерпаны столь поспешно, но предвзятое
понятие о фактах, которое существовало у автора до ис
следования. Конечно, идея, которую мы себе создаем о
коллективных обычаях, о том, что они собою представля
ют или чем они должны быть, есть фактор их развития.
Но сама данная идея - это факт, который также следует
изучать извне, чтобы подобающим образом его опреде
лить. Ведь важно узнать не то, каким образом тот или
иной мыслитель *потно представляет себе такой-то инсти
тут, но понимание этого института группой; только такое
понимание действенно. Но оно но мелют познаваться про
стым внутренним наблюдением, поскольку целиком оно
не находится ни в ком из нас; нужно, стало быть, найти
какие-то внешние признаки, которые делают его ощути
мым. Кроме того, это понимание не родилось из ничего;
само оно - следствие внешних причин, которые нужно
знать, чтобы иметь возможность оценить его роль в буду
щем. Таким образом, что бы мы ни делали, нам постоян
но необходимо обращаться к тому же методу.
Другое положение дебатировалось не менее оживленно,
чем предыдущее; оно характеризует социальные явления
как впешнне по отношению к индивидам. С нами теперь
охотно соглашаются, что факты индивидуальной и кол307

лективной жизни в какой-то степени разпородны. Можно
даже сказать, что по этому вопросу формируется если не
единодушное, то, по крайней мере, весьма широкое согла
сие. Уже потаи нет социологов, которые бы отказывали
социологии в 'какой бы то ни было специфике. Но по
скольку общество состоит только из индивидов', то с
позиции здравого смысла кажется, что социальная жизнь
не может иметь иного субстрата, кроме индивидуального
сознания; иначе она кажется висящей в воздухе и плы
вущей в пустоте.
Однако то, что так легко считается невозможным, ког
да речь идет о социальных фактах, обычно допускается
в отношении других природных сфер. Всякий раз, когда
какие-либо элементы, комбинируясь, образуют фактом
своей комбинации новые явления, нужно представлять
себе, что эти явления располагаются уже не в элементах,
а в целом, образованном их соединением. Живая клетка
не *содержит в себе ничего, кроме миперальных частиц,
подобно тому как общество ничего пе содердадт в себе
вне индивидов. И тем не менее совершепно очевидно, что
характерные явления жизни не заключаются в атомах
водорода, кислорода, углерода и азота. И как жизненные
движения могли бы возникнуть внутри неживых элемен
тов? Как к тому же биологические свойства распредели
лись бы между этими элементами? Они не могли бы об
наруживаться одинаково у всех, поскольку эти элементы
различны по своей природе; углерод - не азот н, следова
тельно, не может пн обладать теми же свойствямет, ни иг
рать ту же роль. Так же трудно предполодадть, чтобы
каждый аспект жизни, каждый из ее главных признаков,
был воплощен в отдельной группе атомов. Жизнь не мо
жет разлагаться таким образом; она едина и, следова
тельно, может иметь своим местонахождением только
живую субстанцию в ее целостности. Она - в целом, а не
в частях. Отнюдь не неживые частицы клетки питаются,
воспроизводятся, одним словом, живут; живет сама клет
ка, и только она. И то, что мы говорим о жизни, можно
повторить о всех возможных синтезах. Твердость бронзы
не заключена ни в меди, ни в олове, ни в свинце, послу
живших ее образованию и являющихся мягкими и гибки
ми веществами; она в их смешении. Текучесть воды, ее
' Это утверждение, впрочем, не совсем точно. Помимо инди
видов существуют вещи, также образующие элементы общества.
Верно лгапг, то, что индивиды являются его единственными актив
ными элементами.
SffS
пищевые и прочие своистйа сосредоточены не в двух гамх,
из которых она состоит, цо в сложной субстанции,
образуемоЬ их соединением.
Применим этот припаи к социологии. Если указанный
синтез sui generis, образующий всякое общество, порож
дает новые явления, отличные от тех, что имеют место
в отдельных сознаниях (и в этом с нами согласны), то
нужно также допустить, что эти специфические факты за
ключаются в том самом обществе, которое их создает,
а не в его частях, т. е. в его членах. В этом смысле,
следовательно, они являются внешними по отношению к
индивидуальным сознаниям, рассматриваемым как тако
вые, точно так же, как отличительные признаки жизни
являются внешними по отношению к минеральным веще
ствам, составляющим живое существо. Невозможно раст
ворять их в элементах, не противореча себе, поскольку по
определению они предполагают нечто иное, чем то, что
содержится в этих элементах. Таким образом, получает
новое обоснование установленное нами далее разделение
между психологией в собственном смысле, или наукой о
мыслящем индивиде, и социологией. Социальные факты
не только качественно отличаются от фактов психиче
ских; у них другой субстрат, они развиваются в другой
среде и зависят от других условий. Это не значит, что
они также не являются некоторым образом психическими
фактами, поскольку все они состоят в каких-то способах
мышления и действия. Но состояния коллективного со
знания по сути своей отличаются от состоянии сознания
индивидуального; это представления другого рода. Мыш
ление групп иное, нежели отдельных людей; у него свои
собственные законы. Обе науки поэтому настолько явно
различны, насколько могут различаться науки вообще,
какие бы связи между ними ни существовали.

В этом вопросе, однако, уместно провести одно раз
личение, которое, возможно, несколько проясняет суть
спора. Для нас совершенно очевидно, что материя соци
альной жизни не может объясняться чисто психологиче
скими факторами, т. е. состояниями индивидуального со
знания. Действительно, коллективные представления вы
ражают способ, которым группа осмысливает себя в сво
их отношениях с объектами, которые на нее влияют. Но
группа устроена иначе, чем индивид, и влияющие на нее
объекты - иные по своей сути. Представления, которые
не выражают ни тех же субъектов, ни те же объекты,
не могут зависеть от тех же причин. Чтобы понять, ка399
Ким образом общество представляет себе самого соня и
окружающий его мир, необходимо рассматривать сущ
ность не отдельных индивидов, а общества, (-символы,
в которых оно осмысливает себя, меняются и зависимо
сти от того, что оно собой представляет. Если, например,
оно воспринимает себя как происшедшее от животного,
чье имя оно носит, значит, оно образует одну из специ
фических групп, называемых кланом. Там же, где живот
ное заменено человеческим, по также мифическим пред
ком, клан изменил свою сущность. Если над местными
или семейными божествами общество помещает другие
божества, от которых считает себя зависимым, то это про
исходит потому, что местные и семейные группы, из ко
торых оно состоит, стремятся к концентрации и объеди
нению, и степень единства религиозного пантеона соответ
ствует степени единства, достигнутого обществом в то же
время. Если оно осуждает некоторые способы поведения,
то потому, что они задевают какие-то его основные чувст
ва, а эти чувства связаны с его устройством так же, как
чувства индивида - с его физическим темпераментом и
умственным складом. Таким образом, даже тогда, когда у
индивидуальной психологии больше не будет от нас сек
ретов, она не сможет предложить нам решение ни одной
из отмеченных проблем, поскольку они относятся к кате
гориям фактов, которые ей неизвестны.
Но как только эта разнородность признана, можно за
даться вопросом: не сохраняют ли тем не менее индивиду
альные представления и коллективные представления
сходства благодаря тому, что и те и другие в равной
мере являются представлениями, и не существуют ли
вследствие этих сходств некоторые абстрактные законы,
общие для обоих миров? Мифы, народные предания, вся
кого рода религиозные воззрения, нравственные верова
ния и т. п. выражают не индивидуальную реальность; но
бывает, что способы, которыми они притягиваются или
отталкиваются, соединяются или разъединяются, незави
симы от их содержания и обусловлены исключительно их
общим свойством представлений. Будучи сделаны из раз
ной материи, они будут в своих взаимоотношениях вести
себя так же, как ощущения, образы или понятия у ин
дивида. Нельзя ли, например, предполодадть, что логиче
ские сопряженность и сходство, противоречия и антаго
низмы могут действовать одинаково, каковы бы ни были
представляемые вещи? Мы приходим, таким образом,
к пониманию возможности сугубо формальной психоло400
rim, которая йылп Ьы чем-то ироде общий территории д.чя
ИНдаВ11*.Уа.1Ы10Н ПСИХОЛОГИ)* Н СОЦИОЛОГИИ. К");)МО?К11"",
именно из-за этого некоторые умы испытывают колеба
ния перед необходимостью четкого различения этих двух
наук.
Строго говоря, при нынешнем состоянии наших по
знаний вопрос, поставленный таким образом, не может
быть однозначно разрешен. Действительно, с одной сто
роны, все, что мы знаем о способах, которыми комбини
руются индивидуальные понятия, сводится к нескольким
весьма общим и расплывчатым положениям, обычно на
зываемым законами ассоциации идей. А что касается за
конов коллективного образования понятий, то они тем бо
лее неизвестны. Социальная психология, задачей которой
должно бы было быть установление этих законов, скорее
является лишь словом, обозначающим всякого рода об
щие рассуждения, разноречивые, неточные и без опреде
ленного объекта. А нужно бы было посредством сравне
ния мифологических тем, народных преданий и традиций,
языков исследовать, каким образом социальные представ
ления нуждаются друг в друге или несовместимы друг с
другом, смешиваются между собой или различаются
и т. д. В общем, если проблема и заслуживает внимания
исследователей, то едва ли можно сказать, что к ней при
касались; а пока не будут найдены какие-то из этих зако
нов, очевидно, будет невозможно достоверно узнать, повто
ряют они законы индивидуальной психологии или нет.

Хотя и не достоверно, но, по крайней мере, вероятно
существование не только сходств между этими двумя ви
дами законов, so и не менее важных различий. В самом
деле, невозможно предположить, чтобы содержание пред
ставлений не оказывало воздействия на способы их ком
бинаций. Правда, психологи говорят иногда о законах ас
социации идей там, как если бы они были одинаковыми
для всех видов индивидуальных представлений. Но нет
ничего менее правдоподобного: образы сочетаются между
собой не так, как ощущения, а понятия - не так, как
образы. Если бы психология была более развита, она бы
несомненно установила, что каждой категории психиче
ских состояний присущи свои особые законы. Если это
так, то надо а fortiori предположить, что соответствую
щие законы социального мышления будут специфически
ми, как и само это мышление. Если в действительности
хоть немного иметь дело с давней категорией фактов,
трудно не ощутить эту специфику. Не благодаря ли ей,

401

и самом Цепе, нам кажутся столь странными осевые спо
собы, которыми религиозные воззрения (являющиеся
прежде всего коллективными) смешиваются яли разде
ляются, превращаются друг в друга, образуя противоре
чивые соединения, контрастирующие с обычными резуль
татами нашего индивидуального мышления? Если же, как
можно предположить, некоторые законы социального
мышления действительно напоминают те, которые уста
навливают психологи, то это не потому, что первые -
просто частный случай последних, но потому, что между
теми и другими наряду с несомненно важными различия
ми имеются сходства, которые абстрактно можно выявить
и которые, впрочем, пока пеизвестны. Это значит, что в
любом случае социология не сможет просто заимствовать
у психологии то или иное положение, чтобы применить
его в готовом виде к изучению социальных фактов. Кол
лективное мышление целиком, как его форма, так и со
держание, должно изучаться само по себе, для самого
себя, с ощущением того, что в нем есть специфического,
и нужно оставить на будущее забегу о том, чтобы обна
ружить, в какой мере оно подобно мышлению отдельных
людей. В сущности, эта проблема относится скорее к об
щей философии и абстрактной логике, чем к научному
исследованию социальных фактов '
Нам остается сказать несколько слов об определении со
циальных фактов, которое мы даем в первой главе. На
наш взгляд, они состоят в способах действий или мышле
ния, распознаваемых по тому свойству, что они способ
ны оказывать иа отдельные сознания принуждающее воз
действие. По этому поводу возникла путаница, которую
стоит отметить.
Привычка применять к социологическим предметам
формы философского мышления настолько укоренилась,
что в этом предварительном определении часто видели
нечто вроде философии социального факта. Было сказано,
что мы объясняем социальные явления принуятдением,
точно так же, как Тард объясняет их подражанием. У нас
нет подобного стремления, и нам даже не приходило на
* Нет нужды демонстрировать, как с этой точки зрения необ
ходимость исследовать факты извне становится еще более очевид
ной, поскольку они являются результатом синтеза, о котором мы
не имеем даже того смутного представления, которое сознание мо
жет создать у нас о внутренних явлениях.

402

ум, что можно будет нам его приписывать, настолько оно
противоречит всякому методу. Мы предложили не пред
восхищение философским взглядом выводов науки, а про
сто определение того, по каким внешним признакам мож
но узнавать подлежащие научному исследованию факты,
чтобы ученый мог замечать их там, где они существуют,
и не смешивал их с другими фактами. Речь шла о том,
чтобы ограничить поле исследования настолько, на
сколько возможно, а не пытаться охватить все чем-то вро
де всеохватывающего предчувствия. Поэтому мы весьма
охотно принимаем адресованный этому определению уп
рек, что оно выражает не все признаки социального фак
та и, следовательно, не является единственно возможным.

Действительно, нет ничего немыслимого в том, что он мо
жет характеризоваться самыми различными способами,
так как нет никаких оснований для того, чтобы у пего
было лишь одно отличительное свойство *. Важно лишь
выбрать то из них, которое наилучшим образом подходит
к поставленной цели. Весьма возмоэкио даже использова
ние нескольких критериев соответственно обстоятельст
вам. 11 мы признавали это иногда необходимым в социо
логии, так как встречаются случаи, когда принудитель
ный характер факта нелегко обнаружить (с. 420). Все,
что требуется, поскольку речь идет о первоначальном оп
ределении,- это чтобы используемые характеристики
были непосредственно различимы и могли быть замечены
до исследования. Но именно этому условию не соответ
ствуют определения, которые иногда противопоставлялись
нашему. Утверждалось, например, что социальный факт -
это "все, что производится в обществе п обществом" или
же "то, что интересует группу и влияет на нее каким-то
* Принудительная власть, которую мы ему приписываем, даже
столь мало отражает в себе целостность социального факта, что
он может в равной мере содержать в себе и противоположный при
знак. Институты навязываются нам, но вместе с тем мы и доро
жим ими; они обязывают нас, а мы любим их; они принуждают
нас, а мы находим выгоду в их функционировании и в самом этом
принуждении. Это та самая часто отмечавшаяся моралистами ан
титеза между понятиями блага и долга, которые выражают две
различные, но одинаково реальные стороны нравственной жизни.
Не существует, вероятно, коллективных обычаев, которые бы пе
оказывали на нас этого двойственного воздействия, впрочем, про
тиворечивого лишь внешне. Мы не определяли их этой особой при
вязанностью, одновременно корыстной и бескорыстной, просто
потому, что она не проявляется во внешних, легко воспринимае
мых признаках. Благо содержит в себе нечто более впутренвее,
более интимное, чем долг, и, следовательно, менее уловимое.

103

ооразом". Но является или нет общество причиной фак
та, или же этот факт имеет социальные последствия,
можно узнать только тогда, когда научное исследование
уже продвинулось достаточно далеко. Подобные опреде
ления, стало быть, не могут служить определению объек
та начинающегося исследования. Чтобы можно было ими
воспользоваться, нужно было бы, чтобы исследование со
циальных фактов уже достаточно далеко продвинулось и,
следовательно, чтобы было обнаруя*епо какое-то другое
предварительное средство их распознавания.
Одновременно с тем, что наше определение нашли
слишком узким, было обнаружено, что оно слишком ши
рокое и охватывает почти всю реальность. Утверждалось,
в самом деле, что всякая физическая среда оказывает
принуждение в отношении существ, испытывающих ее
воздействие, так как они вынуя*дены в определенной
мере к ней адаптироваться. Но эти два вида принужде
ния разделены между собой так же радикально, как сре
да физическая п среда нравственная. Давление, оказыва
емое одним или несколькими телами на другие тела или
даже на волн, нельзя смешивать с давлением, оказывае
мым сознанием группы на сознания ее членов. Специфи
ка социального принуждения состоит в том, что оно
обусловлено не жесткостью определенных молекулярных
устройств, а престижем, которым наделены некоторые
представления. Правда, приобретенные или унаследован
ные привычки в некоторых отношениях обладают тем же
свойством, что п физические факторы. Они господствуют
над нами, навязывают нам верования или обычаи. Но они
господствуют над нами изнутри, так как целиком заклю
чены в каждом из пас. Социальные же верования и обы
чаи, наоборот, действуют на пас извне; поэтому влияние,
оказываемое теми и другими весьма различно.
Впрочем, не нужно удивляться тому, что другие яв
ления природы в других формах содер?кат тот же при
знак, которым мы определили социальные явления. Это
сходство происходит просто оттого, что и те и другие
представляют собой реальные явления. А все, что реаль
но, обладает определенной природой, которая навязывает
ся, с которой надо считаться п которая, даже тогда, ког
да удается нейтрализовать ее, никогда не оказывается
полностью побежденной. В сущности, это самое сущест
венное в понятии социального принуждения. Все, что оно
в себе заключает,- это то, что коллективные способы
действия или мышления существуют реально вне ипдивиirii

дов, которые постоянно к ним приспосабливаются. Это
вещи, обладающие своим собственным существованием.
Индивид находит их совершенно готовыми и не может
сделать так, чтобы их не было или чтобы они были ины
ми, чем они являются. Он вынужден поэтому учитывать
их существование, и ему трудно (мы не говорим: невоз
можно) изменить их, потому что в различной степени
они связаны с материальным и моральным превосходст
вом общества над его членами. Несомненно, индивид иг
рает определенную роль в их возникновении. Но чтобы
существовал социальный факт, нужно, чтобы, по край
ней мере, несколько индивидов соединили свои действия
п чтобы эта комбинация породила какой-то новый ре
зультат. А поскольку этот синтез имеет место вне каждо
го из нас (так как он образуется из множества сознаний),
то он непременно имеет следствием закрепление, уста
новление вне нас определенных способов действий и
суждений, которые не зависят от каждой отдельно взя
той воли. Как было ранее отмечено ' есть слово, которое,
(*ели несколько расширить его обычное значение, доволь
но хорошо выражает этот весьма специфический способ
бытия; это слово "институт". В самом деле, не искажая
смысла этого выражения, можно назвать институтом все
верования, все способы поведения, установленные груп
пой. Социологию тогда можно определить как науку об
институтах, их генезисе и функционировании "
К другим спорам, вызванным этой работой, нам ка
жется, не стоит обращаться, так как опп не затрагивают
ничего существенного. Общая направленность метода не
зависит от приемов, которые предпочитают пспользовачч,
' см. статью Фоконне и Масса "Социология" в "La Grande Ency
clopedia".
' Из того, что социальные верования и обычаи проникают в нас
извне, не следует, что мы пассивно воспринимаем их, не подвер
гая их изменениям. Осмысляя коллективные институты, приспо
сабливая их к себе, мы их индивидуализируем, мы так или иначе
отмечаем их своей личной меткой. Таким образом, осмысляя чув
ственно данныч мир, каждыЯ из нас окрашивает его на свой ма
нер, и различные субъекты по-разному адаптируются к одной и
той же физической среде. Вот почему каждый из нас в какой-то
мере создает себе свою мораль, свою религию, свою технику. Не
существует такого социального сходства, которое бы не содержало
в себе целой гаммы индивидуальных оттенков. Тем не менее об
ласть дозволенных отклонений ограниченна. Она ничтожна или
очень незначительна в религиозных и нравственных явлениях, где
отклонепне легко становится преступлением. Ода бил'* обширна
во всем, что касается экономической жизни. Ни раньше или позже,
даже в последнем случае, мы сталкиваемся с границей, которую
нельая переступать.

105

либо для классификации социальных типов, либо для
различения нормального и патологического. Впрочем,
возражения часто основывались на том, что отказывались
принимать или же принимали с оговорками наш основ
ной принцип: объективную реальность социальных фак
тов. А в конечном счете именно на этом принципе все
основано и все к нему сводится. Вот почему нам пока
залось полезным неоднократно подчеркивать его, очищая
его от всяких второстепенных вопросов. И мы уверены,
что, приписывая ему столь важную роль, мы остаемся
верны социологической традиции, так как, в сущности,
это та концепция, от которой произошла вся социология.
Эта наука в действительности могла родиться только в
тот день, когда появилось предчувствие, что социальные
явления, не будучи материальными, все же представляют
собой реальные вещи, допускающие исследование. Чтобы
прийти к мысли, что надо исследовать, что они собой
представляют, необходимо было понять, что опп сущест
вуют определенным образом; что опп имеют постоянный
способ существования и особую природу, не зависящую
от индивидуального произвола; что они возникают из
необходимых отношений. Поэтому история социологии
есть лишь длительное усилие с целью уточнить это чув
ство, углубить его, развернуть все вытекающие из него
следствия. Но, как мы увидим в связи с данной работой,
несмотря на значительные успехи, достигнутые на этом
пути, сохраняется еще множество пере1китков антропо
центрического постулата, который здесь, как и в других
местах, преграждает дорогу науке. Человеку неприятно
отказываться от неограниченной власти над социальным
строем, которую он себе так долго приписывал, а с дру
гой стороны, ему кажется, что, если коллективные силы
действительно существуют, он непременно обречен испы
тывать их воздействие, не имея возможности их изменпть.

Именно это склоняет его к их отрицанию. Напрасно
опыт учит его, что это всемогущество, иллюзию которого
он охотно в себе поддерживает, всегда было для него
причиной слабости; что его власть над вещами реально
начинается только с того момента, когда он признает,
что они обладают своей собственной природой и когда
он станет смиренно узнавать у них, что они собою пред
ставляют. Изгнанный из всех других наук, этот достой
ный сожаления предрассудок упорно держится в социо
логии. Поэтому цет ничего более насущного, чем поста
раться окончательно освободить от него нашу пауку. И в
этом состоит основная Цель наших усилий.
Предисловие
к первому изданию
Научно обсуждать социальные факты - дело столь неоЛычное,
что некоторые положения этой книги рискуют
удивить читателя. Однако если есть наука об обществах,
то она, надо ожидать, должна быть не простым перепе
вом традиционных предрассудков, а должна показать нам
вещи в ином виде, чем они представляются непосвящен
ному. Всякая наука стремится к открытиям, а всякое от
крытие расшатывает в известной мере установившиеся
мнения. Следовательно, если не приписывать житейско
му здравому смыслу такой авторитет в социологии, каким
он давно уже не пользуется в других пауках (а пепзв"-
стно, откуда бы этому авторитету вообще взяться), то
ученый допилен бесповоротно решиться не пугаться тех
выводов, к которым приводят его исследования, если по
следние проводились методически правильно. Если поиск
парадоксов - дело софиста, то бегство от них, когда они
навязываются фактами, есть доказательство ума трусли
вого или не верящего в пауку.
К сожалению, легче признать этот принцип теорети
чески, нежели настойчиво применять его на практике. Мы
слишком привыкли еще решать все эти вопросы, руковод
ствуясь внушением здравого смысла, так что нам нелег
ко держаться вдали от пего в социологических вопросах.
Даже тогда, когда мы считаем себя свободными от его
влияния, он незаметно внушает нам свои решения. Лишь
путем долгой п специальной практики можно предохра
нить себя от подобной слабости. Вот это мы и просим
читателя не терять из виду. Пусть он постоянно помнит,
что те мыслительные приемы, к которым он больше всего
привык, скорее вредны, чем благоприятны для научного
исследования социальных явлений и что, следовательно,
он должен осторожно относиться к своим первым впечат
лениям. Если он отдастся им без сопротивления, то ри
скует судить о пас, не поняв нас. Так, нас могли бы об
винить в желании оправдать преступление на том осно
вании, что мы считаем его нормальным социологическим
явлением. Возражение это, однако, было бы наивным, так
как, если нормально, чтобы в каждом обществе соверша407
лно, iij"fc'l'ykaenlm, то )l6 mellav нормально и то, 'атооы
они ))!)\'и.и,)пиласъ. П1*я11ят1кэ репрессивных мм) - факт
lie ыецее *'нлверсальыыц, чем существование преступно
сти, не менее необходимый для общественного благополу
чия. Для того чтобы не было преступлений, нужна была
бы такая нивелировка индивидуальных сознаний, кото
рая по причинам, изложенным ниже, невозможна и не
желательна. Но, для того чтобы не было репрессивных
мер, необходимо было бы отсутствие нравственной одно
родности, несовместимое с существованием общества. Ис
ходя из того факта, что преступление гнусно и вызывает
отвращение, здравый смысл ошибочно заключает, что оно
должно совершенно исчезнуть. Склонный к упрощению,
он не понимает, что явление, вызывающее отвращение,
вместе с тем может иметь некоторое полезное основание;
при этом здесь нет никакого противоречия. Разве в орга
низме нет весьма непривлекательных функций, правиль
ное отправление которых необходимо, однако, для здо
ровья индивида? Разве мы де ненавидим страдание?

А между тем существо, незнакомое с ним, было бы уро
дом. Нормальность какого-либо явления и вызываемое им
чувство отвращения могут быть даже тесно взаимосвяза
ны. Если страдание есть нормальный факт, то лишь при
условии, что оно не возбуждает любви; если преступле
ние нормально, то лишь при условии, что оно возбужда
ет ненависть '
Наш метод, следовательно, не заключает в себе ниче
го революционного. В известном смысле он даже консер
вативен, так как признает, что природа социальных фак
тов, как бы гибка н податлива она ни была, не может,
' Но, могут нам возразить, если здоровье заключает в себе
ненавистные элементы, то как же считать его, как мы это делаем
ниже, депосредственной целью поведения? Здесь, однако, нет ни
какого противоречия. Беспрестанно случается, что какое-нибудь
явление, будучи вредным некоторыми из своих следствий, дру
гими, наоборот, полезно и даже необходимо для жизни. Если же
его дурные следствия регулярно нейтрализуются противополож
ным влиянием, то фактически оно служит, не принося вреда. Од
нако оно по-прежнему ненавистно, так как само по себе представ
ляет возможную опасность, предотвращаемую лишь действием
враждебной силы. Таково и преступление: вред, приносимый им
обществу, уничтожается наказанием, если последнее правильно
функционирует. Таким образом, не производя возможного для не
го зла, оно поддерживает с основными условиями социальной
жизни полезные отношения, которые мы отметим впоследствии.
Но так как безвредным оно делается, так сказать, вопреки себе, то
вызываемое им чувство отвращения не лишено основания.

408

однако, произвольно подвергаться изменениям. Насколь
ко же опаснее доктрина, видящая в социальных фактах
продукт умственных комбинаций, который в один момент
может быть разрушен до основания простым диалектиче
ским приемом!
Точно так же, привыкнув представлять себе социаль
ную жизнь как логическое развитие идеальных концеп
ций, сочтут, быть мо?кет, грубым тот метод, который
ставит общественную эволюцию в зависимость от объек
тивных, пространственно определенных условий, и воз
можно, что нас признают материалистами. Между тем с
большим основанием мы могли бы требовать себе проти
воположного наименования. Действительно, не заключа
ется ли сущность спиритуализма в той идее, что психи
ческие явления не могут быть непосредственно выведены
из явлений органических? Наш же метод является отча
сти лишь приложением этого принципа к социальным
фактам. Так же как спиритуалисты отделяют мир психи
ческих явлений от явлений биологических, мы отделяем
первые от явлений социальных; как и они, мы отказыва
емся объяснять наиболее сложное наиболее простым. Од
нако, говоря по правде, ни то ни другое название не под
ходит к нам вполне, и мы принимаем лишь название "ртцион
ализм,*. Действительно, наше главное намерение со
стоит в том, чтобы распространить на человеческое
поведение научный рационализм, показав, что рассматри
ваемое в своем прошлом это поведение сводится к отно
шениям причины и следствия, которые пе менее рацио
нальным приемом могут быть затем превращены в прави
ла деятельности для будущего. То, что назвали нашим
позитивизмом, есть лишь следствие этого рационализма *.
Пытаться выйти за пределы фактов с целью объяснить
их или управлять ими можно лишь в той мере, в какой
их считают иррациопальиымп. Если они вполне понятны,
то их достаточно как для пауки, так и д.ля практики; для
науки - потому что тогда пет основания искать вне их
причины их существования; для практики - потому что
их полрзность является одной из этих причин. Нам пред
ставляется, таким образом, что особенно в наше время
возрождающегося мистицизма подобное предприятие мо
жет и доляню быть принято спокойно и даже с симпати
ей всеми теми, кто, расходясь с нами в известных пунк
тах, разделяют пашу веру в будущее разума.

" Это мачит, что его не следует смешивать с позитивистской
метафизикой Копти п Спенсера.
ВВЕДЕНИЕ
До сих пор социологи мало занимались характеристикой
и определением метода, применяемого ими при изучении
социальных фактов. Так, во всех трудах Спенсера проб
лема метода не занимает никакого места, а его сочинение
"Введение в изучение социологии", заглавие которого мог
ло бы ввести в заблуждение, посвящено разъяснению
трудностей п возможности социологии, а не изложению
тех приемов, которыми она должна была бы пользовать
ся. Милль, правда, довольно много занимался этим во
просом ', но он только пропустил сквозь решето своей
диалектики то, что было уже высказано Кантом по этому
поводу, не прибавив от себя ничего нового. Следователь
но, глава из мурса позитивной философии - вот почти
единственное оригинальное и значительное исследование,
которое мы имеем по данному вопросу "
В этой явной беспечности нет, впрочем, ничего уди
вительного. Действительно. реликие социологи, имена ко
торых мы сейчас упомянули, не вышли еще за пределы
общих соображений о природе обществ, об отношениях
мира социальных явлений и явлений биологических, об
общем ходе прогресса. Даже обширная социология Спен
сера имеет целью лишь показать, каким образом закон
всеобщей эволюции применяется к обществам. Для того
же, чтобы рассматривать эти философские вопросы, не
нужно специальных и сложных приемов. Поэтому социо
логи и довольствовались взвешиванием сравнительных
достоинств дедукции и индукции п краткой справкой от
носительно самых общих средств, которыми располагает
социологическое исследовании. Но предосторожности,
с которыми нужно наблюдать факты, способ постановки
главнейших проблем, направление, в котором должны
вестись исследования, специальные приемы, позволяющие
доводить эти исследования до конца, наконец, правила от
носительно доказательств - все это не было определено.
Благодаря счастливому стечению обстоятельств, в пер
вом ряду которых надо поставить учреждение для нас
' Systeme de Logiquc. I, VI, ell. VI-XH.
" *own Ae pllilosopllie positive 2" cA., p. 21M-336.

410

постоянного кууса социологии при филологическом фа
культете в Бордо, мы могли раао посвятить себя изуче
нию социальной науки и сделать ее даже предметом на
ших профессиональных занятий; благодаря этим обстоя
тельствам, мы смогли выйти за пределы слишком общих
вопросов и затронуть некоторые частные проблемы. Сами
обстоятельства вынудили нас выработать себе метод бо
лее определенный и, думается, более приспособленный к
особой природе социальных явлений. Вот эти-то резуль
таты нашей деятельности мы хотели бы изложить здесь
полностью и подвергнуть их обсуждению. Без сомнения,
они неявно содержатся уже и в недавно изданной нами
книге "О разделении общественного труда". Но мы дума
ем, что было бы небезынтересно извлечь их оттуда и
сформулировать отдельно, сопровождая доказательствами
н иллюстрируя примерами, заимствованными частью из
вышеупомянутой книги, частью из работ, еще не издан
ных. Таким образом можно будет лучше оценить направ
ление, которое мы хотели бы придать социологическим
исследованиям.
iie

Глава I

ЧТО ТАКОЕ СОЦИАЛЬНЫЙ ФАКТ?

Прежде чем искать метод, пригодный для изучения со
циальных фактов, важно узнать, что представляют собой
факты, носящие данное название.
Вопрос этот тем более важен, что данный термин
обыкновенно применяют не совсем точно.
Им зачастую обозначают почти все происходящие в
обществе явления, если только последние представляют
какой-либо общий социальный интерес. Но при таком
понимании не существует, так сказать, человеческих со
бытий, которые не могли бы быть названы социальными.
Каждый индивид пьет, спит, ест, рассуждает, и общество
очень заинтересовано в том, чтобы все эти функции от
правлялись регулярно.
Если бы все эти факты были социальными, то у со
циологии не было бы своего собственного предмета, и ее
область слилась бы с областью биологии и психологии.
Но в действительности во всяком обществе существу
ет определенная группа явлений, отличающихся резко

411

очерченными свойствами от явлении, научаемых цругцми
естественными пауками.
Когда я действую как брат, супруг или гражданин,
когда я выполняю заключенные мною обязательства,
я исполняю обязанности, установленные вне меня и моих
действий правом и обычаями. Даже когда Оли согласны
с моими собственными чувствами и когда я признаю в
душе их реальность, последняя остается все-таки объек
тивной, так как я не сам создал их, а усвоил их благо
даря воспитанию.
Как часто при этом случается, что нам неизвестны де
тали налагаемых на нас обязанностей, и для того чтобы
узнать их, мы вынуждены справляться с кодексом и со
ветоваться с его уполномоченными истолкователями! Точ
но так же верующий при рождении своем находит уже
готовыми верования и обряды своей религии; если они
существовали до него, то, значит, они существуют вне
его. Система знаков, которыми я пользуюсь для выраже
ния моих мыслей, денежная система, употребляемая мною
для уплаты долгов, орудия кредита, служащие мне в мо
их коммерческих сношениях, обычаи, соблюдаемые в моей
профессии, и т. д.- все это функционирует независимо
от того употребления, которое я из них делаю. Пусть
возьмут одного за другим всех членов, составляющих об
щество, и все сказанное может быть повторено по поводу
каждого из них. Следовательно, эти способы мышления,
деятельности и чувствования обладают тем примечатель
ным свойством, что существуют вне индивидуальных соз
наний.
Эти типы поведения нли мышления не только нахо
дятся вне индивида, но и наделены принудительной сп
лои, вследствие которои они навязываются ему независи
мо от его желания. Конечно, когда я добровольно сообра
зуюсь с ними, это припуждеппе, будучи бесполезным,
мало или совсем не ощущается. Тем не менее оно явля
ется характерным свойством этих фактов, доказательст
вом чего может служить то обстоятельство, что оно
проявляется тотчас же, как только я пытаюсь сопротив
ляться. Если я пытаюсь нарушить нормы права, они реа
гируют против меня, препятствуя моему действию, если
еще есть время; или уничтожая и восстанавливая его в
его нормальной форме, если оно совершено и может быть
исправлено; или же, наконец, заставляя меня искупить
его, если иначе его исправить нельзя. Относится ли ска
занное к чисто нравственным правилам?

412

Общестнейная совести удерживает от всякого действиям
оскорбляющего их, посредством надзора за поведением
граждан и особых наказаний, которыми она располагает.

В других случаях принуждение менее сильно, по все-таки
существует. Если я не подчиняюсь условиям света, если
я, одеваясь, не принимаю в расчет обычаев моей страны
и моего класса, то смех, мною вызываемый, и то отда
ление, в котором меня держат, производят, хотя и в более
слабой степени, то же действие, что и наказание в соб
ственном смысле этого слова. В других случаях имеет
место принуждение, хотя и косвенное, но не менее дей
ственное. Я не обязан говорить по-французски с моими
соотечественниками или использовать установленную ва
люту, но я не могу поступить иначе. Если бы я попытал
ся ускользнуть от этой необходимости, моя попытка ока
залась бы неудачной.
Если я промышленник, то никто не запрещает мне ра
ботать, употребляя приемы и методы прошлого столетия,
но если я сделаю это, я наверняка разорюсь. Даже если
фактически я смогу освободиться от этих правил и ус
пешно нарушить их, то я могу сделать это лишь после
борьбы с ними. Если даже в конце концов они и будут
побеждены, то все же они достаточно дают почувствовать
свою принудительную силу оказываемым ими сопротив
лением. Нет такого новатора, даже удачливого, предприя
тия которого не сталкивались бы с оппозицией этого
рода.
Такова, стало быть, категория фактов, отличающихся
весьма специфическими свойствами; ее составляют спосо
бы мышления, деятельности и чувствования, находящие
ся вне индивида и наделенные принудительной силой,
вследствие которой они ему навязываются. Поэтому их
нельзя смешивать ни с органическдаш явлениями, так
как они состоят из представлении и действии, ни с явле
ниями психическими, существующими лишь в индивиду
альном сознании и через его посредство. Они составляют,
следовательно, новый вид, и им-то и должно быть при
своено название социальных. Оно им вполне подходит,
так как ясно, что, не имея своим субстратом индивида,
они не могут иметь другого субстрата, кроме общества,
будь то политическое общество в целом или какие-либо
отдельные группы, в нем заключающиеся: религиозные
группы, политические и литературные школы, професси
ональные корпорации и т. д. С другой стороны, оно
применимо только к ним, так как слово "социальный"
W
имеет определенный смысл лишь тогда, когда обозначает
исключительно явления, не входящие ни в одну из уста
новленных и названных yule категорий фактов. Они сос
тавляют, следовательно, собственную область социологии.
Правда, слово "принуждение", при помощи которого мы
их определяем, рискует встревожить ревностных сторон
ников абсолютного индивидуализма. Поскольку они при
знают индивида вполне автономным, то им кажется, что
его унижают всякий раз, как дают ему почувствовать,
что он зависит не только от самого себя. Но так как те
перь несомненно, что большинство наших идей и стрем
лений не выработаны нами, а приходят к нам извне, то
они могут проникнуть в нас, лишь заставив признать
себя; вот все, что выражает наше определение. Кроме
того, известно, что социальное принуждение не исключа
ет непременно индивидуальность '
Но так как приведенные нами примеры (юридические
и нравственные правила, религиозные догматы, финансо
вые системы и т. и.) все состоят из уже установленных
верований и обычаев, то на основании сказанного можно
было бы подумать, что социальный факт может быть
лишь там, где есть определенная организация. Однако
существуют другие факты, которые, не представляя со
бой таких кристаллизованных форм, обладают той же
объективностью и тем же влиянием на индивида. Это так
называемые социальные течения.

Так, возникающие в многолюдных собраниях великие
движения энтузиазма, негодования, сострадания не заро
ждаются ни в каком отдельном сознании. Они приходят
к каждому из пас извне и способны увлечь пас, вопреки
нам самим. Конечно, может случиться, что, отдаваясь им
вполне, я не буду чувствовать того давления, которое они
оказывают на меня. Но оно проявится тотчас, как только
я попытаюсь бороться с ними. Пусть какой-нибудь инди
вид попробует противиться одной из этих коллективных
манифестаций, и тогда отрицаемые им чувства обратятся
против пего. Если эта сила внешнего принуждения обна
руживается е такой ясностью в случаях сопротивления,
то, значит, она существует, хотя не осознается, и в слу
чаях противоположных. Таким образом, мы являемся
жертвами иллюзии, заставляющей нас верить в то, что
мы сами создали то, что навязано нам извне. Но если го'
Это не значит, что всякое принуждение нормально. Мы к
этому вернемся впоследствии.

414

tubhocti.,, с каком мы впадаем в эту иллюзию, и мнскирует
испытанное давление, то она его не уничтожает. Так,
воздух все-таки обладает весом, хотя мы и не чувствуем
его. Даже если мы со своей стороны содействовали воз
никновению общего чувства, то впечатление, полученное
нами, будет совсем другим, чем то, которое мы испытали
бы, если бы были одни. Поэтому когда собрание разой
дется, когда эти социальные влияния перестанут дейст
вовать на иас и мы останемся наедине с собой, то чув
ства, пережитые нами, покажутся нам чем-то чуждым,
в чем мы сами себя не узнаем. Мы замечаем тогда, что
мы их гораздо более испытали, чем создали. Случается
даже, что они вызывают в нас ужас, настолько они были
противны пашей природе. Так, индивиды, в обыкновен
ных условиях совершенно безобидные, соединяясь в тол
пу, могут вовлекаться в акты жестокости. То, что мы го
ворим об этих мимолетних вспышках, применимо также
и к тем более длительным движениям общественного
мнения, которые постоянно возникают вокруг пас или во
всем обществе или в более ограниченных кругах по по
воду религиозных, политических, литературных, художе
ственных и других вопросов.
Данное определение социального факта можно под
твердить еще одним характерным наблюдением, стоит
только обратить внимание на то, как воспитывается ре
бенок. Если рассматривать факты такими, каковы они
есть и всегда были, то нам бросится в глаза, что все
воспитание заключается в постоянном усилии приучить
ребенка видеть, чувствовать и действовать так, как он
не привык бы самостоятельно. С самых первых дней его
жизни мы принуждаем его есть, пить и спать в опреде
ленные часы, мы принуждаем его к чистоте, к спокой
ствию и к послушанию; позднее мы принуждаем его счи
таться с другими, уважать обычаи, приличия, мы при
нуждаем его к работе и т. д. Если с течением времени
это принуящение и перестает ощущаться, то только по
тому, что оно постепенно рождает привычки, внутренние
склонности, которые делают его бесполезным, но заменя
ют его лишь вследствие того, что сами из него вытека
ют. Правда, согласно Спенсеру, рациональное воспитание
должно было бы отвергать такие приемы и предоставлять
ребенку полную свободу; но так как эта педагогическая
теория никогда не практиковалась ни одним из извест
ных народов, то она составляет лишь desideratum автора,

415

а не факт, который можно Ьыло бы противопоставить из
ложенным фактам. Последние же особенно поучительны
потому, что воспитание имеет целью создать социальное
существо; на нем, следовательно, можно увидеть в общих
чертах, как образовалось это существо в истории. Это
давление, ежеминутно испытываемое ребенком, есть не
что иное, как давление социальной среды, стремящейся
сформировать его по своему образу и имеющей своими
представителями и посредниками родителей и учителей.

Таким образом, характерным признаком социальных
явлений служит не их распространенность. Какая-нибудь
мысль, присущая сознанию каждого индивида, какое-ни
будь движение, повторяемое всеми, не становятся от это
го социальными фактами. Если этим признаком и доволь
ствовались для их определения, то это потому, что их
ошибочно смешивали с тем, что может быть названо их
индивидуальными воплощениями. К социальным фактам
принадлежат верования, стремления, обычаи группы, взя
той коллективно; что же касается тех форм, в которые
облекаются коллективные состояния, передаваясь индиви
дам, то это явления иного порядка. Двойственность их
природы наглядно доказывается тем, что обе эти катего
рии фактов часто встречаются в разъединенном состоя
нии. Действительно, некоторые из этих образов мыслей
или действий приобретают вследствие повторения извест
ную устойчивость, которая, так сказать, создает из них
осадок и изолирует от отдельных событий, их страиваю
щих. Они как бы приобретают, таким образом, особое
тело, особые свойственные им осязательные формы и со
ставляют реальность sui gerleris, очень отличную от во
площающих ее индивидуальных фактов. Коллективная
привычка существует не только как почто имманентное
ряду определяемых ею действий, но по привилегии, не
встречаемой нами в области биологической, она выража
ется раз и навсегда в какой-нибудь формуле, повторяю
щейся из уст в уста, передающейся воспитанием, закреп
ляющейся даже письменно. Таковы происхождение и
природа юридических и нравственных правил, народных
афоризмов и преданий, догматов веры, в которых рели
гиозные или политические секты кратко выражают свои
убеждения, кодексов вкуса, устанавливаемых литератур
ными школами и пр. Существование всех их не исчерпы
вается Целиком применениями их в жизни отдельных лиц,
так как они могут существовать и не будучи применяе
мы в настоящее время.

416

Конечно, эта диссоциация не всегда одинаково четко
проявляется. Но достаточно ее неоспоримого существова
ния в поименованных нами важных и многочисленных
случаях, для того чтобы доказать, что социальный факт
отличен от своих индивидуальных воплощений. Кроме
того, даже тогда, когда она не дана непосредственно на
блюдению, ее можно часто обнаруд*ить с помощью неко
торых искусственных приемов; эту операцию даже необ
ходимо произвести, если желают освободить социальный
факт от всякой примеси и наблюдать его в чистом виде.
Так, существуют известные течения общественного мне
ния, вынуждающие нас с различной степенью интенсивно
сти, в зависимости от времени и страны, одного, напри
мер, к браку, другого к самоубийству или к более или
менее высокой детности и т. п. Это, очевидно, социаль
ные факты. С первого взгляда они кажутся неотделимы
ми от форм, принимаемых ими в отдельных случаях. Но
статистика дает нам средство изолировать их. Они в дей
ствительности изобра?каются довольно точно цифрой рож
даемости, браков и самоубийств, т. е. числом, получаю
щимся от разделения среднего годового итога браков,
рождений, добровольных смертей на число лиц, по воз
расту способных д*ениться, производить, убивать себя '
Так как каждая из этих цифр охватывает без различия
все отдельные случаи, то индивидуальные условия, спо
собные сказываться на возникновении явления, взаимно
нейтрализуются и вследствие этого не определяют этой
цифры. Она вырадмет лишь известное состояние коллек
тивной души.
Вот что такое социальные явления, освобожденные от
всякого постороннего элемента. Что же касается их част
ных проявлений, то и в них есть нечто социальное, так
как они частично воспроизводят коллективный образец.
Но каждое из них в большой мере зависит также и от
психоорганической конституции индивида, и от особых
условий, в которых он находится. Они, следовательно, не
относятся к собственно социологическим явлениям. Они
принадлежат одновременно двум областям, и их можно
было бы назвать социопсихическими. Они интересуют
социолога, не составляя непосредственного предмета со
циологии. Точно так же и в организме встречаются яв"
Не во всяком возрасте и не во всех возрастах одинаково ча
сто прибегают к самоубийству.

14 9. дюрютам *ц
Ленин смешанного характера, которые изучаются смешан
ными науками, как, например, биологической химией.
Но, скажут нам, явление может быть общественным
лишь тогда, когда оно свойственно всем членам общест
ва, или, по крайней мере, большинству из них, следова
тельно, при условии всеобщности. Без сомнения, однако,
оно всеобще лишь потому, что социально (т. е. более или
менее обязательно), а отнюдь не социально потому, что
всеобще. Это такое состояние группы, которое повторяет
ся у индивидов, потому что оно навязывается им. Оно
находится в каждой части, потому что находится в целом,
а вовсе не потому оно находится в целом, что находится
в частях. Это особенно очевидно относительно верований
и обычаев, передающихся нам уже вполне сложившими
ся от предшествующих поколений. Мы принимаем и усва
иваем их, потому что они, как творение коллективное и
вековое, облечены особым авторитетом, который мы вслед
ствие воспитания привыкли уважать и признавать. А надо
заметить, что огромное большинство социальных явлений
приходит к нам этим путем. Но даже тогда, когда соци
альный факт возникает отчасти при нашем прямом со
действии, природа его все та же. Коллективное чувство,
вспыхивающее в собрании, выражает не только то, что
было общего между всеми индивидуальными чувствами.
Как мы показали, оно есть нечто совсем другое. Оно есть
результирующая совместной жизни, продукт действий и
противодействий, возникающих между индивидуальными
сознаниями. И если оно отражается в каждом из них, то
это в силу той особой энергии, которой оно обязано сво
ему коллективному происхождению. Если все сердца
бьются в унисон, то это не вследствие самопроизвольного
и предустановленного согласия, а потому, что их движет
одна и та же сила и в одном и том же направлении. Каж
дого увлекают все.
Итак, мы можем точно представить себе область со
циологии. Она охватывает лишь определенную группу яв
лений. Социальный факт узнается лишь по той внешней
принудительной власти, которую он имеет или способен
иметь над индивидами. А присутствие этой власти узнается,
в свою очередь, или по существованию какой-ни
будь определенной санкции, или по сопротивлению, ока
зываемому этим фактом каждой попытке индивида вы
ступит?, против пего. Его можно определить также и по
распространению его внутри группы, если только, в со
ответствии с предыдущими замечаниями, будет прибавле
на
во в качестве втором основного признака, что он суще
ствует независимо от индивидуальных форм, принимае
мых им при распространении. В иных случаях последний
критерий даже легче применять, чем первый. Действи
тельно, принуждение легко констатировать, когда оно
выражается вовне какой-нибудь прямой реакцией обще
ства, как это бывает в нраве, в морали, в верованиях,
в обычаях, даже в модах. Но, когда оно лишь косвенное,
что имеет место, например, в экономической организа
ции, оно не так легко заметно. Тогда бывает легче уста
новить всеобщность вместе с объективностью. К тому же
это второе определение есть лишь другая форма первого,
так как если способ поведения, существующий вне инди
видуальных сознаний, становится общим, то он может
стать таким лишь с помощью принуждения "
Однако можно было бы спросить, полно ли это опре
деление. Действительно, все факты, послужившие нам ос
нованием для пего, являются различными способами дей
ствия', они относятся к физиологической категории. Од
нако существуют еще формы коллективного бытия, т. е.
социальные факты анатомического или морфологического
порядка. Социология не может не интересоваться тем,
что образует субстрат коллективной жизни. Однако число
п характер основных элементов, из которых слагается
общество, способы их сочетания, степень достигнутой
ими сплоченности, распределение населения по террито
рии, число и характер путей сообщения, форма жилищ

' Это определение социального факта, как видно, весьма да
леко от определения, служившего основанием остроумной системы
Тарда. Мы должны заявить прежде всего, что наши исследования
не дали нам возможности констатировать то преобладающее влия
ние, которое Чард приписывает подражанию в генезисе социаль
ных фактов. Кроме того, из предшествующего определения, являю
щегося ве теорией, а простым итогом данных непосредственных
наблюдений, кажется, ясно вытекает, что подражание не только
не всегда выражает, но даже никогда не выражает того, что сос
тавляет сущность и характерную особенность социальных фактов.
Конечно, каждый социальный факт распространяется подражанием;
как мы указали, он имеет тенденцию к распространению; но это
потому, что он социален, т. е. обязателен. Его способность распро
страняться - не причина, а следствие его социального характера.
Если бы социальные факты одни вызывали это следствие, то под
ражание могло бы если не объяснять, то, по крайней мере, опре
делять их. Но передающееся подражанием индивидуальное состоя
ние не перестает все-таки быть индивидуальным состоянием. Кро
ме того, можно было бы спросить, подходит ли слово "подража
ние" для обозначения распространения, вызванного силою принуж
дения. Этим выражением одинаково обозначают весьма несходные
явления, которые следовало бы различать.
и т. д., на первый взгляд, де могут быть сведены к спцсоб
ам действия, чувствования и мышления.
Но прежде всего эти разнообразные явления содержат
те же характерные признаки, которые послужили нам
для определения других явлений. Эти формы бытия на
вязываются индивиду так же, как и те способы действия,
о которых мы говорили выше. Действительно, если хотят
узнать политическое деление общества, состав его от
дельных частей, более или менее тесную связ1, между
ними, то этого можно достигнуть не при помощи мате
риального осмотра или географического обзора, так как
деления идеальны даже тогда, когда некоторые их осно
вания заложены в физической природе. Лишь посредст
вом изучения публичного права можно узнать эту орга
низацию, так как именно это право определяет наши се
мейные и гражданские отношения. Она, следовательно,
не менее обязательна. Если наше население теснится в
городах, вместо того чтобы рассеяться по деревням, то
это потому, что существует коллективное мнение, при
нуждающее индивидов к этой концентрации. Мы так же
не можем выбирать форму наших жилищ, как и фасоны
нашей одежды: первая обязательна в такой же мере, как
и последние. Пути сообщения настоятельным образом оп
ределяют направление, в котором совершаются внутрен
ние миграции и обмен, и даже интенсивность этих мигра
ций и обмена и т. д. Следовательно, к перечисленному
нами ряду явлений, имеющих отличительный признак со
циальных фактов, можно было бы прибавить еще одну
категорию; но так как это перечисление не было исчер
пывающим, то такое прибавление необязательно.
Оно даже неполезно, так как эти формы бытия суть
лишь устоявшиеся способы действий. Политическая
структура общества есть лишь тот способ, которым при
выкли жить друг с другом различные сегменты, состав
ляющие это общество. Если их отношения традиционно
тесны, то сегменты стремятся слиться, в противополож
ном случае они стремятся к разъединению. Тип нашего
жилища представляет собой лишь тот способ, которым
привыкли строить дома все вокруг нас и отчасти - пред
шествующие поколения. Пути сообщения являются лишь
тем руслом, которое прорыло себе регулярно совершаю
щееся в одном и том же направлении течение обмена и
миграций и т. д.
Конечно, если бы только явления морфологического
порядка представляли такую устойчивость, то можно бы

420

подумать, что они представляют собой особый вид. Но
юридическое правило - устройство не менее устойчивое
н постоянное, чем архитектурный тип, а между тем это
факт фиэиологический.

Простая нравственная максима, конечно, более измен
чива, им ее формы бывают более устойчивыми, нежели
профессиональный обычай или мода. Притом существует
Целый ряд переходных ступеней, которыми наиболее ха
рактерные по своей структуре социальные факты соеди
няются с теми свободными течениями социальной жизни,
которые еще не вылились в определенную форму. Сле
довательно, между ними есть различия лишь в степени
их прочности. И те и другие представляют лишь более
или менее кристаллизованную форму. Конечно, быть мо
жет, полезно сохранить для социальных фактов, состав
ляющих социальный субстрат, название морфологических,
но при этом не надо терять из виду, что по природе сво
ей они одинаковы с другими фактами.
Наше определение будет, следовательно, полно,
если мы скажем: социальным фактом является всякий
способ действий, устоявшийся или нет, способный оказы
вать на индивида внешнее принуждение-, или иначе: рас
пространенный на всем протязкении данного общества,
имеющий в то же время свое собственное существова
ние, независимое от его индивидуальных проявлений '.

Глава а

ПРАВИЛА, ОТНОСЯЩИЕСЯ К НАБЛЮДЕНИЮ
СОЦИАЛЬНЫХ ФАКТОВ
Первое и основное правило состоит в том, что социаль
ные факты нужно рассматривать как вещи.
В тот момент, когда определенный класс явлений стано
вится объектом науки, в уме человеческом существуют
* Это тесное родство жизни и структуры, органа и функции мо
жет быть легко установлено в социологии, потому что между этими
двумя кранними пределами существует целый ряд промежуточных
степеней), непосредственно наблюдаемых и обнаруживающих связь
между ними. У биологии нет такого средства. Но можно думать, что
индукции первой из этих наук по этому поводу применимы и к
другой и что в организмах, как и в обществах, между этими двумя
категориями фактов существуют различия лишь в степени.

421

уже se только чувственные образы этих явлений, по и
разного рода понятия о них, сформировавшиеся из са
мых различных источников. Так, еще до перкых зачат
ков физики и химии у людей были уже известные поня
тия о физико-химических явлениях, выходившие за пре
делы чистых восприятий: таконы, например, те понятия,
которые примешаны ко всем религиям. Это значит, что
на самом деле рефлексия предшествует науке, которая
лишь пользуется ею при помощи более строгого метода.
Человек не может жить среди явлений, не составляя себе
о них идей, которыми он руководствуется в своем пове
дении. Но так как эти понятия ближе и понятнее нам,
чем реальности, которым они соответствуют, то мы, есте
ственно, склонны заменять ими последние и делать их
предметом наших размышлений. Вместо того чтобы на
блюдать вещи, описывать и сравнивать их, мы довольст
вуемся тогда тем, что проясняем наши идеи, анализиру
ем и комбинируем их. Науку о реальности мы подменяем
анализом понятий. Конечно, этот анализ не исключает
непременно всякое наблюдение. К фактам можно обра
щаться для того, чтобы подтвердить эти понятия или
сделанные из них выводы. Но факты в этом случае яв
ляются чем-то второстепенным; они служат примерами
пли подтверждающими доказательствами, а не предметом
пауки. Последняя движется от идей к вещам, а не от
вещей к идеям.
Ясно, что такой метод не может дать объективных
результатов. Действительно, эти понятия или концепции,
как бы их ни называли, не являются законными замести
телями вещей. Эти продукты обыденного опыта призваны
прежде всего приводить в гармонию наши действия с
окружающим нас миром; они выработаны практикой и
для нее. Но эту роль с успехом может выполнить и
представление теоретически ложное. Коперник несколь
ко столетий тому назад рассеял иллюзии наших чувств
относительно движения светил, а между тем обычно мы
распределяем наше время, руководствуясь этими иллю
зиями. Для того чтобы какая-нибудь идея вызывала
действие, согласное с природой данной вещи, не нужно
непременно, чтобы она верно воспроизводила эту приро
ду; достаточно, если она даст нам почувствовать, чти в
этой вещи полезного или невыгодного, чем она может
слудадть нам и чем повредить. Понятия, сформированные
таким образом, представляют эту практическую правиль
ность лишь приблизительно, и то лишь в большинстве

422

случаев. Как часто они столь же опасны, сколь несовер
шенны! Следовательно, нельзя открыть законы реально
сти, разрабатывая эти понятия, как бы мы ни брались
за это. Эти понятия, наоборот, походят на покрывало,
находящееся между нами и вещами и скрывающее их
от пас тем лучше, чем прозрачнее оно нам кажется.
Такая наука не только урезана, но и лишена необхо
димой ей пищи. Едва она возникает, как уже исчезает,
так сказать превращаясь в искусство. Действительно,
считается, что означенные понятия содержат в себе все
существенное л реальности, так как их смешивают с са
мой реальностью. Поэтому кажется, что в них есть все,
что надо для того, чтобы не только привести пас к по
ниманию существующего, но и предписывать нам то, что
должно быть, и указывать нам средство осуществления
должного. Ибо хорошо то, что сообразно с природой ве
щей; то же, что ей противоречит, плохо, н средства до
стигнуть одного и избежать другого вытекают из самой
этой природы. Если, стало быть, мы постигаем ее сразу,
то изучение существующей реальности не имеет более
практического интереса, а поскольку именно он служит
основанием этого изучения, то последнее отныне стано
вится бесцельным. Таким образом, размышление отвора
чивается от того, что составляет собственно объект нау
ки, а именно от настоящего и прошлого, с тем чтобы
одним прыжком устремиться в будущее. Вместо того
чтобы стараться понять факты, уже сложившиеся и реа
лизованные, оно принимается непосредственно за осу
ществление новых фактов, более отвечающих человече
ским целям. Когда люди верят, что познали сущность
материи, они сейчас же принимаются за поиски фило
софского камня. Этот захват науки искусством, мешаю
щий первой развиваться, облегчается еще самими обстоя
тельствами, вызывающими пробуждение научной реф
лексии. Так как последняя появляется для удовлетворе
ния яадзпенных потребностей, то она совершенно естест
венно оказывается обращенной к практике. Потребности,
которые она призвана удовлетворить, всегда настоятель
ны и потому торопят ее с окончательными выводами:
они требуют не объяснений, а лекарств.
Такой подход настолько соответствует естественной
склонности нашего ума, что он встречается даже при
возникновении физических наук. Именно он отличает
алхимию от химии и астрологию от астрономии. Таков,
по словам Бэкона, оспариваемый им метод ученых его
из
времени. Понятия, о которых мы только что говорили,
и суть те notiones vulgares или praenotiones ', которые
он находил в основе всех наук ', где они замещают
факты '. Это idola, род призраков, искажающих истин
ный вид вещей и принимаемых нами за сами вещи. А так
как эта воображаемая среда не оказывает нашему уму
никакого сопротивления, то он, не чувствуя никаких стес
нений, предается безграничному честолюбию и считает
возможным построить или, скорее, перестроить мир од
ними своими силами и согласно своим желаниям.
Если таково было положение естественных наук, то
тем более так должно было произойти с социологией.
Люди не дожидались утверждения социальной науки, для
того чтобы создать себе понятия о праве, нравственноп
асти, семье, государстве, обществе, потому что они не
могли жить без них. И в социологии более, чем где-либо,
эти "предпонятия", используя выражение Бэкона, могут
господствовать над умами и заменять собой вещи. Дей
ствительно, социальные явления осуществляются только
людьми, они являются продуктами человеческой деятель
ности. Они, стало быть, не что иное, как осуществление
присущих нам идей, врожденных или нет, не что иное,
как применение их к различным обстоятельствам, сопро
вождающим отношения людей между собой. Организация
семьи, договорных отношений, репрессивных мер, госу
дарства, общества выступает, таким образом, как простое
развитие идей, имеющихся у нас относительно общества,
государства, справедливости и т. д. Следовательно, эти и
аналогичные им факты, по-видимому, обладают реально
стью лишь в идеях и через посредство идей, которые яв
ляются их источником, а потому и истинным предметом
социологии.

Этот взгляд окончательно подтверждается тем, что,
поскольку социальная жизнь во всей полноте своей вы
ходит за пределы сознания, последнее не обладает доста
точной силой восприятия для того, чтобы чувствовать ее
реальность. Так как для такого восприятия у нас нет
достаточно тесной и прочной связи с пей, то она легко
производит на пас впечатление чего-то ни к чему не
прикрепленного, плывущего в пустоте, чего-то полуреаль
ного и крайне податливого. Бог почему столько мысли
телей видели в социальных устройствах лишь искусствен'
Novum organum, I, p. 26.
2 lhid., p. 17.
" lbid., p. 36.

424

ные и более или менее произвольные комбинации. Но
если детали или конкретные и частные формы ускольза
ют от нас, то мы, по крайней мере, составляем себе са
мые общие и приблизительные представления о коллек
тивном бытии в целом, и эти-то схематичные и общие
представления и являются теми "предпонятиями", кото
рыми мы пользуемся в обыденной жизни. Мы не можем,
стало быть, и помыслить о том, чтобы усомниться в их
существовании, так как замечаем последнее одновремен
но с нашим. Они существуют не только в нас, но, буду
чи продуктом повторных опытов, они от повторения и
происходящей отсюда привычки получают известного
рода влияние и авторитет. Мы чувствуем их сопротивле
ние, когда стараемся освободиться от них. А мы не мо
жем не считать реальным того, что нам сопротивляется.
Все, следовательно, способствует тому, чтобы заставить
нас видеть в них истинную социальную реальность.
И действительно, до сих пор социология почти исклю
чительно рассуждала не о вещах, но о понятиях. Кант,
правда, провозгласил, что социальные явления суть есте
ственные факты, подчиненные естественным законам.
Этим он неявно признал их вещами, так как в природе
существуют лишь вещи. Но, выйдя за пределы этих фи
лософских обобщений, он пытается применить свой прин
цип и построить соответствующую ему науку, делая объ
ектом изучения именно идеи. Действительно, главным
содержанием его социологии является прогресс челове
чества во времени. Он отправляется от той идеи, что су
ществует непрерывная эволюция человеческого рода,
заключающаяся во все более полной реализации челове
ческой природы, и ставит своей задачей обнаружение по
рядка этой эволюции. Однако если и предположить, что
эта эволюция существует, то реальность ее существова
ния может быть установлена лишь тогда, когда наука
уже возникла; следовательно, ее можно было сделать
объектом исследования, лишь выдвигая ее как концеп
цию разума, а не как вещь. И действительно, это пред
ставление совершенно субъективно, фактически этого
прогресса человечества не существует. Существуют же и
даны наблюдению лишь отдельные общества, которые
рождаются, развиваются и умирают независимо одно от
другого. Если бы еще позднейшие служили продолже
нием предшествующих, то каждый высший тип можно
было бы рассматривать как простое повторение блгокай-
шего низшего типа с небольшим прибавлением. Можно

425

было бы поставить их тогда одно за другим, соединяя в
одну группу те, которые находятся на одинаковой сту
пени развития; и ряд, образованный таким образом, мог
бы считаться представляющим человечество. Но факты не
так просты. Народ, заступающий место другого народа,
не является простым продолжением последнего с неко
торыми новыми свойствами; он - иной, у него некоторых
свойств больше, других меньше. Он составляет новую
индивидуальность, и все эти отдельные индивидуально
сти, будучи разнородными, не могут слиться ни в сдан
и тот же непрерывный ряд, ни, особенно, в единственный
ряд. Последовательный ряд обществ не может быть изо
бражен геометрической линией, он скорее похож на дере
во, ветви которого расходятся в разные стороны. В об
щем. Копт принял за историческое развитие то понятие,
которое он составил о нем и которое немногим отлича
ется от обыденного понятия. Действительно, история,
рассматриваемая издали, легко принимает такой простой
и последовательный вид. Видны лишь индивиды, после
довательно сменяющие друг друга и идущие в одном и
том же направлении, так как природа у них одна и та
же. Поскольку к тому же считается, что социальная
эволюция не может быть ничем иным, как только раз
витием какой-нибудь человеческой идеи, вполне естест
венно определить ее тем понятием, которое люди о ней
составляют. Однако, действуя таким образом, не только
остаются в области идей, но и делают объектом социоло
гии понятие, не имеющее в себе ничего собственно социо
логического.

Спенсер устраняет это понятие, но лишь для того,
чтобы заменить его другим, сформированным по тому же
образцу. Объектом науки он считает не человечество,
а общества. Но он тут же дает такое определение послед
них, которое устраняет вещь для того, чтобы поставить
на ее место предпонятие, существующее у него об этих
обществах. Действительно, он признает очевидным то по
ложение, что "общество существует лишь тогда, когда к
совместному пребыванию индивидов добавляется коопе
рация", что лишь благодаря этому союз индивидов ста
новится обществом в собственном смысле этого слова *.
Затем, исходя из того принципа, что кооперация есть
сущность социальной жизни, он разделяет общества на
два класса в зависимости от характера господствующей
* Sociologie, Ill, p. 331, 332.

426

кооперации. "Существует,- говорит он,- самопроизволь
ная кооперация, которая цроисходит непреднамеренно во
время преследования целей частного характера; сущест
вует также сознательно установленная кооперация, пред
полагающая ясно признанные цели общественного инте
реса" ''. Первые он называет промышленными, вторые -
военными, и об этом различии можно сказать, что оно
является исходной идеен социологии.
Но это предварительное определение объявляет ре
альной вещью то, что есть лишь умозрение. Действи
тельно, оно выдается за выражение непосредственно вос
принимаемого и констатируемого наблюдением факта,
так как оно сформулировано в самом начале науки как
аксиома. А между тем невозможно узнать простым на
блюдением, действительно ли кооперация есть суть со
циальной жизни. Такое утверждение было бы научно
правомерно лишь в том случае, если бы начали с обзо
ра всех проявлений коллективного бытия и доказали, что
все они являются различными формами кооперации.
Следовательно, здесь также определенный способ виде
ния социальной реальности заменяет собой эту реаль
ность ' Означенной формулой определяется не общест
во, а та идея, которую составил себе о нем Спенсер.
И если он не испытывает никакого сомнения, действуя
таким образом, то это потому, что и для него общество
есть и может быть лишь реализацией идеи, а именно
той самой идеи кооперации, посредством которой он его
определяет *. Легко показать, что в каждом отдельном
вопросе, которого он касается, его метод остается одина
ковым. Поэтому хотя он и делает вид, что действует
эмпирически, но так как факты, собранные в его социо
логии, скорее используются для иллюстрации анализа по
нятий, чем для описания и объяснения вещей, то они
лишь кажутся аргументами. В действительности, все
существенное в его учении может быть непосредственно
выведено из его определения общества и различных
форм кооперации. В самом деле, если у нас есть выбор
лишь между тиранически навязываемой кооперацией и
кооперацией самопроизвольной и свободной, то, очевид5
НМЛ.. р. 332.
' К тому же способ этот можно оспаривать. См.: Divisioa Ай
travail social, 11, 2, S 4.
* "Кооперация не может существовать без общества, и это цель,
для которой общество существует" (Principes de sociologie, Ill,
р. 332).
W
но, именно последняя и будет тем идеалом, к которому
стремится и должно стремиться человечество.
Эти обыденные понятия встречаются не только в ос
нове науки; на них наталкиваешься ежеминутно во всех
ее построениях. При нынешнем состоянии наших знаний
мы не знаем достоверно, что такое государство, сувере
нитет, политическая свобода, демократия, социализм,
коммунизм и т. д. Следовательно, с точки зрения пра
вильного метода, нужно было бы запретить себе употреб
ление этих понятий, пока они научно не установлены.

А между тем слова, их выражающие, встречаются по
стоянно в рассуждениях социологов. Их употребляют без
запинки и с уверенностью, как будто они соответствуют
вещам, хорошо известным и определенным, тогда как
они порождают в пас лишь расплывчатые понятия, неяс
ную смесь смутных впечатлений, предрассудков и
страстен. Мы смеемся теперь над странными рассуждеднями
средневековых медиков с их понятиями теплого,
холодного, сухого, сырого и т. д. и не замечаем, что про
должаем применять тот же метод к разряду явлений,
для которых он менее всего пригоден вследствие их чрез
вычайной сложности.
В специальных отраслях социологии этот метод при
сутствует еще более явно. Особенно часто он использу
ется в изучении нравственности. Действительно, можно
сказать, что нет ни одной системы, в которой она не
представлялась бы простым развитием исходной идеи,
заключающей в себе ее всю. Одни думают, что эту идею
человек находит вполне готовой в себе при своем
ром*дении; другие, наоборот, полагают, что она слагает
ся более или менее медленно в ходе истории. Но как
для тех, так и для других, как для эмпиристов, так и
для рационалистов она составляет все действительно
реальное в нравственности. Что же касается деталей
юридических и нравственных правил, то они не имеют,
так сказать, собственного существования, а являются
лишь различными, смотря по обстоятельствам, примене
ниями этой основной идеи к отдельным случаям жизни.
Объектом этики оказывается не система предписаний,
лишенных реального существования, а идея, из которой
они вытекают и разнообразными применениями которой
они являются. Поэтому все вопросы, которые задает
себе обыкновенно этика, относятся не к вещам, а к иде
ям. Речт. идет о том, чтобы узнать, в чем состоит идея
права, идея нравственности, а не какова природа нравст428
венности и права самих по себе. Моралисты не дошли
еще до той очень простой идеи, что, подобно тому как
наше представление о чувственно воспринимаемых ве
щах проистекает от самих этих предметов и выражает их
более или менее точно, так и наше представление о нрав
ственности вытекает на наблюдения правил, функциони
рующих у пас перед глазами, и изображает их схемати
чески; что, следовательно, сами эти правила, а не общий
взгляд на них, составляют содержание науки, точно так
же как предметом физики служат тела в том виде,
а каком они существуют, а не идеи, создаваемые о них,
толпой. Отсюда следует, что за основание нравственно
сти принимают то, что является лишь ее вершиной,
а именно ту форму, в которой она отражается и про
должает свое бытие в индивидуальных сознаниях.
и этому методу следуют не только в самых общих, но и
и специальных вопросах пауки. От основных идей, ис
следуемых вначале, моралист переходит к идеям второ
степенным, к идеям семьи, родины, ответственности, ми
лосердия, справедливости; но его рассуждения по-преж
нему относятся только к идеям.
Так же обстоит дело и в политической экономии.
Предметом ее, говорит Стюарт Милль, служат социаль
ные факты, возникающие главным образом или исклю
чительно с целью накопления богатств ' Но, чтобы под
ходящие под это определение факты могли наблюдаться
ученым как вещи, нужно было бы, по крайней мере,
указать, по какому признаку можно узнать подобные
факты. Вначале же науки не имеют права даже утверж
дать, что они существуют, и тем более нельзя знать, ка
ковы они. Действительно, во всяком виде исследований
установить, что факты имеют цель и какова она, возмож
но лишь тогда, когда объяснение этих фактов достаточно
продвинулось вперед. Нет проблемы более сложной и
менее пригодной для быстрого решения. Ничего ведь не
убеждает нас заранее в том, что существует сфера соци
альной деятельности, в которой желание богатства игра
ет действительно указанную преобладающую роль.

Вследствие этого предмет политической экономии, по
нятой таким образом, состоит не из реальностей, которые
могли бы быть указаны пальцем, а из простых возмож
ностей, из чистых понятий разума, т. е. из фактов, кото
рые экономист понимает как относящиеся к означенной
' Systems Де Logique, III, р. 496.

429

цели и в том виде, как он их понимает. Изучает ли он,
например, то, что называет производством? Нет, он ду
мает, что сразу может перечислить главнейшие факторы
его и обозреть их. Это значит, что он узнал об их су
ществовании не посредством паблюдения условий, от ко
торых зависит изучаемое явление, так как иначе он начал
бы с изложения опытов, из которых он вывел это заклю
чение. Если же в самом начале исследования и в несколь
ких словах он приступает к этой классификации, то это
значит, что он получил ее простым логическим анализом.
Он отправляется от идеи производства; разлагая ее, он
находит, что она логически предполагает понятия естест
венных сил, труда, орудий пли капитала, и затем таким
же образом трактует производные идеи*.
Самая основная экономическая теория, теория стоимо
сти, явно построена по тому же самому методу. Если бы
стоимость изучалась в ней так, как должна изучаться
реальность, то экономист указал бы сначала, по какому
признаку можно узнать предмет, носящий данное назва
ние, он классифицировал бы затем его виды, постарался
бы индуктивным путем определить, под влиянием каких
причин они изменяются, сравнил бы, наконец, добытые
им различные результаты и вывел бы из них общую фор
мулу. Теория могла бы, следовательно, явиться лишь тог
да, когда наука продвинулась бы достаточно далеко. Вме
сто этого мы находим ее в самом начале. Дело в том, что
для создания ее экономист ограничивается тем, что углуб
ляется в себя, вдумывается в сконструированную им
идею стоимости как объекта, способного обмениваться. Он
находит, что она включает в себя идеи пользы, редкости
и т. д., и на основании этих продуктов своего анализа
строит свое определение. Конечно, он подтверждает его
некоторыми примерами. Но если подумать о бесчислен
ных фактах, которые должна объяснить подобная теория,
то можно ли признать хоть какую-нибудь доказательную
ценность за теми неизбежно редкими фактами, которые
по случайному внушению приводятся в ее подтвержде
ние?
Итак, в политической экономии, как и в этике, доля
научного исследования очень ограниченна, доля же ис
кусства преобладает. В этике теоретическая часть сводит'
Этот характер проглядывает и в самих выражениях, упот
ребляемых экономистами. Постоянно говорится об идеях: идее
пользы, сбережения, помещения капитала, затрат. См.: Side. Prineipes
d'monomie politique, liv. Ill, ch. I, S I; ell. 11, S I; ch. Ill, I.

430

ся к нескольким рассуждениям об идее долга, добра и
права. Эта отвлеченные рассуждения также не состав
ляют, строго говоря, науки, потому что цель их - опре
делить не то, каково существующее фактически высшее
правило нравственности, а то, каким оно должно быть.
Точно так же в экономических исследованиях наибольшее
место занимает, например, вопрос: должно ли общество
быть организовано согласно воззрениям индивидуалистов
или социалистов; должно ли государство вмешиваться в
промышленные и торговые отношения или предоставить
их всецело частной инициативе; должен ли быть в денеж
ной системе монометаллизм или биметаллизм? И т. д. За
коны в собственном смысле этого слова там немногочис
ленны. Даже те, которые привыкли считать таковыми,
не заслуживают обыкновенно этого наименования, но яв
ляются лишь максимами поведения, замаскированными
практическими предписаниями. Возьмем, например, зна
менитый закон спроса и предложения. Он никогда не был
установлен индуктивно, как выражение экономической
реальности. Ни разу не было произведено никакого опыта,
никакого методического сравнения для того, чтобы уста
новить, что фактически экономические отношения управ
ляются этим законом. Все, что могло быть сделано и что
было сделано, состояло в диалектическом доказательстве
того, что индивиды должны действовать таким образом,
если они хорошо понимают свои интересы, что всякий
другой способ действия был бы им вреден и заключал бы
в себе настоящее логическое заблуждение со стороны тех,
кто его использовал.

Логически необходимо, чтобы самые производитель
ные отрасли промышленности были охотнее всего заняты,
чтобы владельцы наиболее редких и пользующихся наи
большим спросом продуктов продавали их по самой вы
сокой цене. Но эта вполне логичная необходимость вовсе
не походит на необходимость, присущую истинным зако
нам природы. Последние выражают действительные, а не
только желаемые отношения фактов.
Сказанное об этом законе может быть повторено отно
сительно всех положений, которые ортодоксальная эконо
мическая школа называет естественными и которые явля
ются лишь частными случаями предшествующего. Они
естественны, если угодно, в том лишь смысле, что указы
вают средства, которые кажется или может показатьей
естественным употреблять для достижения намеченной
цели. Но их не следует называть так, если под естествен
на*
дым законом разуметь всякий способ природного бытия,
устанавливаемый индуктивно. Они являются, в общем,
лишь советами практической мудрости, и если их могли
с кажущимся правдоподобием выдавать за выражение са
мой действительности, то это потому, что - правильно
или неправильно - нашли возможным предположить, что
этим советам действительно следовало большинство лю
дей и в большинстве случаев.
А между тем социальные явления суть вещи, и о них
нужно рассуждать как о вещах. Для того чтобы доказать
это положение, не обязательно философствовать об их
природе, разбирать их аналогии с явлениями низших ми
ров. Достаточно указать, что для социолога они состав
ляют единственное datum '*. Вещью же является все то,
что дано, представлено или, точнее, навязано наблюде
нию. Рассуждать о явлениях как о вещах - значит рас
суждать о них как о данных, составляющих отправной
пункт науки. Социальные явления бесспорно обладают
этим признаком. Нам дана не идея, создаваемая людьми
о стоимости,- она недоступна наблюдению,- а стоимо
сти, реально обмениваемые в сфере экономических отно
шений. Нам дано не то или иное представление о нравст
венном идеале, а совокупность правил, действительно
определяющих поведение. Нам дано не понятие о пользе
или о богатстве, а экономическая организация во всей
ее полноте. Возможно, что социальная жизнь есть лишь
развитие известных понятий, но если предположить, что
это так, то все-таки эти понятия не даны непосредствен
но. Дойти до них можно, следовательно, не прямо, а лишь
лосредством феноменологической реальности, выражаю
щей их. Мы не знаем а priori, от каких идей происходят
различные течения, на которые распределяется социаль
ная жизнь, и существуют ли они; лишь дойдя по ним до
их источников, мы узнаем, откуда они происходят.
Нам нужно, следовательно, рассматривать социальные
явления сами по себе, отделяя их от сознающих и пред
ставляющих их себе субъектов. Их нужно изучать извне,
как внешние вещи, ибо именно в таком качестве они
предстают перед нами. Если этот внешний характер лишь
кажущийся, то иллюзия рассеется по мере того, как нау
ка будет продвигаться вперед, и мы увидим, как внешнее,
так сказать, войдет внутрь. Но решения нельзя предви
деть заранее, и даже если бы в конце концов у них
и не оказалось всех существенных свойств вещей, вначале
их все-таки надо трактовать так, как будто бы эти свой-

432

ства у лих были. Это правило, стало быть, прилагается
ко всей социальной реальности в целом, без всякого ис
ключения. Даже те явления, которые, по-видимому, пред
ставляют собою наиболее искусственные устройства,
должны рассматриваться с этой точки зрения. Условный
характер обычая или института никогда не должен пред
полагаться заранее. Если, кроме того, нам будет позволено
сослаться на наш личный опыт, то мы можем уверить,
что, действуя таким образом, часто с удовольствием ви
дишь, что факты, вначале кажущиеся самыми произ
вольными, оказываются при более .внимательном наблю
дении обладающими постоянством и регулярностью, сим
птомами их объективности.

Впрочем, сказанного об отличительных признаках со
циального факта достаточно, чтобы убедить нас в этой
объективности и доказать нам, что она непризрачна.
Действительно, вещь узнается главным образом по тому
признаку, что она не может быть изменена простым ак
том воли. Это не значит, что она не подвержена никако
му изменению. Но, чтобы произвести это изменение, не
достаточно пожелать этого, надо приложить еще более
или менее напряженное усилие из-за сопротивления, ко
торое она оказывает и которое, к тому же, не всегда мо
жет быть побеждено. А мы видели, что социальные фак
ты обладают этим свойством. Они не только не являются
продуктами нашей воли, но сами определяют ее извне.
Они представляют собой как бы формы, в которые мы
вынуждены отливать наши действия. Часто даже эта не
обходимость такова, что мы не можем избежать ее.
Но если даже нам удается победить ее, то сопротивление,
встречаемое нами, дает нам знать, что мы находимся в
присутствии чего-то, от нас не зависящего. Следователь
но, рассматривая социальные явления как вещи, мы лишь
сообразуемся с их природой.
В конце концов реформа, которую необходимо осу
ществить в социологии, во всех отношениях тождественна
реформе, преобразовавшей в последние тридцать лет пси
хологию. Точно так же как Кант и Спенсер провозглаша
ют социальные факты фактами природы, не трактуя их,
однако, как вещи, так и различные эмпирические школы
давно уже признали естественный характер психологиче
ских явлений, все еще продолжая применять к ним чи
сто идеологический метод. Действительно, эмпиристы, так
же как и их противники, пользовались исключительно
интроспекцией. Факты же, наблюдаемые лишь на самом

433

себе, слишком редки, скоропреходящи и изменчивы, что
бы приобрести значение и власть над нашими привычны
ми понятиями о них. Когда же последние не подчинены
другому контролю, у них нет противовеса, вследствие
чего они занимают место фактов и составляют содержа
ние науки. Так, ни Локк, ни Кондильяк не рассматрива
ли психические явления объективно. Они изучали не
ощущение, а определенную идею ощущения. Поэтому-то,
хотя в некоторых отношениях они и подготовили почву
для научной психологии, последняя возникла гораздо
позднее, когда, наконец, дошли до понимания того, что
состояния сознания могут и должны рассматриваться из
вне, а не с точки зрения испытывающего их сознания.
Такова великая революция в этой области. Все особые
приемы, все новые методы, которыми обогатилась эта
наука, суть лишь различные средства полнее осуществить
эту основную идею. Такой же прогресс остается осущест
вить социологии. Нужно, чтобы из субъективной стадии,
из которой она еще почти не вышла, она перешла к ста
дии объективной.
Этот переход к тому же здесь более легок, чем в пси
хологии. Действительно, психические факты по самой
природе своей даны как состояния субъекта, от которого
они, по-видимому, не отделимы. Так как они являются
внутренними по самому определению, то их нельзя, повидимому,
рассматривать как внешние, не искажая при
этом их природы. Для того чтобы рассматривать их та
ким образом, нужно не только усилие абстракции, но и
целая совокупность приемов и уловок. Наоборот, в со
циальных фактах гораздо более естественно и непосред
ственно присутствуют все признаки вещи. Право сущест
вует в кодексах, ход повседневной жизни записывается
в статистические таблицы, в исторические памятники,
моды воплощаются в костюмах, вкусы - в произведениях
искусства. В силу самой своей природы они стремятся
установиться вне индивидуальных сознаний, так как гос
подствуют над последними. Следовательно, для того что
бы видеть их как вещи, не нужно замысловато их истол
ковывать. С этой точки зрения у социологии перед психо
логией есть важное преимущество, которое не было
замечено до сих пор, но которое должно ускорить ее
развитие. Ее факты, может быть, труднее объяснить, так
как они более сложны, но их легче уловить наблюдением.

Психология же, наоборот, с большим трудом не только
обрабатывает, но и добывает факты. Следовательно,

434

можно думать, что, когда данный принцип социологиче
ского метода будет единодушно признан и применен на
практике, социология будет прогрессировать с такой бы
стротой, которую нельзя даже представить себе, судя по
медленности ее теперешнего развития. И тогда она даже
опередит психологию, обязанную своим превосходством
исключительно своему историческому старшинству "
Но опыт наших предшественников показал нам, что,
для того чтобы обеспечить практическое существование
этой только что установленной истины, недостаточно ни
теоретически доказать ее, ни даже проникнуться ею. Ум
настолько склонен не признавать ее, что мы неизбежно
вернемся к прежним заблуждениям, если не подчинимся
строгой дисциплине, главнейшие правила которой будут
сейчас изложены как королларии предыдущего правила.
1. Первый королларий состоит в следующем: нужно си
стематически устранять все предпонятия.
Специальное доказательство этого правила излишне,
оно вытекает из всего, что было сказано раньше. Оно.
кроме того, составляет основание всякого научного ме
тода. Методическое сомнение Декарта есть, в сущности,
лишь его применение. Если в процессе основания науки
Декарт ставит себе за правило сомневаться во всех тех
идеях, которые он получил раньше, то это значит, что он
хочет пользоваться лишь научно обоснованными поня
тиями, т. е. понятиями, выработанными по устанавливае
мому им методу; все те, которые он получает из другого
источника, должны быть отброшены, по крайней мере,
временно. Мы уже видели, что теория идолов у Бэкона
имеет тот же смысл. Обе великие доктрины, столь часто
противополагаемые друг другу, совпадают в этом основ
ном пункте. Нужно, стало быть, чтобы социолог, и опре
деляя предмет своих изысканий, и в ходе своих доказа
тельств, категорически отказался от употребления таких
понятий, которые образовались вне науки, для потреб
ностей, не имеющих ничего общего с наукой. Нужно, что
бы он освободился от этих ложных очевидностей, кото
рые тяготеют над умом толпы, чтобы он поколебал раз и
" Правда, ббльшая сложность социальных фактов делает изу
чение их более затруднительным, но в виде компенсации за это
социология, будучи последней, может воспользоваться успехами,
достигнутыми ранее появившимися науками, и многому научить
ся у них. Это использование уже существующего не может не
ускорить ее развитие. *
навсегда иго эмпирических категорий, которое привычка
часто делает тираническим. И если все же иногда необ
ходимость вынудит его прибегнуть к ним, то пусть,
по крайней мере, он сделает это с сознанием их малой
ценности, для того чтобы не отводить им в доктрине
роли, которой они недостойны.
Это освобождение потому особенно трудно в социоло
гии, что здесь часто бывает замешано чувство. Действи
тельно, к нашим политическим и религиозным веровани
ям, к важным нравственным правилам мы относимся со
страстью, совсем иначе, чем к объектам физического
мира; этот страстный характер влияет на наше понима
ние и объяснение их. Идеи, разрабатываемые нами о них,
так же близки нашему сердцу, как и их объекты, и при
обретают поэтому такой авторитет, что не выносят про
тиворечия. Ко всякому млению, противоречащему им, от
носятся враждебно. Возьмем, например, какое-нибудь ут
верждение, несогласное с идеей патриотизма или инди
видуального достоинства. Его будут отрицать, на какие
бы доказательства оно ни опиралось. За ним не признают
истинности и заранее не примут, а страсть для своего
оправдания без труда внушит доводы, легко признавае
мые решающими. У этих понятий может быть такой пре
стиж, что они вообще будут нетерпимы к научному ис
следованию. Сам тот факт, что они и явления, ими выра
женные, подвергаются холодному и сухому анализу,
возмущает некоторые умы. Всякий, собирающийся изу
чать нравственность извне и как внешнюю реальность,
кажется этим утонченным людям лишенным нравствен
ного чувства, как вивисектор кажется толпе лишенным
обыкновенной чувствительности. Не только не допускают,
что эти чувства подлежат научному рассмотрению, по счи
тают себя обязанными обращаться к ним для того, чтобы
заниматься наукой о вещах, к которым они относятся.

"Горе ученому,- восклицает один красноречивый ис
торик религии,- горе ему, если он приступает к божест
венным предметам, пе сохраняя в глубине своего созна
ния, в неразрушимых недрах своего духа, там, где спят
души предков, сокровенного святилища, из которого вре
менами поднимается благоухание фимиама, строка псал
ма, страдальческий или победный крик, с каким он ре
бенком обращался к небу по примеру своих братьев и
который внезапно связывает его с пророками" "
" Спине stater Tj. Ijes prophetes d'Jsrapl, p. 9.

436

Любое возражение будет слишком слабо против этой
мистической доктрины, которая, как и всякий мистицизм,
является, в сущности, лишь замаскированным эмпириз
мом, отрицающим всякую науку. Чувства, имеющие объ
ектом социальные вещи, ые имеют преимущества перед
другими чувствами, так как происхождение их то же са
мое. Они тоже образовались исторически, они также
продукт человеческого опыта, но опыта неясного и не
организованного. Они возникают не вследствие какогото
неизвестного трансцендентального предвосхищения
действительности, но являются результирующей всевоз
можных впечатлений и эмоций, собранных беспорядочно,
случайно, без методической интерпретации. Они не только
не дают нам света высшего, чем свет разума, но образо
ваны исключительно из неясных, хотя и сильных, состоя
ний. Приписывать им преимущество - значит отдать
первенство низшим способностям разума над высшими,
значит обречь себя на более или менее витиеватые слово
прения. Наука, созданная таким образом, может удовле
творять лишь те умы, которые предпочитают мыслить
скорее в согласии со своим чувством, чем с разумом,
предпочитают непосредственные и туманные синтезы,
даваемые ощущением ясному и терпеливому мыслитель
ному анализу. Чувство - объект науки, а не критерий
научной истины. Впрочем, нет науки, которая в начале
своем не встречалась бы с подобными препятствиями.
Было время, когда чувства, относящиеся к предметам фи
зического мира и обладающие религиозным или нравст
венным характером, с не меньшей силой противились уста
новлению физических наук. Можно, следовательно, наде
яться, что этот предрассудок, постепенно изгоняемый то
из одной науки, то из другой, исчезнет наконец и из по
следнего своего убежища - социологии и предоставит и
здесь полный простор ученому.
2. Предыдущее правило носит отрицательный харак
тер. Оно рекомендует социологу избавиться от гнета обы
денных понятий и обратить свое внимание на факты.
Но оно не говорит, каким образом он доля*ен уловить по
следние с целью объективно изучить их.
Всякое научное исследование обращено на определен
ную группу явлений, отвечающих одному и тому же опре
делению. Первый шаг социолога должен, следовательно,
заключаться в определении тех вещей, которые он будет
изучать, с тем чтобы и он сам, и другие знали, о чем
идет речь. Это первое и обязательнейшее условие всякого

437

доказательства и всякой проверки; н действительности
можно контролировать какую-нибудь теорию, лишь умея
различать факты, которые она должна объяснить. Кроме
того, поскольку именно этим первоначальным определени
ем устанавливается сам объект науки, то последний бу
дет вещью или нет в зависимости от того, каким будет
это определение.
Для того чтобы оно было объективным, нужно, оче
видно, чтобы оно выражало явления не на основании
идеи о них, а на основании внутренне присущих им
свойств. Нужно, чтобы оно характеризовало их через со
ставные элементы их природы, а не по соответствию их
с более или менее идеальным понятием. Но в тот момент,
когда исследование только начинается, когда факты не
подверглись еще никакой обработке, могут быть добыты
лишь те их признаки, которые являются достаточно внеш
ними для того, чтобы быть непосредственно видимыми.

Несомненно, признаки, скрытые глубже, более существен
ны. Их объяснительная ценность выше, но они неизвест
ны на этой фазе науки п могут быть предвосхищены лишь
в том случае, если реальность будет заменена какой-ни
будь концепцией. Следовательно, содержание этого основ
ного определения нужно искать среди первых. С другой
стороны, ясно, что это определение должно содержать в
себе без исключения и различия все явления, обладаю
щие теми же признаками, так как у нас нет ни основа
ния, пп средств выбирать между ними. Эти свойства тог
да - все известное пам о реальности; поэтому они долж
ны иметь решающее значение при группировке фактов.
У пас пет никакого другого критерия, который мог бы
хотя бы отчасти ограничить действие предыдущего. От
сюда следующее правило: Объектом, исследования следует
выбирать лишь группу явлений, определенных предвари
тельно некоторыми общими для них внешними признака
ми, и включать в это же исследование все явления, отве
чающие данному определению. Мы констатируем, на
пример, существование некоторого количества действий,
обладающих тем внешним признаком, что совершение их
вызывает со стороны общества особую реакцию, называе
мую наказанием. Мы составляем из них группу sui generig,
которую мы помещаем в одну общую рубрику. Мы
называем преступлением всякое наказуемое действие и
делаем преступление, определяемое таким образом, объек
том особой науки, криминологии. Точно так же мы на
блюдаем внутри всех известных обществ существование

438

еще отдельных маленьких обществ, узнаваемых нами по
тому внешнему признаку, что они образованы из лиц,
связанных между собой известными юридическими уза
ми и большею частью кровным родством. Из фактов,
сюда относящихся, мы составляем особую группу и назы
ваем ее особым именем; это - явления семейной жизни.
Мы называем семьей всякий агрегат подобного рода и де
лаем ее объектом специального исследования, не полу
чившего еще определенного наименования в социологиче
ской терминологии. Переходя затем от семьи вообще к
различным семейным типам, надо применять то же пра
вило. Приступая, например, к изучению клана, или мате
ринской семьи, или семьи патриархальной, надо начать
с определения их по тому же самому методу. Предмет
каждой проблемы, будь она общей пли частной, должен
быть установлен согласно тому же принципу.
Действуя таким образом, социолог с первого шага
вступает прямо в сферу реального. Действительно, такой
способ классификации фактов зависит не от него, не от
особого склада его ума, а от природы вещей. Признак,
вследствие которого факты относятся к той или иной
группе, может быть указан всем, признан всеми, и ут
верждения одного наблюдателя могут быть проверены
другими. Правда, понятие, сформированное таким обра
зом, не всегда совпадает и даже обыкновенно не совпада
ет с обыденным понятием. Так, например, очевидно, что
факты свободомыслия или нарушения этикета, столь не
уклонно и строго наказываемые во многих обществах,
не считаются общим мнением преступными даже по от
ношению к этим обществам. Точно так же клан не есть
семья в обыкновенном значении слова. Но это не важно,
так как речь идет не просто о том, чтоб открыть сред
ство, позволяющее нам достаточно надежно находить фак
ты, к которым применяются слова обыденного языка и
идеи, ими выражаемые. Нам нужно из различных дета
лей создавать новые понятия, приспособленные к нуж
дам науки и выражаемые при помощи специальной тер
минологии. Это не значит, конечно, что обыденное поня
тие бесполезно для ученого; нет, оно служит указателем.
Он информирует нас, что где-то существует группа явле
ний, объединенных одним и тем же названием и, следова
тельно, по всей вероятности, имеющих общие свойства;
так как он всегда в какой-то мере связан с явлениями,
то иной раз он может даже указывать нам, хотя и в об
щих чертах, в каком направлении нужно искать их.

439

Но так как он сформировался бвспорядочно, то вполне
естественно, что он не вполне совпадает с научным поня
тием, созданным в связи с ним "
Как бы очевидно и важно ни было это правило, оно
почти не соблюдается в социологии. Именно потому, что
в ней говорится о таких вещах, о которых мы говорим
постоянно, как, например, семья, собственность, преступ
ление и т. д., социологу кажется чаще всего бесполезным
предварительно и точно определять их. Мы так привык
ли пользоваться этими словами, беспрестанно употребляе
мыми нами в разговоре, что нам кажется бесполезным оп
ределять тот смысл, в котором мы их употребляем.
Ссылаются просто на общепринятое понятие. Последние
же очень часто многозначны. Эта многозначность служит
причиной того, что под одним и тем же термином и в од
ном и том же объяснении соединяют вещи, в действи
тельности очень различные. Отсюда возникает неиспра
вимая путаница. Так, существует два вида моногами
ческих союзов: одни фактические, другие носят
юридический характер. В первых у мужа бывает лишь
одна жена, хотя юридически он может иметь их несколь
ко; во вторых закон воспрещает им быть полигамными.
Фактическая моногамия встречается у многих видов жи
вотных и в некоторых низших обществах, и встречается
не спорадически, а так же часто, как если бы она пред
писывалась законом. Когда народ рассеян на обширном
пространстве, общественная связь очень слаба, и вследст
вие этого индивиды живут изолированно друг от друга.
Тогда каждый мужчина, естественно, старается добыть
себе жену, и только одну, потому что в этом состоянии
разобщения ему трудно иметь их несколько. Обязатель
ная же моногамия наблюдается, наоборот, лишь в наибо
лее развитых обществах. Эти два вида супружеских сою
зов имеют, следовательно, очень различное значение,
" На практике всегда отправляются от обыденного понятия
и обыденного слова. Ищут, нет ли среди вещей, смутно обозна
чаемых этим словом, таких, которые имели бы общие внешние
признаки. Если таковые находятся и если понятие, образованное
подобной группировкой фактов, хотя и не вполне (что редко),
но, по крайней мере в большей части своей, совпадает с понятием
обыденным, то можно продолжать обозначать его тем же словом,
как и последнее, и можно сохранить в науке выражение, упот
ребляющееся в разговорном языке. Но если уклонение слишком
значительно, если обыденное понятие смешивает в себе ряд раз
личных понятий, то создание новых и специальных терминов ста
новится необходимым.

440

а между тем они обозначаются одним и тем же словом,
так, как говорят о некотарых животных, что они моно
гамны, хотя у них нет ничего похожего на юридические
обязательства. Так, Спенсер, приступая к изучению брака,
употребляет слово "моногамия", не определяя его,
в обыкновенном и двусмысленном значении. Отсюда вы
текает, что эволюция брака кажется ему содержащей
необъяснимую аномалию, так как он думает, что высшая
форма полового союза наблюдается уже на первых эта
пах исторического развития, что она вскоре исчезает в
промежуточном периоде и затем появляется снова. Из это
го он заключает, что нет определенного соотношения меж
ду социальным прогрессом вообще и прогрессивным дви
жением к совершенному тону семейной жизни. Надлежа
щее определение предупредило бы эту ошибку "
В других случаях тщательно стараются определить
подлежащий исследованию отаект, но, вместо того чтобы
включить в определение и сгруппировать под одной и той
же рубрикой все явления, имеющие одни и те же внеш
ние свойства, между ними производят сортировку. Выби
рают некоторые из них, нечто вроде элиты, и только за
ними признают право иметь данные свойства. Что же ка
сается остальных, то их принимают как бы за узурпато
ров этих отличительных признаков и с ними не считаются.

Но легко предвидеть, что таким образом можно получить
лишь субъективное и искаженное понятие. Действитель
но, указанное отбрасывание может быть сделано лишь в
соответствии с предвзятой идеен, потому что вначале ни
какое исследование не успело еще установить наличие
подобной узурпации, даже если предположить, что она
возможна. Выбранные явления были взяты лишь потому,
что они более других отвечали той идеальной концепции,
которая была создана об этом виде реальности. Напри
мер, Гарофало в начале своей "Криминологии" очень
хорошо доказывает, что точкой отправления этой науки
должно быть "социологическое понятие о преступле
нии" " Но, для того чтобы создать это понятие, он не
сравнивает без различия все те действия, которые в об
ществах разного типа неуклонно влекли за собой нака
зания, а только некоторые из них, именно те, которые
" То же отсутствие определения позволяло иногда утвер
ждать, что демократия в равной мере встречается и в начале, и
в конце истории. Истина в том, что первобытная демократия и
теперешняя весьма отличаются друг от друга.
" Garofalo. Criminologie, р. 2.

441

оскорбляют средние и неизменные элементы нравственно
го чувства. Что же касается нравственных чувств, исчез
нувших в ходе эволюции, то они кажутся ему не основан
ными на природе вещей по той причине, что им не уда
лось сохраниться. Вследствие этого действия, считавшие
ся преступными, так как они оскорбляли эти чувства,
заслужили, по его мнению, это название лишь благодаря
случайным и более или менее патологическим обстоя
тельствам. Но такое исключение' он делает лишь вследст
вие сугубо субъективной концепции нравственности. Он
отталкивается от идеи, что нравственная эволюция, взя
тая у самого своего источника пли вблизи его, изобилует
всякого рода шлаком н примесями, которые она затем
постепенно уничтожает, и лишь теперь ей удалось изба
виться от всех случайных элементов, нарушавших ее те
чение. Но этот принцип не является ни очевидной аксиомои,
ни доказанном истинен, это лишь гипотеза, которую
к тому же ничто не подтверждает. Изменчивые элементы
нравственного чувства не менее обусловлены природой
вещей, чем элементы неизменные; изменения, через кото
рые прошли первые, доказывают лишь, что сами вещи из
менились. В зоологии специфические формы, присущие
низшим видам, считаются не менее естественными, чем
формы, повторяющиеся на всех ступенях иерархии видов
животных. Точно так же действия, считающиеся преступ
ными в первобытных обществах и утратившие это наиме
нование, действительно преступны по отношению к этим
обществам, как и те, за которые мы продолжаем нака
зывать теперь. Первые соответствуют изменчивым усло
виям социальной жизни, вторые - условиям постоянным,
но первые не более искусственны, чем вторые.
Более того: даже если бы эти действия незаконно при
няли криминологический характер, их все-таки не следу
ет радикально отделять от других, так как болезненные
формы любого явления имеют ту же природу, что и фор
мы нормальные, вследствие чего для определения этой
природы необходимо наблюдать как первые, так и вто
рые. Болезнь не противопоставляется здоровью, это две
разновидности одного и того же рода, взаимно проясняю
щие друг друга. Это правило, давно уже признанное и
практикуемое как в биологии, так и в психологии, со
циолог точно так же должен уважать. Если только не до
пускать, что одно и то же явление может быть вызвано
то одпои, то другои причиной, т. е. если не отрицать
принцип причинности, то причины, придающие действию

442

отличительный признак преступления "ненормальным"
образом, в видовом отношении не могут отличаться от
причин, вызывающих тот же результат нормальным по
рядком; вторые отличаются от первых лишь степенью или
тем, что они не действуют при той же совокупности об
стоятельств. Ненормальное преступление, стало быть, все
равно преступление и должно поэтому входить в опреде
ление преступления. Что же получается? А то, что 1ароф
ало принимает за род то, что есть лишь вид или дая*е
простая разновидность. Факты, к которым прилагается
его формула преступности, представляют лишь ничтожное
меньшинство из тех фактов, которые она должна была
бы охватывать, так как она не подходит пп к религиоз
ным преступлениям, ни к преступлениям против этикета,
церемониала, традиций и пр., которые, хотя и исчезли из
наших современных кодексов, зато заполняют почти все
уголовное право предшествующих обществ.

Это такая же ошибка в методе, как и та, вследствие
которой некоторые ученые отказывают дикарям во всякой
нравственности " Они исходят из идеи, что только наша
нравственность есть нравственность; по она, очевидно, не
известна первобытным народам пли существует у них в
зародышевом состоянии. Но это определение произвольно
Применим наше правило - и все изменится. Для того
чтобы определить, нравственно или безнравственно какоенибудь
предписание, мы должны рассмотреть, имеет оно
или нет внешний признак нравственности. Признак этот
заключается в репрессивной диффузной санкции, т. е. в
осуждении общественным мнением всякого нарушения
этого предписания. Всякий раз, когда мы встречаемся с
фактом, содержащим этот признак, мы не имеем права
отказать ему в названии нравственного, так как этот при
знак служит доказательством тождества его природы с
природой других нравственных фактов. Правила же та
кого рода не только встречаются в низших обществах,
но они в них еще многочисленнее, чем в обществах ци
вилизованных. Масса действий, предоставленных теперь
свободному суждению, предписывалась тогда как обяза
тельная. Ясно, в какие заблуждения можно впасть, когда
или не дают определения, или определяют плохо.
Но могут сказать: определяя явления по их видимым
признакам, не отдаем ли мы тем самым предпочтение
" Lubboch. Leg originws dc la civilisation, ell. VIII. He менее
неправильно говорить вообще, что древние религии безнравствен
ны. Истина же в том, что у них своя собственная нравственность.

443

поверхностным свойствам в ущерб основным атрибутам?
не значит ли это, перевернув логический порядок, бази
роваться на верхушках, а не на основаниях вещей?
Так, определяя преступление через наказание, почти
ненадежно подвергают себя обвинению в желании выве
сти преступление из наказания, или, согласно известной
цитате, в желании видеть источник стыда в эшафоте,
а не в искупаемом действии. Но упрек покоится на сме
шении. Так как определение, правило которого мы толь
ко что сформулировали, помещается в начале научного
исследования, то оно не имеет целью выражать сущность
реальности, оно должно лишь дать нам возможность до
стигнуть этого в дальнейшем. Единственная его функция
заключается в том, чтобы привести нас в соприкоснове
ние с вещами, а так как последние доступны разуму
лишь извне, то оно и вырая*ает их по их внешним свой
ствам. Но оно не объясняет эти вещи; оно обеспечивает
лишь начальную точку опоры, необходимую нам для
объяснения. Конечно, не наказание создает преступление,
но лишь посредством его преступление обнаруживается
внешним образом, и от него поэтому мы должны оттал
киваться, если хотим дойти до понимания преступления.
Приведенное возражение было бы обоснованно лишь
в том случае, если бы внешние признаки были в то же
время случайными, т. е. если бы они не были связаны с
основными свойствами. Действительно, в таких условиях
наука, отметив их, не имела бы никакой возможности
идти дальше; она не могла бы проникнуть глубже в ре
альность, так как не было бы никакого связующего звена
между поверхностью и глубиной. Но если только принцип
причинности не есть пустое слово, то в тех случаях, ког
да определенные признаки одинаково и без всякого ис
ключения встречаются во всех явлениях данной группы,
можно быть уверенным, что они тесно связаны с приро
дой этих явлений и соответствуют ей. Если некая группа
действий одинаково представляет ту особенность, что с
ней связана уголовная санкция, то это значит, что суще
ствует тесная связь между наказанием и основными свой
ствами этих действий. Поэтому, как бы поверхностны ни
были эти свойства, если они наблюдались с помощью
правильного метода, они хорошо указывают ученому тот
путь, по которому он должен следовать, чтобы проникнуть
в глубину вещей. Они являются первым и необходимым
звеном той цепи, которую образуют научные объяснения.

Так как внешняя сторона вещей дается нам ощущеШ
кием, то, резюмируя, можно сказать, что наука, чтобы
быть объективной, должна исходить не из понятий, обра
зовавшихся без нее, а из ощущений. Она должна заимст
вовать прямо у чувственных данных элементы своих пер
воначальных определений. И действительно, достаточно
представить себе, в чем состоит дело науки, чтобы понять,
что она не может действовать иначе. Ей нужны понятия,
выражающие вещи адекватно, такими, каковы они суть,
а не такими, какими их полезно представлять себе для
практики. Те же понятия, которые установились без ее
помощи, не отвечают этому условию. Нужно, стало быть,
чтобы она создала новые, а для этого, устраняя общмринятые
понятия н слова, их выражающие, она должна вер
нуться к ощущению - первой и необходимой основе
всех понятий. Именно из ощущения исходят все общие
идеи, истинные и ложные, научные н ненаучные. Точка
отправления науки или умозрительного знания не может,
следовательно, быть иной, чем точка отправления обы
денного или практического знания. Лишь затем, в спосо
бе обработки этого общего материала начинаются раз-*
дичая.
:j. Но ощущение вполне может быть субъективным.
Поэтому в естественных науках принято за правило
устранять чувственные данные, рискующие быть слиш
ком субъективными, и сохранять исключительно те, кото
рым свойственна достаточная степень объективности. Та
ким образом, физик заменяет неясные впечатления, про
изводимые температурой или электричеством, зрительным
представлением колебаний термометра или электромет
ра. Социолог должен прибегать к тем же предосторожно
стям. Внешние признаки, на основании которых он опре
деляет объект своих исследований, должны быть объек
тивны, насколько только это возможно.
Можно сформулировать принцип, что социальные фак
ты тем легче могут быть представлены объективно, чем
более полно освобождены они от индивидуальных фак
тов, в которых они проявляются.
Действительно, ощущение тем объективнее, чем по
стояннее объект, к которому оно относится, так как ус
ловие всякой объективности - существование постоян
ного и неизменного ориентира, к которому может быть
обращено представление и который позволяет исключить
из пего все изменчивое, т. е. субъективное. Если единст
венные данные нам ориентиры сами изменчивы и никогда
не остаются равными себе, то нет никакой общей меры,

445

и у нас нет никакого средства различать, что в наших
впечатлениях зависит от внешнего мира, а что исходит
от нас. Но пока социальная жизнь не изолирована п не
существует отдельно от воплощающих ее событий, она
обладает именно этим свойством, вследствие того что со
бытия эти в разных случаях и ежеминутно меняют свой
облик, сообщая ей свою подвижность. Она состоит тогда
из ряда свободных течений, которые постоянно находят
ся в процессе преобразований и не могут быть схвачены
взором наблюдателя. Значит, это не та сторона, с кото
рой ученый может приступить к изучению социальной
реальности. Но мы знаем, что последняя содержит в себе
ту особенность, что, не переставая быть самой собой, она
способна кристаллизоваться. Вне индивидуальных дейст
вий, ими возбуждаемых, коллективные привычки выра
жаются в определенных формах, юридических и нравст
венных правилах, народных поговорках, фактах социаль
ной структуры и т. д. Так как эти формы устойчивы и
меняются в зависимости от того, как их применяют,
то они составляют устойчивый объект, постоянную меру,
всегда доступную наблюдателю и не оставляющую места
для субъективных впечатлений и чисто личных представ
лений. Юридическое правило есть то, что оно есть, и нет
двух способов понимать его. Поскольку, с другой сторо
ны, эти обычаи являются консолидированной социальной
жизнью, то правомерно - если нет указаний на противо
положное " - изучать последнюю через них.

Следовательно, когда социолог предпринимает иссле
дование какого-нибудь класса социальных фактов, он дол
жен стараться рассматривать их с той стороны, с которой
они представляются изолированными от своих индивиду
альных проявлений. В силу этого-то принципа мы изучали
общественную солидарность, ее различные формы и их
эволюцию через систему юридических правил, их выра
жающих " Точно так же, если пытаться различать и
классифицировать разные типы семьи по литературным
описаниям путешественников, а иной раз и историков,
то можно подвергнуться опасности смешать самые раз
личные виды, сблизить самые отдаленные типы. Если же,
наоборот, основанием этой классификации сделать юри'''
Нужно было бы, например, иметь основания считать, что
в данный момент право больше не выражает истинного состоя
ния социальных отношений, для того чтобы указанная замена не
была правомерной.
" См.: Division du travail social, I, I.

446

дическое строение семьи, особенно наследственное право,
то мы получим объективный критерий, который, не буду
чи безупречным, предупредит тем не менее многие за
блуждения ". Допустим, мы хотим классифицировать
различные виды преступлений. Тогда надо постараться
воссоздать образ жизни, профессиональные обычаи, упо
требляемые в различных частях преступного мира, и мы
признаем столько же криминологических типов, сколько
различных форм представляет его организация. Для того
чтобы постичь нравы, народные верования, нужно обра
титься к пословицам и поговоркам, их выражающим.
Конечно, действуя таким образом, мы оставляем времен
но вне науки конкретное содержание коллективной жиз
ни, а между тем, как бы изменчиво оно ни было, мы не
имеем права а priori постулировать его непознаваемость.
Но если хотеть следовать путем правильного метода,
то первые пласты науки нужно утверждать на твердой
почве, а не на зыбком песке. Нужно приступить к миру
социальных явлений с тех сторон, с которых он наиболее
доступен научному исследованию. Лишь позднее можно
будет повести исследование дальше и, последовательно
приближаясь, постепенно проникнуть в эту ускользаю
щую реальность, которою, быть может, ум человеческий
никогда не будет в силах овладеть вполне.
ale

Глава т

ПРАВИЛА, ОТНОСЯЩИЕСЯ К РАЗЛИЧЕНИЮ
НОРМАЛЬНОГО И ПАТОЛОГИЧЕСКОГО
Наблюдение, осуществляемое согласно упомянутым пра
вилам, охватывает два разряда фактов, весьма различных
по некоторым своим признакам: факты, которые именно
таковы, какими они должны быть, и факты, которые
должны бы были быть другими,- явления нормальные п
патологические. Мы уже видели, что их необходимо оди
наково включать в определение, которым должно начи
наться всякое исследование. Но если в некоторых отно
шениях они и одной и той же природы, то все-таки они
составляют две разновидности, которые важно различать.
" Ср. нашу работу: Introduction а 1а sociologie Де 1а famine.
Annales de la faculty des lottoes de Bordeaux. 1889.
it?
Но располагает ли наука средствами, позволяющими про
вести это различие?
Этот вопрос в высшей степени важен, так как от реше
ния его зависит представление о роли науки, особенно
науки о человеке. По одной теории, сторонники которой
принадлежат к самым различным школам, наука ничего
не может сообщить нам о том, чего мы должны хотеть.

Ей известны, говорят, лишь факты, которые все имеют
одинаковую Ценность и одинаковый интерес; она их наб
людает, объясняет, по не судит. Для нее нет таких фак
тов, которые были бы достойны порицания. Добро и зло
не существуют в ее глазах. Она может сообщить нам,
каким образом причины вызывают следствия, но не какие
цели нужно преследовать. Для того чтобы знать не то, что
есть, а то, что желательно, нуяадо прибегнуть к внушени
ям бессознательного, каким бы именем его ни называли:
инстинктом, чувством, жизненной силой и пр. Наука, го
ворит один уже упомянутый автор, может осветить мир,
но она оставляет тьму в сердцах; и само сердце должно
нести себе свой собственный свет. Наука, таким образом,
оказывается лишенной, или почти лишенной, всякой прак
тической силы и вследствие этого не имеющей большого
права на существование, так как зачем трудиться над
познанием реального, если это познание не может служить
нам в жизни? Быть может, скажут, что, открывая нам
причины явлений, она доставляет нам средство вызывать
их по нашему желанию и вследствие этого осуществлять
цели, преследуемые пашен волен по сверхнаучным осно
ваниям. Но всякое средство в известном отношении само
является целью, так как, для того чтобы пустить его в
ход, его надо желать так же, как и цель, им преследуе
мую. Всегда существуют разные пути, ведущие к данной
цели, и надо, следовательно, выбирать между ними. Если
же наука не может помочь нам в выборе лучшей цели,
то как же может она указать нам лучший путь для ее
достижения? Почему станет она нам рекомендовать наибо
лее быстрый путь предпочесть наиболее экономичному,
наиболее верный - наиболее простому, или наоборот?
Если она не может руководить нами в определении выс
ших целей, то она так же бессильна, когда дело касается
этих второстепенных и подчиненных целей, называемых
средствами.
Идеологический метод позволяет, правда, избежать
этого мистицизма, и желание избежать последнего и было
w
отчасти причиной устойчивости этого метода. Действи
тельно, лица, применявшие его, были слишком рациопалистичны,
чтобы допустить, что человеческое поведение
не нуждается в руководстве посредством рефлексии, и тем
не менее они не видели в явлениях, взятых самих по
с*е, независимо от всяких субъективных данных, ничего,
что позволило бы классифицировать их по их практиче
ской ценности. Казалось, следовательно, что единственное
сяедство судить о них - это подвести их под какое-ни
будь понятие, которое господствовало бы над ними. Поэ
тому использование понятий, которые управляли бы сли
чением фактов, вместо того чтобы вытекать из них, ста
новилось необходимостью всякой рациональной социоло
гии. Но мы знаем, что если в этих условиях практика и
опирается на рефлексию, то последняя, будучи использо
вана таким образом, все-таки ненаучна.
Решение задачи, поставленной нами, позволит нам от
стоять права разума, не впадая в идеологию. Действи
тельно, для обществ, как и для индивидов, здоровье хоро
ню и желательно, болезнь же, наоборот, плоха, и ее сле
дует избегать. Если, стало быть, мы найдем объективный
критерий, внутренне присущий самим фактам и позволя
ющий нам научно отличать здоровье от болезни в разных
категориях социальных явлений, то наука будет в со
стоянии прояснить практику, оставаясь в то же время
верной своему методу. Конечно, так как теперь она не
достигла еще глубокого познания индивида, то она может
дать нам лишь общие указания, которые могут быть кон
кретизированы надлежащим образом лишь при пепосредственпом
восприятии отдельной личности. Состояние здо
ровья, как оно может быть определено наукой, не по
дойдет вполне ни к одному индивиду, так как тут приня
ты в расчет лишь наиболее общие условия, от которых
все более или мопсе уклоняются; тем не менее это дра
гоценный ориентир для поведения. Из того, что этот
ориентир нужно прилаживать затем к каждому отдель
ному случаю, не следует, что он лишен всякого интереса
для познания. Наоборот, он представляет собою норму,
которая должна служить основанием для всех наших
практических рассуждений. В таких условиях нельзя
утверждать, что мысль бесполезна для действия. Моя*ду
наукой и искусством пет более бездны, одно является не
посредственным продолжением другой. Наука, правда, мо
жет дойти до фактов лишь при посредничестве искусст
ва, но искусство является лишь продолжепием пауки.

IS Э. Дюркгейм *Q
И можно также спросить себя, не должна ли уменьшать
ся практическая немощь последней,' по мере того как
устанавливаемые ею законы будут все полнее и полнее
ныраятать индивидуальную реальность.
Ойыкповепно на йоль смотрят как ни нокаяате.'", бо-чс:)-
пи, и несомненно, что вообще между *тимн двумя 1[)актамн
с*-Шествует свя;н,. не .п*гоюнная цостояпстна н тячкостн.
(.**чдествуют заболевания тяэкелыс, но бсзб().?1езнецные;
с др**гон стороны. незна*1ите.*1ь"[1"1е расстронства
могут нрп*пгнять настоянное мучение, как, например, за
сорение г.*1аза кусочком угля. Б 1те которых случаях от
сутствие бо.чц или же удовольствия являются симптома
ми бо-*юзни. Су1п,еств*'ет неуязвимость, которая носит
патологический характер. В таких обстоятельствах, в ко
торых здоровы** че.1ове1; страдал бы, неврастеник может
испытывать чувство наслаждения, болезненный характер
которого неоспорим. Я наоборот, боль сопровождает ряд
состояние*, таких, как голод, усталость, роды, которые
суть явления чисто фпз1н.)логическпо.
Можем ли мы сказать, что здоровье, заключаясь в
счастливом развитии жизненных сил. узиается по полной
адаптации организма к своей среде, н можем ли мы, на
оборот, назвать болезнью вес, что нарушает эту адапта
цию? Но, во-первых (нам придется впоследствии вернуть
ся к этому вопрос*'), вовсе не доказано, чтобы всякое
внутреннее состояние ор1-аиизма находилось в соответст
вии с каким-.711160 внешним условием. Кроме того, если бы
даже этот критерии мог деиствительно служить отлцчите.*1ьпым
признаком здоровья, то сам он нуждался бы
еще в другом, дополнительном критерии, так как во вся
ком случае нам надо было бы указать, с помощью какого
принципа можно решить, что такой-то способ адаптации
совершеннее другого.
Нельзя ли разграничит*, их по их отношению к нашим
шансам на долгую жизнь? Здоровье было бы тогда таким
состоянием организма, при котором эти шансы макси
мальны, болезнь же была бы, наоборот, тем, что их умень
шает. Действительно, можно не сомневаться в том, что
вообще следствием болезни является ослабление организ
ма. Но не одна болезнь вызывает этот результат. Репро
дуктивные функции у некоторых низших видов неизбежно
влекут за собой смерть п даже у наивысших видов быва
ют связаны с риском. Между тем они пормальпы. Г1та450
рость 11 детство имеют те жо следствия, так как старик п
ребенок наиболее цодверяюыы влиянию разрушительных
факторов, flu разве они больны и разве нужно црпзпал
ать адоронье только за зрелым человеком? Странным
было бы такое суждение в области физиологии и здо
ровья! Если же старость уже сама по себе болезнь, то как
отличить здорового старика от болезненного? С такой
точки зрения нужно будет и менструацию отнести к чис
лу болезненных явлений, так как, вызывая известные
расстройства, она увеличивает восприимчивость женщины
к заболеванию. Но как же назвать болезненным такое
состояние, отсутствие или преждевременное исчезновение
которого бесспорно составляют патологическое яв.;1енне?
В этом случае рассуждают так, как будто бы в здоровом
организме всякая мелочь должна играть полезную роль,
как будто всякое внутреннее состояние точно отвечает
какому-то внешнему *условию и 11следств1ге этого способст
вует обеспечению жизненного равновесия и умепьпичпно
шансов смерти. Наоборот, есть основание предполагать, что
некоторые анатомические или фукциональные элементы
не служат прямо ничему, а существуют просто потому,
что они не могут не существовать ввиду общих условий
жизни. Их тем не менее нельзя назвать болезненными,
так как болезнь есть прежде всего нечто такое, чего мож
но избежать и что не содержится в нормальном устрой
стве живого существа. Но вместо укрепления организма
они могут иногда уменьшать силу его сопротивления и
вследствие этого увеличивают риск смерти.

С другой стороны, болезнь не всегда имеет результат,
в функции которого ее хотят определить. Нет ли массы
повреждений, слишком легких для того, чтобы им можно
было приписать ощутимое влияние на жизненные основы
организма? Даже среди наиболее серьезных некоторые не
имеют никаких вредных последствий, если мы умеем бо
роться с ними тем оружием, которым располагаем. Чело
век, страдающий гастритом, может прожить так же дол
го, как и здоровый, если он соблюдает известную гигиену.
Конечно, он вынужден заботиться о себе, но не вынужде
ны ли мы все делать это и может ли иначе поддерживать
ся жизнь? У каждого из нас своя гигиена; гигиена боль
ного не похожа на гигиену современного ему среднего
человека его среды, но это единственная разница между
ними в этом отношении. Болезнь не делает нас совсем
особыми существами, не приводит нас в состояние непо
правимой дезадаптации, она принуждает пас лишь адап451
\5*
'миловаться нначо, чом Йольщинство окружаюл*их. Кто
нам скааал, что lit) сущестнурт бол*ансД, котор1.1е ц поник
концов оказываются даже полезными? Оспа, нрнвивасяая
нам вакциной, является настоящей болезнью, которую
мы вызываем у себя добровольно, и тем не менее она
увеличивает паши шансы на выдувание. Существует, мо*
жет быть, много других случаев, в которых расстройст1к),
причиненное болезнью, незначительно по сравнению с со
здаваемым ею иммунитетом.
Наконец, и это самое важное, данный критерий чаще
всего неприменим. В крайнем случае можно установить,
что смертность, самая низкая, какая только известна,
встречается в такой-то определенной группе индивидов.
но нельзя доказать, что не может быть смертности еще
меньшей. Кто сказал нам, что не может быть другого
устройства, которое еще более уменьшило бы ее? Следов
ательво, данный фактический минимум случаев смерти
не является ни доказательством полной адаптации, ни
надежным признаком здоровья, если иметь в виду преды
дущее определение. Кроме того, очень трудно установить
подобную группу и изолировать ее от всех других групп,
как это нужно было бы для того, чтобы наблюдать орга
ническое устройство, присущее только ей и служащее
предполагаемой причиной ее превосходства. Если дело
касается болезни, исход которой обыкновенно смертелен,
то очевидно, что шансы существа на выживание незна
чительны. Но доказательство особенно трудно, когда бо
лезнь не такова, чтобы прямо повлечь за собой смерть.
На самом деле существует лишь один объективный спо
соб доказать, что существа, поставленные в определенные
условия, имеют меньше шансов выжить, чем другие;
это - показать, что в действительности большинство из
них живет менее долго. Но сели в случаях чисто инди
видуальных болезней это доказательство часто возможно,
то оно совершенно неосуществимо в социологии, потому
что у нас пет той точки опоры, которой располагает био
лог, а именно цифры средней смертности. Мы не можем
даже с приблизительной точностью определить, в какой
момент рождается общество и в какой оно умирает. Все
эти проблемы, которые далеко не решены даже в биоло
гии, для социолога еще окутаны тайной. Кроме того,
события, происходящие в процессе социальной жизни и
повторяющиеся почти идентично во всех обществах того
же типа, слишком разнообразны, для того чтобы можно
было определит?,, в какой море одно из них могло способ452
ствовпть ускорению окоп*я'} (?.тг?,ной развяаки. Когда дело
касается индивидов, то ввиду их многочисленности мощ
но выбрать таких, которые сходны лишь в том, что все
имеют одну и ту же аномалию; последняя, таким обра
зом, изолируется от всех сопровождающихся явлений и
потому становится возможным изучать ее влияние на орг
аангзм. .Коли, например, тысяча взятых наугад ревмати
ков обнаруживает смертность значительно выше сродней,
то существуют веские основания приписать этот резуль
тат ревматическому диатезу. Но поскольку в социологии
ка?кдый социальный вид имеет лишь небольшое число
представителей, то поле сравнения слишком ограниченно,
чтобы подобного рода группировки могли иметь доказа
тельную силу.

За отсутствием же такого фактического доказательстlin
остаются возможными лишь дедуктивные рассужде
ния, выводы которых имеют значение лишь субъективных
нредполо*кспнй. Таким путем докажут не то, что такое-то
событие действительно ослабляет социальный организм,
а то, что оно должно ого ослаблять. С этой целью укажут,
что оно непременно повлечет за собой такое-то вредное
для общества последствие, и на этом основании ого объя
вят болезненным. Но даже если предположить, что оно
действительно вызовет это последствие, может случиться,
что отрицательные стороны этого последствия будут воз
награждены, и с избытком, преимуществами, которых не
замечают. Кроме того, оно может быть названо гибель
ным лишь при условии, что оно расстраивает нормальное
осуществление функций. Но такое доказательство предпо
лагает, что задача уже решена, так как оно возможно
лишь при условии, что заранее определено, в чем заклю
чается нормальное состояние, и, следовательно, уже из
вестно, по какому признаку его моя*но узнать. Но можно
ли его строить а priori из разных частей? Излишне гово
рить, чего может стоить подобная постройка. Вот почему
в социологии, как и в истории, одни и те же события
объявляются то благотворными, то пагубными в зависи
мости от личных пристрастий ученого. Так, неверующий
теоретик постоянно отмечает в остатках веры, сохраняю
щихся среди общего потрясения религиозных воззрений.
болезненное явление, тогда как для верующего великой
социальной болезнью нашего времени является само не
верие. Точно так же для социалиста нынешняя экономи
ческая организация есть факт социальной тератологии '*,
тогда как для ортодоксального экономиста натологичес*г453
ми по преимуществу являются социалистические тенден
ции. И каждый для нодтверждеция своего мнения нахо
дит силлогизмы, по его миопию правильно построенные.
Общий недостаток этих определений состоит в жела
нии прея*девременно дойти до сущности явление*. Они
предполагают доказанными такие положения, которые -
оставляя в стороне их истинность пли ложность - могут
йыть доказаны лишь тогда, когда наука достаточно про
двинулась вперед. Для нас, впрочем, это значит следо
вать установленному выше правилу. Вместо того чтобы
стремиться сразу определить отношения нормального и
ненормального состояний с жизненными силами, поищем
вначале просто какой-нибудь внешний, непосредственно
воспринимаемый, по ооъективнып признак, которыи поз
волил бы нам отличать друг от друга эти два разряда
фактов.
Всякое социологическое явление, как п всякое, впро
чем, биологическое явление, способно, оставаясь, в сущ
ности, тем же самым, принимать различные формы, смот
ря по обстоятельствам. Эти формы бывают двух родов.
Один распространены на всем пространстве вида; они
встречаются если и не у всех его представителей, то, по
крайней мере, у большинства. Если они и не тождествен
ны во всех конкретных случаях, в которых наблюдаются,
то все-таки их изменения от одного субъекта к другому
весьма ограниченны. Другие формы, наоборот, носят ис
ключительный характер; они не только встречаются у
меньшинства, но и здесь чаще всего не продолжаются в
течение всей жизни индивида. Они представляют собой
исключение как в пространстве, так и во времени ' Пе
ред нами, следовательно, две особью разновидности явле
ний, которые должны обозначаться различными термина
ми. Мы будем называть нормальными факты, оДладающне
формами наиболее распространенными; другие же пазо'
С помощью такого определения можно отличать болезнь от
уродства. Последнее есть исключение лишь в пространстве; оно
не встречается у большинства индивидов, но продолжается всю
жизнь. Впрочем, ясно, что эти два разряда фактов различаются
лишь в степени, но не по существу; границы между ними восьма
неопределенны, так как болезнь не лишена способности к распро
странению, а уродство - к определенному изменению. Следова
тельно, определяя их, нельзя их резко разграничить. Различие
между ними нг может быть более резким, чем различие между
морфологическим п физиологическим, потому что в общем бо
лезнь есть ненормальность физиологического порядка, а урод
ство - ненормальность порядка анатомического.

454

всм Долезценными или патологическими. Если услоннться
иязывать средним типом то абстрактное существо, ко
торое мы пол учим, соединив в одно Целое, в нечто вроде
аострактиой индивидуальности, cboiictba, чаще всего встреч
аю*чиеся в пределах вида п взятые в их иаиЛолес рас
пространенных формах, то мощно сказать, что норма-чь
ими тип совпадает с типом средним н что всякое укло
нение от этого эталона эдоров?,я есть rtojleiillt'hjloe явление,
Правда, средний тип не может быть определен так же
точно, как тип индивидуальный, так как его составные
атрибуты не вполне устойчивы н способны изменяться. Но
нельзя сомневаться, что он может быть установлен, так
как он составляет непосредственный предмет пауки, сли
ваясь с типом родовым. Физиолог изучает функции сред
него организма, то же мо?кпо сказать и о социологе.
Когда мы умеем отличать друг от друга социальные виды
(об этом см. ниже), тогда в любое время можно найти,
какова наиболее распространенная форма явления в оп
ределенном виде.
Мы видим, что факт может быть назван патологиче
ским только по отношению к данному виду. Условия
здоровья и болезни не могут быть определены in abstracto
и абсолютно. В биологии это правило признано всеми.
Никогда никому не приходило в голову, чтобы нормаль
ное для моллюска было также вормальпым и для позво
ночного. У каждого вида свое здоровье, потому что у пего
спой собственный тип, и здоровье самых низких ви
дов не меньше, чем здоровье наиболее высоких. Тот же
принцип применим и к социологии, хотя здесь он часто
не признается. Нужно отказаться от весьма распростра
ненной еще привычки судить об институте, обычае,
нравственном правиле так, как будто бы они были дур
ны или хороши сами по себе и благодаря самим себе для
всех социальных типов без различия.
Так как масштаб, с помощью которого можно судить
о состоянии здоровья пли болезни, изменяется вместе с
видами, то он может изменяться и для одного и того же
вида, если последний, в спою очередь, подвергся измене
ниям. Таким образом, с чисто биологической точки зре
ния нормальное для дикаря не всегда нормально для че.'1овек
а цнв11лнзованпого, и наоборот " (**'Шествует разряд
изменений, которые особенно важно принимать во внима'
Например, дикарь, у которого был бы ограниченный ли
шенец капал и развитая нервная система здорового цивилизован
ного человека, в своей среде был бы больным.

455

Пне, ПОТОМУ ЧТО ОНИ ПРОИСХОДЯТ РСГУ.-LUPIN) КО ПСИХ КИЛЯХ:
это hi.tmengllwl, с18яаапп1.1с с лозрастом. Ядороя,*) ctmmllll
ни та1;ое. km; у зрч-того ч**ювека, точно таи як), паи НДСРОЩ,*'
НОС-ЧСДОЦ*О ОТ.7111ЧаСТСЯ ОТ ;)ДОРОПГ"Я PCfil-'lillil. ТО 110.1
салки) мощно сцапать и о* oi*mt'ctllax ''. (*лчдооагс.ч1л11о,
СОЯИа.'11,111,1(1 11)а11Т МОЖНО *aKIIIITI. lmPMa.'IT"lll,IM Д.ЧЯ ОКРЯД(_'.КГЧ110ГО
СОЦИАЛЬНОГО ПИЛА ТО.-1Ь110 ОТКОС!1Т".'. ",110 011РСД1.!-
.чсппой фа1аь1 его ра*октяя. ]Го1-)тому, для того чтоЛы уяп
ать. имект .ч1г он право ли это паимчлопапис, недоста
точно пай.'мо;(ат1". в *акнх формах olf встречается в Лоль1пппстве
пр1111адл(';ка1ц1гх к данному виду обществ; пу*кпо
еще рассматривать пос-чсднис в соотвстств**ющсй фазе их
эволюции.
По-видимому, мы ограничились лишь определением
слов, таи ляп только сгруппировали явления по их сход
ствам и различиям и дали название полученным груп
пам. По в действительности понятия, сформированные
налги таким образом, хотя и имеют то преимущество, что
узпаются по объективным н легко воспринимаемым при
знакам, однако не расходятся с обыденным понятием о
здоровье и болезни. В самом деле, разве болезнь
ПС представляется всем случайностью, хотя и допускае
мой природой дотвого существа, однако для пего необыч
ной? Древние философы, выражая это представление, го
ворили, что болезнь не вытекает из природы вещей, что
она есть продукт известного рода случайности, внутрен
не присущей организмам. Такой взгляд, несомненно, есть
отрицание всякой пауки, так как в болезни так же мало
чудесного, как и п здоровье; она в той же мере заложе
на в природе существ. Только она не заложена в их нор
мальной природе, не содержится в их обычной организа
ции и по связана с условиями существования, от которых
они обыкновенно зависят. Наоборот, типичным для вида
является состояние здоровья. Невозможно даже предста
вить себе вид, который сам по себе п в силу своей ос
новной организации был бы неизлечимо болен. Вид есть
норма по прсилгуществу и вследствие этого не может со
держать в себе ничего ненормального.

Правда, в обыденной речи под здоровьем понимают
также состояние, в цслол1 предпочитаемое болезни. Но
НТО определение содержится уже в предыдущем. В самом
" Мы сокращаем яту часть нашего наложения, так паи отно('нтелмю
romla.notmx фантов п Целом мы могли Сил лини. понторнчч,
:",'[()сг, то, что с1;аяанно нами п друюм месте о тюленин Иран
отцепных фактов на нормальные я ненормальные. См.: Division
Ай travail social, р. 33-39.

456

деле, свойства, совокупность которых образует пормальиыи
Tun, смогли сделаться оощныц д*1я данного цнда не
(ж) причины, *та общность сама по себе является фак
том, нуждающимся ц об'["1.сне1111я п обяаруяюиин нричптп,,.
Но она бы.71а бы пеобч*яспчма, если бы самые распростр
апе1ктые (1юрмы ортапняа*ия не были также, но крап
ива мере в Ислам, н самыми попонными. Как могли бы
они сохраниться при столь большом разнообразии об
стоятельств, если бы они не позволяли индивидам лучше
сопротивляться разрушительным воздействиям? Наобо
рот, если другие формы более редки, то очевидно, что
в среднем числе случаев представляющие их субъекты
выживают с ббльшим трудом. Наибольшая распространен
ность первых служит, стало быть, доказательством их
превосходства *.
Последнее соображение даст даже средство для осу
ществления контроля над результатами изложенного
метода.
Так как распространенность, характеризующая с
внешней стороны нормальные явления, сама есть явле
ние объяснимое, то, как только она прямо установлена
наблюдением, следует попытаться объяснить ее. Конеч
но, можно быть уверенным заранее, что она имеет при
чину, по важно знать точно, какова эта причина. Дейст
вительно, нормальный характер явления будет более
очевиден, сели будет доказано, что внешний признак, его
обнаруживший, но только нагляден, по и обусловлен
* Гарофало, правда, попытался отличить болезненное от не
нормального (см.: Criminologie, р. 109, 110). Но в доказательство
он приводит лишь два следующих аргумента: 1) слово "болезнь"
обозначает всегда нечто, стремящееся к полному или частично
му разрушению организма; если нет разрушения, то имеет место
выздорозалепие, а не устойчивое состояние, как во многих ано
малиях. Однако мы видели, что аномалия в среднем числе слу
чаев также содерямт в себе угрозу для жизни. Правда, это не
всегда таи, но и болезнь опасна лишь в большинстве случаев.
Что же касается отсутствия устойчивости, то указывать на по
следнее как на отличительный признак болезни - значит забы
вать о хронических болезнях и совершенно отделять тератологи
ческое от патологического. Уродства устойчивы. 2) Говорят, что
нормальное и ненормальное различается в зависимости от расы,
тогда как различие между физиологическим и патологическим
действительно для всего человеческого рода. Мы только что по
казали, что, наоборот, часто то, что является болезнью для дика
ря, не является ею для цивилизованного человека. Условия фи
зического здоровья изменяются вместе со средой.

457

природен кощей,- если, одним словом, можно будет воз*
нести *ту фактическую норма.1ыюст1, и правовую. Такое
доказательство, впрочем, lie всегда будет мключаться в
демонстрации полезности явления для организма, хотя
это будет встречаться чаще всего по упомянутым выше
причинам. Но может также случиться, как мы отмечали
выше, что явление будет пормал1.но, не служа ничему,
нормально просто потому, что оно пеилбеэкпо вытекает
из природы данного существа. Так, может быть, было бы
полезно, чтобы роды не вызывали столь сильных рас
стройств в женском организме, но это невозможно. Сле
довательно, нормальность явления будет объясняться
уже тем, что оно связано с условиями существования
рассматриваемого вида: или как механическое, неизбеж
ное следствие этих условий, пли как средство, позволяю
щее организмам адаптироваться к ним ''.

Такое доказательство полезно не только в качестве
проверки. Не надо забывать, что отличать нормальное от
ненормального важно главным образом для прояснения
практики. Л для того чтобы действовать со знанием дола,
недостаточно знать, чего мы должны желать, но и поче
му мы должны желать этого. Научные полоя*оиня отно
сительно нормального состояния будут более непосред
ственно применимы к частным случаям, когда они будут
сопровождаться указанном на их основания, потому что
тогда легче будет узнать, в каких случаях н в каком
направлении их нужно изменить при применении на
практике.
Бывают даже обстоятельства, при которых указанная
проверка совершенно необходима, так как применение
только первого метода может ввести в заблуждение. Она
необходима для переходных периодов, когда весь вид
находится в процессе изменения, еще не установившись
окончательно в повой форме. В этом случае единствен
ный нормальный тип, уже воплотившийся и данный в
фактах, сеть тип прошлого, который, однако, уже не от
вечает новым условиям существования. Таким образом,
какой-нибудь факт может сохраняться на всем прост
ранстве вида, уже не отвечая требованиям ситуации. Он
обладает тогда лишь каявшейся нормальностью: всеоб
щее распространение его есть только обманчивый ярлык,
" Можно, правда, спросить, не будет ли явление полезно по
тому уже, что оно неизбежно вытекает из общих условии жизни.
Мы не можем заняться этим философским вопросом. Впрочем,
мы коснемся его далее.

458

ПОТОМУ ЧТО, 110ДДСРЖ11НаЯС* .ЧНШЬ С*1СЛЦ11 СИЛОК 11РНЛЫЧки,
оно не является более признаком того, что наблюдае
мое явление тесно связано с общими условиями коллек
тивного существования. Эта трудность существует,
впрочем, только для социологии, с ной не сталкивается
биолог. Действительно, очень редко бывает, чтобы ?кивотпыс
виды были вынуждены принимать неожиданные
формы. Естсствониыо нормальные изменения, пере?кив
аемые ими,- те, 1;оторые регулярно воспроизводятся у
каждой особи, преимущественно под влиянием возраста.
Они, следовательно, известны пли могут быть известны,
так как они уя*с реализовались в массе случаев; поэто
му в каждый момент развития животного п даже в пе
риоды кризисен можно знать, в чем заключается нор
мальное состояние. Так же обстоит дело и в социологии
с обществами, принадлежащими к низшим видам. Так
как многие из них закончили уже круг своего развития,
то закон их нормально*? эволюции установлен или, но
крайней мере, может быть установлен. Но когда дело
касается наиболее развитых и поздних обществ, то этот
закон не может быть известен, так как они не прошли
еще своей истории. Социологу, таким образом, может
быть затруднительным решить, нормально такое-то яв
ление пли нет, потому что у пего нет никакого ориен
тира .
Он выйдет из затруднения, действуя так, как мы ска
зали. Установив посредством наблюдения, что факт рас
пространен, он обратится к условиям, определившим это
всеобщее распространение в прошлом, и затем исследу
ет, существуют ли еще эти условия в настоящем или же,
наоборот, они изменились. В первом случае он будет
вправо считать явление нормальным, а во втором - пет.
Например, для того чтобы узнать, нормально или нет
современное экономическое состояние европейских наро
дов с характерным для пего отсутствием организации '',
надо найти, что породило его в прошлом. Если эти ус
ловия те же, в которых находятся современные общест
ва, то указанное положение нормально, несмотря на
протесты, им вызываемые. Если же, наоборот, оно свя
зано с топ старен социальпои структурен, которую мы
назвали в другом месте сегмснтарпой * и которая внача'
см. об этом заметку, опублотовапную нами в "Revue philosopllitmc"
(Nov. 1893) "1.а definition Ли socialimbe".

' Сегмеотарными обществами, и в частности сегмептарными
обществами с территориальной основой, мы называем такие,

459

jlo состанля.ча осмоынцй каркас оощестц, а затем постепен
но исчезала, то нужно заключить, что теперь оно - яв
ление болезненное, как бы распространено оно ни было.
По этому же методу должны быть разрентепы все спор
ные вопросы этого рода, такие, как, например, нормально
нлц нет ослабление религиозных всрооаний пли развитие
пласты государства '
Том не менее этот метод ни в косм случае ие может
ни заменить преднюствугои*нн, ни применяться первым.
Во-первых, он затрагивает вопросы, о которых нам при
дется говорить дальше н к которым можно приступить,
лишь достаточно продвинувшись в пауке; он заключает
в себе, в общем, почти полное объяснение явлении, так
как предполагает известными или их причины, или их
функции. Однако, за некоторыми исключениями, для того
чтобы размежевать области физиологии и патологии,
важно в самом начале исследования иметь возможность
разделить факты на нормальные и ненормальные. Затем,
для того чтобы считаться нормальным, факт должен
быть признан полезным или необходимым по отношению
группировка основных элементов которых соответствует терри
ториальным делениям. См.: Division Ай travaij social, р. 189-210,
' В некоторых случаях можно действовать несколько иначе
и доказать, что факт, в нормальном характере которого сомнева
ются, заслуживает или не заслуживает этого сомнения, показав,
что он тесно связан с предшествующим развитием рассматрива
емого социального типа и даже с социальной эволюцией в делом,
или же, наоборот, что он противоречит тому и другому. Таким
способом мы смогли доказать, что теперешнее ослабление рели
гиозных верований и, шире, коллективных чувств по поводу кол
лективных объектов вполне нормально. Мы доказали, что это
ослабление становится все более и более явным, по мере того
как общества приближаются к нашему современному типу, а по
следний, в свою очередь, более развит (см.: Division Ли travail so
cial, р. 73-182). Но, в сущности, этот метод есть лишь част
ный случай предшествующего, потому это если нормальность
этого явления могла быть установлена таким образом, то это
значит в то же время, что оно было связано с самыми общими
условиями нашего коллективного существования. Действительно,
если этот регресс религиозного сознания становится тем более
заметным, чем определеннее структура наших обществ, то это
значит, что он связан не со случайной причиной, а с самим
строением нашей социальной среды. А так как, с другой стороны,
характерные особенности последней теперь, бесспорно, более раз
виты, чем прежде, то вполне нормально, что растут также п за
висящие от нее явления. Этот метод отличается от предыдущего
лишь тем, что условия, обч,ясняющие п обоснов1,я1п11)щио всеобщ
ность явления, не наблюдаются прямо, а выводится индуктивно.
Известно, что оно связано с природой социальной среды, но не
известно, в чем состоит эта связь и как она осуществляется.

460

к порма.чьному типу. Иначе можно было бы доказать,
что болезнь совпадает со здоровьеы, потому что она не
избежно вытекает из пораженного ею организма; лишь к
среднему организму она стоит в ином отношении. Точно
гак же применение какого-нибудь лекарства, полезного
для больного, могло бы считаться нормальным явлением,
тогда как оно очевидно ненормально, поскольку полезно
лишь в ненормальных обстоятельствах. Следовательно,
этим методом молото пользоваться лишь при условии, что
нормальный тип предварительно определен; определить
же его можно лишь другим приемом. Наконец, если вер
но, что все нормальное полезно, раз оно необходимо, то
неверно, что все полезное нормально. Мы можем быть
уверены, что состояния, распространившиеся среди пред
ставителей данного вида, более полезны, чем состояния,
остаошпеся исключештями; но мы не можем быть увере
ны в том, что они самые полезные из существующих или
тех, которые могли бы существовать. У пас нет никаких
оснований думать, что в нашем опыте были испытаны
все возможные комбинации; среди комбинаций, никогда
не реализованных, хотя и возможных, могут обнаружить
ся гораздо более полезные, чем те, которые нам извест
ны. Понятие полезного шире понятия нормального; оно
относится к последнему, как род к виду. Невозможно вы
вести большее из меньшего, род из вида, но вид можно
найти в пределах рода, так как последний содержит его
в себе. Поэтому, как только всеобщий характер явления
установлен, можно, показав, в чем его полезность, под
твердить результаты первого метода. Итак, мы можем
формулировать три следующих правила:

1) Социальный факт нормален для определенного со
циального типа, рассматриваемого в определенной фазе
его развития, когда он имеет место в большинстве при
надлежащих к этому виду обществ, рассматриваемых в
соответствующей фазе их эволюции.
2) Можно проверить результаты применения пред
шествующего метода, показав, что распространенность
явления зависит от общих условий коллективной жизни
рассматриваемого социального типа.
Но в таком случае, возразят нам, реализация нор
мального типа - не самая возвышенная задача, которую
можно поставить себе и, чтобы пойти далее, надо пре
взойти пауку. Нам не нужно обсуждать здесь этот во
прос ех professor*-, ответим только: 1) что он носит
чисто теоретический характер, так как в деиствительноiel
сти нормальный тин, состояние здоровья реализуются
довольно трудно и достигаются достаточно редко для
того, чтобы мы не напрягали своего воображения с
Целью найти что-нибудь лучшее; 2) что эти улучшения,
обч..е1;т11нпо более полезные, не становятся от этого объ
ективно желательными, так как, если они не отвечают
никакому открытому пли явному стремлению, опп не при
бавят ничего к счастью; если же они отвечают какомунибудь
стремлению, то это значит, что нормальный тин
clue не реализован; 3) наконец, для того чтобы улучшить
нормальный тип, его нужно знать. Следовательно, пре
взойти науку можно, лишь опираясь на нее.
3) Эта проверка необходима, когда факт относится к
социальному виду, еще не завершившему процесса свое
го полного развития.

III

В настоящее время мы настолько привыкли еще одним
махом решать указанные трудные вопросы, настолько
привыкли определять с помощью силлогизмов и поверх
ностных наблюдение*, нормален или нет данный социаль
ный факт, что описанную процедуру сочтут, быть может,
излишне сложной. Кажется, что, для того чтобы отли
чить болезнь от здоровья, нет надобности в столь
сложных приемах. Разве мы не различаем их ежеднев
но? Верно, по надо еще посмотреть, насколько удачно мы
это делаем. Трудность решения этих проблем скрывается
от нас тем обстоятельством, что, как мы видим, биолог
решает их относительно легко. Но мы забываем, что ему
гораздо легче, чем социологу, заметить, каким образом
каждое *явление затрагивает силу сопротивления орга
низма, а отсюда определитг, его нормальный или ненор
мальный характер с точностью практически удовлетвори
тельной. В социологии большая сложность и подвижность
фактов обязывают и к большей осторожности, как это
доказывают противоречивые суждения различных партий
об одном и том же явлении. Для того чтобы наглядно
продемонстрировать, насколько необходима эта осмотри
тельность, пока?кем на нескольких примерах, к каким
ошибкам может привести ее недостаток п как н новом
свете выступают перед нами самые существенные явле
ния, когда их обсуждают методически.
Преступление есть факт, патологический характер ко
торого считается неоспоримым. Вес криминологи соглас
ны в этом. Если они объясняют этот болезненный ха462
рактер различным образом, то йризпают его единодушно.
Между тем данная проблема чреОует менее поспешно
го рассмотрения.
Действительно, применим предшествующие правила.
Преступление наблюдается не только в большинство об
ществ того нли иного вида, но во всех обществах всех
тнпон. jlet такого общества, в 1;о'гором не существовала
бы преступность. Прав;*а, она изменяет форму; деистВия,
квалифицируемые как престунпые, не везде одни
и те же, но всегда и везде существовали люди, которые
поступали таким образом, что навлекали на себя уголов
ное наказание. Коли бы, по крайней мере, с переходом
обществ от низших к более высоким типам процент пре
ступности (т. е. отношение между годичной Цифрой пре
ступлений и цифрой народонаселения) снижался, то
можно было бы думать, что, не переставая быть нор
мальным явлением, преступление все-таки стремится
утратить этот характер. flo у нас пет никакого основания
верить в существование подобного регресса. Многие фак
ты указывают, по-видимому, скорее на движение в про
тивоположном направлении. С начала столетия статисти
ка дает нам возможность следить за движением преступ
ности; последняя повсюду увеличилась. Во Франции
увеличение достигает почти 300%. Пот, следовательно,
явления с более несомненными симптомами нормально
сти, поскольку оно тесно связано с условиями всякой
коллективной жизни. Делать на преступления социаль
ную оолезпь значило бы допускать, что болезнь не есть
нечто случайное, а, наоборот, вытекает в некоторых слу
чаях из основного *устройства живого существа; это зна
чило бы уничтожить всякое различие мед*ду физиологи
ческим и патологическим. Конечно, может случиться,
что сама преступность примет ненормальную форму; это
имеет место, когда, например, она достигает чрезмерного
роста. Действительно, не подлежит сомнению, что эта
избыточность носит патологический характер, (существо
вание преступности само по себе нормально, по лишь
тогда, когда оно достигает, а не превосходит определен
ного для каждого социального типа уровня, который мо
жет оыть, пожалуй, установлен при помощи предшест
вующих правил "

" Из того, что преступление есть явление нормальной соци
ологии, не следует, чтобы преступник был индивидом, нормально
организованным с биологической и психологической точен зре
ния. Оба вопроса не зависят друг от друга. Эта независимость

463

Мы приходим к выводу, по-видимому до*гмючпо па
радоксальному, tie следует обманывать себя; относить
преступление к числу явлении нормальной социологии -
мачит по только признавать его явлением неизбежным,
хотя н прискорбным, вызываемым неисправимой испор
ченностью людей; это значит одновременно утверждать,
что оно есть фактор общественного здоровья, составная
часть всякого здорового общества. Этот вывод на первый
взгляд настолько удивителен, что он довольно долго
смущал нас самих. Но, преодолев это первоначальное
удивление, нетрудно найти причины, объясняющие и в
то же время подтверждающие эту нормальность.
Прежде всего преступление нормально, так как обще
ство, лишенное его, было бы совершенно невозможно.
Преступление, как мы показали в другом месте, пред
ставляет собой действие, оскорбляющее известные кол
лективные чувства, наделенные особой энергией и отчет
ливостью. Для того чтобы в данном обществе перестали
совершаться действия, признаваемые преступными, нуж
но было бы, чтобы оскорбляемые ими чувства встреча
лись во всех индивидуальных сознаниях без исключения,
и с той степенью силы, какая необходима для того, что
бы сдержать противоположные чувства. Предположим
даже, что это условие могло бы быть выполнено, по
преступление все-таки не исчезнет, а лишь изменит свою
форму, потому что та же самая причина, которая осу
шила бы таким образом источники преступности, немед
ленно открыла бы новые.
Действительно, для того чтобы коллективные чувства,
которые защищает уголовное право данного народа в
данный момент его истории, проникли в сознания, до тех
пор для них закрытые, или получили бы большую власть
там, где до той поры у них ее было недостаточно, нуж
но, чтобы они приобрели ббльшую интенсивность, чем
та, которая у них была раньше. Нужно, чтобы для об
щества в целом эти чувства обрели ббльшую энергию, так
как из другого источника они не могут почерпнуть силу,
необходимую для проникновения в индивидов, дотоле к
ним особенно невосприимчивых. Для того чтобы исчезли
убийцы, нужно, чтобы увеличилось отвращение к проли
той крови в тех социальных слоях, из которых форми
руются ряды убийц, а для этого нужно, чтобы оно увест
анет понятней, когда мы рассмотрим ниже разницу меэкду
психическими и социологическими фактами.

464

личнлояь no всем обществе. Притом само отсутствие
hpect*hjlelluil прямо сцосоостловало бы достижений) это
го ре*ультата, так инк чулстио кажется гораадо более
достойным уважедия, когда ого всегда и неизменно ува
жают. По след*'ет обратить внимание, что эти сильные
состояния общего сознания не могут *'силиться таким
образом без того, чтобы не усилились одновременно п
некоторые более слабые состояния, нарушение которых
ранее вызывало лишь чисто нравственные проступки;
потому что последние являются лишь продолжением,
лишь смягченной формой первых. Так, воровство и
просто нечестность оскорбляют одно и то же альтруисти
ческое чувство - уважение к чужой собственности. Но
одно из этих действий оскорбляет данное чувство слабее,
чем другое, а так как, с другой стороны, это чувство в
среднем в сознаниях не достигает такой интенсивности,
чтобы живо ощущалось и более легкое из этих оскорбле
ний, то к последнему относятся терпимее. Вот почему
нечестного только порицают, тогда как вора наказыва
ют. Но если это же чувство станет настолько сильным,
что совершенно уничтожит склонность к воровству, то
оно сделается более чутким к обидам, до тех пор затра
гивавшим его лишь слегка. Оно будет, стало быть, реаги
ровать на них с большей живостью; эти нарушения под
вергнутся более энергичному осуждению, и некоторые из
них перейдут из списка простых нравственных проступ
ков в разряд преступлений. Так, например, нечестные и
нечестно выполненные договоры, влекущие за собой лишь
общественное осуждение или гражданское взыскание,
станут преступлениями. Представьте себе общество свя
тых, идеальный, образцовый монастырь. Преступления в
собственном смысле будут там неизвестны, но проступки,
кажущиеся извинительными толпе, вызовут там то же
негодование, какое вызывает обыкновенное преступле
ние у обыкновенных людей. Если же у этого общества
будет власть судить и карать, то оно сочтет эти действия
преступными и будет обращаться с ними как с таковыми.

На том же основании человек совершенно честный судит
свои малейшие нравственные слабости с той же стро
гостью, с какой толпа судит лишь действительно преступ
ные действия. В былые времена насилие над личностью
было более частым, чем теперь, потому что уважение к
достоинству индивида было слабее. Так как это уважение
выросло, то такие преступления стали более редкими, но
в то же время многие действия, оскорблявшие это чувст465
ro, попали н уголовное право, и которому пердопачально
опн ПК относились "'.
*-1тобы исчерпать псе .чогическп возможные гипотезы,
можно спросить себя, почему бы такому единодушию но
распространиться на все коллективные чувства без
исключения; почему 61,1 даже п*гболес слабым из ппх
не сделаться достаточно днергпчпымп для того, чтобы
предупредить всякое инакомыслие. llpabctliehhoe созна
ние общества воспроизводилось бы у всех индивидов це
ликом 'и с энергией, достаточной для того, чтобы поме
шать всякому оскорбляющему его действию, как пре
ступлениям, так н *гисто нравственным проступкам. Но
такое абсолютное п универсальное однообразие совершен
но невозможно, так как окружающая нас физическая
среда, наследственные предрасположения, социальные
влияния, от которых мы зависим, изменяются от одного
индивида к другому и, следовательно, вносят разнообра
зие в нравственное сознание каждого. Невозможно, что
бы все походили друг на друга в такой степени, невоз
можно уже потому, что у каждого свой собственный ор
ганизм, который занимает особое место в пространстве.
*от почем** даже у низших народов, у которых индиви
дуальность развита очень мало, она все-таки существу
ет, (следовательно, так как не может быть общества,
и котором индивиды более или менее не отличались бы
от коллективного типа, то некоторые из этих отличий
неизбежно будут носить преступный характер. Этот ха
рактер сообщается им не внутренне присущим им зна
чением, а тем значением, которое придает им общее со
знание. Если, следовательно, последнее обладает значи
тельной силой и властью, для того чтобы сделать эти от
личия весьма слабыми в их абсолютной ценности, то оно
будет также более чувствительным и требовательным;
реагируя на малепшие отклонения с энергией, проявляе
мо*; им в других условиях лишь против более значитель
ных расхождений, оно припишет им ту же важность,
т. е. обозначит их как преступные.
Преступление, стало быть, необходимо, оно связано с
основными условиями всякой социальной жизни п уже
потому полезно, так как условия, с которыми оно связа
но, в свою очередь необходимы для нормальной эволюции
морали п права.
ч' Клевета, оскорбление, днффамащтя **, мошенничество и т. д.

466

Действительно, теперь неводможно оспаривать того,
что право и нравственность изменяются не только от
одного социального типа к другому, но и для одного и
того же типа при изменении условий коллективного су
ществования. 110, для того чтобы эти преобразования
были возможны, необходимо, чтобы коллективные чувст
ва, лежащие в основе нравственности, не сопротивлялись
изменениям, т. е. обладали умеренной энергией. Если бы
они были слишком сильны, они не были бы пластичны.
Действительно, всякое устройство служит препятствием
к переустройству, и тем сильнее, чем прочнее первона
чальное устройство. Чем отчетливее проявляется извест
ная структура, тем большее сопротивление оказывает
она всякому изменению, что одинаково справедливо как
для функционального, так и для анатомического строе
ния. Если бы не было преступления, то данное условие
не было бы реализовано, так как подобная гипотеза пред
полагает, что коллективные чувства достигли беспример
ной в истории степени интенсивности. Все хорошо в
меру п при известных условиях; нужно, чтобы авторитет
нравственного сознания не был чрезмерен, иначе никто
не осмелится поднять на него руку и оно очень легко
застынет в неизменной форме. Для его развития необхо
димо, чтобы оригинальность индивидов могла пробиться
наружу. Ведь для того, чтобы могла проявиться ориги
нальность идеалиста, мечтающего возвыситься над своим
веком, нужно, чтобы была возможна п оригинальность
преступника, стоящая ниже своего времени. Одна не су
ществует без другой.

Это еще не все. Случается, что кроме этой косвенной
пользы преступление само играет полезную роль в этой
эволюции. Оно не только требуег, чтобы был открыт
путь для необходимых изменений, по в известных случа
ях прямо подготавливает эти изменения. Там, где оно
существует, коллективные чувства обладают необходимой
для восприятия новых форм гибкостью, а кроме того, пре
ступление пион раз даже в канон-то мере предопределя
ет ту форму, которую они примут. Действительно, как
часто оно является провозвестником будущей нравствен
ности, продвижением к будущему! Согласно афинскому
праву, Сократ был преступником, и его осуждение было
вполне справедливым. Между тем его преступление,
а именно самостоятельность его мысли, было полезно не
только для человечества, но и для его родины. Оно слу
жило подготовке новой нравственности и новой веры,

467

в которых нуждались тогда Афины, потому что тради
ции, которыми они шили до тех пор, не отвечали более
условиям их существования.
Пример Сократа не единственный, он периодически
повторяется в истории. Свобода мысли, которой мы те
перь пользуемся, никогда не могла бы быть провозгла
шена, если бы запрещавшие ее правила не нарушались,
прежде чем были торжественно отменены. Между тем в
то время это нарушение было преступлением, так как
оно оскорбляло еще очень энергичные чувства, свойст
венные большинству сознаний. И все-таки это преступ
ление было полезно, поскольку оно служило прелюдией
для преобразований, становившихся день ото дня все
более необходимыми. Свободная философия имела своими
ггродшественпиками еретиков всякого рода, которые
справедливо преследовались светской властью в течение
всех средних веков и почти до нашего времени.
С этой точки зрения основные факты кримицологин
предстают перед нами в совершенно новом виде. Вопре
ки ходячим воззрениям, преступник вовсе не существо,
отделенное от общества, вроде паразитического элемента,
не чуждое и не поддающееся ассимиляции тело внутри
общества "; это регулярно действующий фактор соци
альной жизни. Преступность, со своей стороны, не долж
на рассматриваться как зло, для которого не может быть
слишком тесных границ; не только не нужно радоваться,
когда она опускается ниже обыкповеипого уровня, по
можно быть уверенным, что этот кажущийся прогресс
связан с каким-нибудь социальным расстройством. Так,
число случаев нанесения телесных повреждений никогда
не бывает столь незначительным, как во время голода "
" Мы сами ошибочно говорили так о преступнике вследствие
того, что но применили нашего правила. См.: Division Ли travail
social, р. 395-396.
" Из того, что преступление есть факт нормальной социоло
гии, не следует, что его не надо ненавидеть. В страдании тоже
пет ничего желательного; индивид ненавидит его так же, как об
щество ненавидит преступление; а между тем оно относится к
нормальиоЧ физиологии. Оно не только неизбежно вытекает ни
самой организации каждого живого существа, но и играет в жиз
ни полезную роль, в которой его нельзя ничем заменить. Следова
тельно, представлять нашу мысль как апологию преступления
значило flirt в высше** степени исказить ее. Мы не подумали бы
даже оротесто*ачт, протки такого толкования, если бы но знали,
с ка1кг1к п"'д""[?;1:)у"1е11нямн и странными обкипепиямн сталкива
ются, ютда собираются об'ьсктпвпо исследовать нравственные
факты и говорить о пик языком, несвойственным толпе.

468

и 10 же время обновляется, или, скорое, должна обноцнться,
теория наказания. Действительно, если преступ
ление есть болезнь, то наказание является лекарством и
не может рассматриваться иначе; поэтому все дискуссии
вокруг него сводятся к вопросу о том, каким ему быть,
чтобы выполнять функцию лекарства. Если же в преступ
лении нет ничего болезненного, то наказание не должно
иметь Целью исцелить от него, п его истинную функцию
следует искать в другом.

(*следовательно, было бы ошибочно считать, что выше
изложенные правила служат просто малополезному
стремлению к соответствию логическим формальностям;
наоборот, в результате их применения самые существен
ные социальные факты полностью изменяют свой харак
тер. Хотя приведенный пример особенно нагляден, и по
тому мы сочли нужным остановиться на нем, существуют
и многие другие примеры, которые небесполезно было бы
привести. Пет общества, в котором не считалось бы за
правило, что наказание должно быть пропорционально
преступлению; между тем для итальянской школы этот
принцип является лишь пн на чем не основанной выдум
кой юристов '''. Для этих криминологов институт уголов
ного права в целом, в том виде, как он функционировал
до сих пор у всех известных народов, есть явление про
тивоестественное. Мы уже видели, что для Гарофало пре
ступность, свойственная низшим обществам, не содержит
в себе ничего естественного. Для социалистов капитали
стическая организация, несмотря на свою распространен
ность, составляет уклонение от нормального состояния,
вызванное насилием и хитростью. Наоборот, для Спенсера
наша административная централизация, расширение пра
вительственной власти являются главным пороком наших
обществ, хотя и то и другое прогрессирует самым регу
лярным и универсальным образом, по мере того как мы
продвигаемся в истории. Мы не думаем, что когда-ни
будь давали себе труд определить систематически нор
мальный или ненормальный характер социальных фактов
по степени их распространения. Эти вопросы всегда сме
ло решались с помощью диалектики.
Между тем если отказаться от указанного критерия,
то мы не только подвергаемся отдельным заблуждениям
п п\'тапице, вроде только что приведенных, но сама нау
ка с*-апонится невозможной. Дейстяителт.но, ее нсносрсд"
f*arofalo. Criminologie, р. 299.
ь9
ctbflml.im предметом явднется изучяччс коими-г*дтюго типа;
если же самые распространенные факты могут быть пато
логическими, то может оказаться, что нормальный тип ни
когда н не проявлялся в фактах. Но зачем тогда изучать
их? Они могут лишь подтверждать паши предрассудки и
укреплять паши заблуждения, поскольку вытекают из них.
Кслн наказание, если ответственность в том виде, как
опн существуют в истории, являются продуктом певе?кеств
а и варварства, то зачем пытаться узнать их, чтобы
определить их нормальные формы? Таким образом, ра
зум вынужден отвернуться от безынтересно** для него от
ныне реальности, углубиться в себя и в самом себе ис
кать материалы, необходимые для ее реконструкции. Для
того чтобы социология рассматривала факты как виши,
нужно, чтобы социолог чувствовал необходимость принять
ся за их изучение. А так как главным предметом всякой
науки о жизни, будь она индивидуальной или социаль
ной, является в общем определение нормального состоя
ния, его объяснение и выявление отличия от состояния
противоположного, то если нормальность не дана в самих
вещах, если она является, наоборот, свойством, которое
мы вносим извне в вещи или в котором мы им почемулибо
отказываем, то эта благотворная зависимость от
фактов прервана. Разум чувствует себя свободным перед
лицом реальности, которая мало чему может научить
его. Он не сдерживается более предметом, к которому
прилагается, так как в известной мере он сам определяет
этот предмет. Следовательно, различные правила, устаповленпые
нами до сих пор, тесно между собой связаны.
Для того чтобы социология была действительно наукой о
вещах, нужно, чтобы всеобщий характер явлений был
принят за критерий их нормальности.
Наш метод, кроме того, имеет еще то преимущество,
что регулирует одновременно действие и мысль. Если же
лательное не является объектом наблюдения, а мод*ет и
должно быть определено своего рода умственным вычис
лением, то в поисках лучшего пет, так сказать, предела
для свободной игры воображепия, потому что как же уста
новить для совершенствования такой предел, которого
оно но могло бы превзойти? Оно ус11ользаст от всякого
ограничения. Цель человечества отодвигается, таким об
разом, в бесконечность, своей отдаленностью приводя в от
чаяние одних IT. наоборот, возбуждая и воспламеняя дру
гих, тех, кто, чтобы приблизиться к пей немного, уско
ряют шаг и устремляются в революции. Этой практиче470

*noil дилеммы можно 11зЛея1ат?,. если знать, что экела-
гельиое - *то Здоровье, а здоровье сеть нечто определен
ное н данное в самих вещах, так как тогда предел уси
лии одновременно н дан и определен. Речь пойдет уже не
о том, чтобы безнадежно преследовать п.ель, убегагощук)
по море прпб-чижегптя к пей, а о том, чтобы работат1, с
пеос-чабевакпцсй пасто1)ч1гвост[,го над т1о;1,1ер?1?апп('м нор
мального состояния, восстановлением его в слу*гае его
расстройства п обнаруженном его условий, если они из
менились. Долг государственного человека не в том, чтобы
насильно толкать общества к идеалу, кажущемуся ему
соблази11тельным; его ро.чь - ато ро*гь вра*1а: он проду,!;,1яет
11озпикповецие болезней хоронгей гпгпепой.
а когда они обнаружены, старается вылечить их '''.

Глава IV

ПРАВИЛА, ОТНОСЯЩИЕСЯ К ПОСТРОЕНИЮ
СОЦИАЛЬНЫХ ТИПОВ
Так как данный социальный факт может считаться нор
мальным пли ненормальным лишь по отношению к опре
деленному социальному виду, то из всего сказанного следу
ет, что известная ветвь соцнологп1г должна быть посвя
щена построению этих видов н их классификации.
Понятие о социа;[ьном виде имеет то огромное пре
имущество, что занимает среднее место между двумя
противоположными представлениями о коллективной
жизни, долгое время разделявшими мыслителей; я имен*
в виду номинализм историков ' п крайний реализм фило
софов. Для историков общества представляют собой рав
ное их числу количество несравнимых гетерогенных ип"
Ни теории, изложенпоО в этой главе, иногда делали вывод,
что с пашен точки зрения рост преступности на протяжении
Х.1Х в.- явление нормальное. Такое истолкование весьма далеко
от нашеи мысли. Многие факты, приводимые нами в связи с самоубииством
(см.: l-'c Suicirle, р. 42f) и след.), наоборот, заставляют
пас думать, что такси рост в целом - явление патологическое.
Тем не менее может быть так, что некоторый рост определенных
форм преступности нормален, так как каждому состоянию циви
лизации свойственна своя собственная преступность. Но по этому
поводу можно предложить лишь гипотезы.
' Я называю его так, потому что оп часто встречается у исто
риков, но я не хочу этим сказать, что он встречается у всех ис
ториков.

471

дйоил*алыюстей. У каэкдом народа своя фиайопомня,
слое осоДо? *стронство, спае драво. своя лравсч-л*чкюст*,
сноя экономическая организация, пригодные лишь для
него; и всякое обобщение здесь почти невозможно. Для
({"1;юсофа, наоборот, вес эти отдельные группы, называе
мые н*юмепами, городами, нациями, являются лини, с.1уч
а11и1.1л111 и временными момбннацпями, по имскя*гмп
собственниц реальности. j-'сально лишь человечество, и из
общих свойств человеческой природы вытекает вся соци
альная эволюция. Следонательно, для первых история яв
ляется лишь рядом связанных мея*ду собой, по неповто
ряющихся событий; для вторых эти же самые события
представляют ценность ц интерес лишь как иллюстрация
общих законов, начертанных в природе человека и управ
ляющих всем ходом исторического развития. Для одних то,
что хорошо для одного общества, не может быть примене
но к другим. Условия состояния здоровья изменяются от
одного народа к другому и не могут быть определены тео
ретически; это дело практики, опыта, действий наугад. Для
других они могут быть вычислены раз навсегда и для
всего человеческого рода. Казалось, что социальная ре
альность может быть только предметом или абстрактной
и туманной философии, пли чисто описательных моногра
фий. Но можно избегнуть этой альтернативы, сели при
знать, что между беспорядочным множеством историче
ских обществ и единственным, по идеальным понятием о
человечестве, существуют посредники - социальные виды.

Действительно, понятие вида примиряет научное требова
ние единства с разнообразием, данным в фактах, потому
что свойства вида всегда обнаруживаются у всех состав
ляющих его индивидов, а с другой стороны, виды разли
чаются между собой, (-справедливо, что нравственные,
юридические, экономические и другие институты беско
нечно изменчивы, но эти изменения не носят такого ха
рактера, чтобы исключать возможность научного иссле
дования.
Лишь вследствие непризнания существования социаль
ных видов Копт мог приравнивать прогресс человеческих
обществ прогрессу одного народа, "которому мысленно
были бы приписаны все последовательные изменения, на
блюдавшиеся у разных народов" ' Это было бы действи
тельно так, если бы существовал лишь один социальый
вид п отдельные общества отличались друг от друга лишь
2 (*ours (1р pllilosopllic positive. IV, S 263.

472

KO.lm*ICCTBI3HIIO, В CUOTBIJTCTUHII С ТСМ, 11ЯС1"". 11"110 ПОЛНО ВО
площают они в себе существепи*те *рияиакп этого едино
го вида, насколько совершенно выражают они человочестно.
1'*сли же, наоборот, существуют социальные типы, качссткгипо
отличающиеся друг от друга, то, как Лы их эмт
солиэка-*г, их нель*я Судет вполне слить воедино, как голкк*еииые
*веления одной геометрической прямо*?. Таким
оДрязом, историческое раявитие теряет идеальное и упро
щенное единство, которое ому прплисынали; оно распада
ется, так сказать, на массу обломком, которые не могут
прочно соединиться друг с другом, потому что существеино
отличаются друг от друга. Знаменитая метафора
Паскаля, повторенная Коптом, оказывается теперь несо
стоятельной.
110 как же взяться за построение этих видов?
На первый взгляд может показаться, что нет другого
способа, как изучить каждое общество отдельно, соста
вить о нем как можно более полное и точное монографи
ческое описание, сравнить затем все эти описания между
собой, посмотреть, в чем они совпадают, в чем расходят
ся, п, наконец, в зависимости от относительной важности
этих сходств и различий распределить народы по разным
или одинаковым группам. Обосновывая этот метод, заме
чают, что только он пригоден для науки, основанной па
наблюдении. Действительно, вид являет лишь совокуп
ность индивидов; как же установит?, его иначе, как не на
чав с описания каждого из них в целом? Разве не суще
ствует правила восходить к общему после наблюдения
частного во всей его полноте? На этом основании хотели
отложить построение социологии до покой отдаленной
эпохи, когда история в своем изучении отдельных об
ществ дойдет до результатов, достаточно объективных и
определенных, чтобы можно было с пользой сравнивать их.
Но в действительности такая осторожность научна
лишь с виду. Неверно, что паука моя*ет устанавливать за
коны, лишь обозрев все выражаемые ими факты, или об
разовать родовые категории, лишь описав во всей полно
те их индивидуальных представителей. Подлинно экспе
риментальный метод стремится, скорее, заменить обыден
ные факты (имеющие доказательную силу лишь тогда,
когда они весьма многочисленны, из-за чего осповаппые
ml ни?; ж*поды всегда по очень достоверны) фактами ре473
lharomllmii, или перекрестными, как говорил Бэкон ", име
ющими научную Ценности п интерес сами по себе, псмвисимо
от их количества ''*. Особенно важно действовать
таким образом тогда, когда речь идет об установлении
родов и видов, так как составить перечень всех присущих
индивидам признаков - задача неразрешимая. Всякий
индивид ".'ctf, бесконечность, а бес11онечностг, не моэкет
быть исчерпана. Может быть, следует обран*ат*ся тол1.11о
и наиболее существенным сгойствам? IJo cor*lacho каком*'
принципу осуществлять отбор? Для этого нужен крите
рий, который бы выводил пас за пределы индивида и ко
торый даже самые лучшие монографические описания не
смогут нам дать. Даже если не углубляться в проблему,
можно предвидеть, что чем многочисленное будут призна
ки, которые послужат основой классификации, тем труд
нее можно ожидать, что разнообразные способы их соче
таний в частных случаях дадут нам достаточно явные
сходства и резкие различия, чтобы можно было устано
вить определенные группы и подгруппы.

Но даже если бы подобным методом и возможно было
бы создать классификацию, то ее огромным недостатком
было бы то, что она не принесла бы той пользы, кото
рая от нее ожидается. Действительно, она должна преж
де всего сократить объем научной работы, заменяя бес
численное множество индивидов ограниченным числом
типов. Но она теряет это преимущество, если данные
типы будут установлены только после того, как все ин
дивиды будут рассмотрены и проанализированы. Она но
сможет практически облегчить исследование, если будет
лишь резюмировать уже проведенные исследования. Она
будет действительно полезна, если позволит нам класси
фицировать другие признаки, нежели те, что лежат в ее
основе, если она обеспечит нам ориентиры для последую
щих фактов. Ведь ее роль и состоит в том, чтобы дать нам
в руки ориентиры, с которыми мы могли бы связывать
другие наблюдения, отличные от тех, которые сами
послужили ориентирами. Но для этого нужно, что
бы данная классификация была построена не согласно
полному списку всех индивидуальных признаков, а на
основе небольшого, тщательно отобранного их числа. В та
ком случае она будет способствовать не только упорядо
чению уже добытых знаний, но п росту этих знаний. Она
избавит наблюдателя от многих хлопот, указывая ему
' Noymn Orgalluro, 11, S 36.

474

дорогу. Если классификация будет построена на этом
принципе, тогда, чтобы узнать, распространен ли факт ц
проделах данного вида, не будет необходимости наблю
дать вес общества, входящие в этот вид; некоторых из
них будет достаточно. Во многих случаях дая*е будет до
статочно одного хорошо нронеденного наблюдения, подоб
но тому как часто одного хорошо проведенного аксперпмент
а достаточно для установления закона.
Мы должны, стало быть, выбрать для пашей класси
фикации наиболее существенные признаки. Правда, знать
их можно лишь тогда, когда объяснение фактов продви
нулось достаточно далеко. Эти две части научного позна
ния тесно связаны между собой и способствуют развитию
друг друга. Однако, еще п не погрузившись в глубокое
изучение фактов, нетрудно предположить, с какой сторо
ны следует искать характерные свойства социальных ти
пов. В самом деле, мы знаем, что общества состоят из
частей, присоединенных друг к другу. Нескольку приро
да всякая результпрующен непременно зависит от приро
ды, числа составных элементов и способа их сочетания,
то, очевидно, именно эти признаки и следует взять за ос
нову. И мы действительно увидим далее, что именно от
них зависят всеобщие факты социальной жизни. С дру
гой стороны, поскольку эти признаки - морфологиче
ского порядка, то можно назвать социальной морфологи
ей ту часть социологии, задача которой - построение п
классификация социальных типов.
Можно даже еще больше уточнить принцип этой клас
сификации. Известно в самом деле, что составные части,
из которых образовано всякое общество,- это общества,
более простые, чем оно. Народ образуется объединением
двух или более народов, предшествующих ему. Стало
быть, если мы узнаем самое простое из всех существо
вавших когда-либо обществ, тогда, чтобы построить пашу
классификацию, нам останется лишь проследить способ,
которым составлено это общество и которым его состав
ляющие части соединяются между собой.
Спенсер прекрасно понял, что методически построенная
классификация социальных типов не может иметь друго
го основания.
"Мы видели,- говорит он,- что социальная эволюция
начинается с малых простых агрегатов; что она прогрес
сирует посредством объединения некоторых из этих аг475

рогатом п Г1йл1,тпс агрегаты я что после ttx 1?оп(?о.т1ттда
nun ЗЧи 1К*ЦЦЫ ОбЪе*1Л1Л10ТСЯ С *J.P*TIJMU, С*С UO*Ki*UIjIм1г.
с Teal чтобы оДразовать еще Яйлыпие агрегаты.
*едовательно, наша классификация должна начаться с
ойществ первого порядка, т. о, самых простых" '
'**тобы применить этот принцип практически, нужно
было бы начать с точного определения того, что понима
ется под простым обществом, а сожалению, (*спенсер не
только не дает этого определения, но считает его почти
невозможным ''. Дело в том, что простота в его понима
нии состоит главным образом в известной примитивности
организации. Но нелегко точно сказать, в какой момент
социальная организация достаточно рудиментарна, чтобы
считаться простой; это предмет оценки. "Мы не можем
сделать ничего лучше,- говорит он,- чем рассматривать
в качестве простого общества то, которое образует целое,
по подчищенное другому целому п части которого сотруд
ничают между собой с помощью или без помощи регу
лирующего центра для достидюпия некоторых Полей,
представляющих общественный интерес" ''. Но существу
ет множество народов, отвечающих этому условию. От
сюда следует, что он смешивает в одной рубрике вес
наименее цивилизованные общества. Можно представить
себе, какой может быть при подобной отправной точке
вся остальная часть классификации. Мы видим в пой в
поразительной мешанине соединение самых разнородных
обществ: греков гомеровской эпохи рядом с феодалами
X в. и расположенных ниже бечуанов; зулусов и фид
жийцев, афинскую конфедерацию - рядом с феодами
Франции XIII в. и расположенных ниже ирокезов и араук
апов.
(*лове "простота" имеет определенный смысл лишь
тогда, когда оно обозначает полное отсутствие частей.
Следовательно, под простым обществом нужно понимать
всякое общество, которое не включает в себя другие, бо
лее простые, чем оно; которое не только в пынешпем сосостоянии
сведено к единственному сегменту, по и не со
держит никаких следов предшествующей сегментации.
Орда, в том виде, как мы ее определили ранее*, точно со
ответствует этому определению. Это социальный агрегат,
' Suciologie, 11, р. 135.
'' "Мы не всегда дюжем точно отялптг., что состапляет простое
оЛщество" (ILlid., р. 13*. t3f5).
6 Thid.. р. 136.
* nivifilon (Ill Iramil яос1а1, р. 189.

476

lie м1".7[1()чя1о*,11н и селе Ч 11ч[;()1'да ПС заключавший никаkm'o
apyl'ortj цодгч 'djlk*lell'layi-loyo аг*сгата, ио иеиис*о*счвспно
paa-'lrtralomlllich на ni):\,ttbll,i,(in. Подледные внутри
целостной группы не образуют особые группы, отличлые
от предыдущей; они расположены рядом друг с другом,
надобно атомам. Ясно, что не может быть более простого
общества; это протоплазма социального мира и, следова
тельно, естественная основа веяной классификации.
Правда, возможно, не существует в истории общества,
которое бы точно соответствовало этим приметам, но, как
мы показали в уже упоминавшейся книге, мы знаем массу
таких, которые прямо п без промежуточных звеньев об
разованы посредством повторения орд. Когда орда стано
вится, таким образом, социальным сегментом, вместо того
чтобы быть обществом в целом, она меняет имя, назы
ваясь кланом, ио сохраняет те же основные черты. В дей
ствительности клан представляет собой агрегат, не раз
ложимый ни ыа какой другой, более мелкий. Возможно,
заметят, что обычно там, где мы ого теперь наблюдаем,
он включает в себя множество отдельных семей. Но
прежде всего, исходя из соображений, которые мы не мо
жем здесь развить, мы думаем, что эти малые семейные
группы сформировались после клана. Кроме того, если
говорить точно, они не составляют социальных сегмен
тов, потому что не являются политическими подразделе
ниями. Повсюду, где мы его встречаем, клан составляет
последнее подразделение такого рода. Следовательно,
даже если бы у пас не было других фактов, подтверждаю
щих существование орды,- а они имеются, и когда-ни
будь нам представится случай их предъявить,- сущестдов
ание клана, т. е. обществ, образованных объединением
орд, позволяет нам предположить, что вначале образова
лись простые общества, сводившиеся к орде в собствен
ном смысле. Последнюю мы считаем источником, из кото
рого произошли все социальные виды.

Понятие орды, или общества с единственным сегмен
том, независимо от того, считать его исторической реаль
ностью или научным постулатом, является точкой опоры,
необходимой для конструирования полной шкалы соци
альных типов. Мы сможем различать столько основных
типов, сколько существует для орды способов образовы
вать комбинации с другими ордами, что порождает новые
общества, и сколько существует способов комбинаций,
образуемых этими обществами между собой. Мы столк
немся прежде всего с агрегатами, образованными простым

477

повторением орд пли кляпов (если использовать их новое
наименование), при котором I; чаны lie объединены между
собой и не образуют промежуточных групп между группоп
в Целом, охватывающем их всех, и каждым из кла
нов. Они просто располагаются рядом, как индивиды в
орде, *примеры этих обществ, которые можно назвать
простыми полисегментарными, мы находим в некоторых
ирокезских и австралийских племенах. Арч, или кабильское
племя, носит тот же характер: это собрание кланов,
застыцнщх в форме деревень. Весьма вероятно, что было
время в истории, когда римская курил и афинская фрат
рия представляли собой общества этого рода. Над ними
располагаются общества, образованные соединением об
ществ предыдущего типа, т. е. просто соединенные полчсегмент
арные общества. Таков характер ирокезской кон
федерации, конфедерации кабпдьских племен; так же
было первоначально и с каждым из трех первобытных
племен, из объединения которых впоследствии родилось
римское государство. Далее мы встретим полисегментарные
общества, соединенные двойным образом. Они возни
кают из последовательного сочетания или слияния не
скольких просто соединенных полпсегментарпых обществ.
Таково античное государство, агрегат племен, которые
сами являются агрегатами курни, которые в свою очередь
разлагаются на Scutes, или кланы. Таково п германское
племя с его графствами, подразделяющимися на сотни,
которые, в свою очередь, имеют в качестве единицы клан,
ставший деревнеи.
Нам нет необходимости развивать далее эти замеча
ния, поскольку здесь не может идти речь о создании
классификации обществ. Это слишком сложная проблема,
чтобы рассматривать ее мимоходом; напротив, она пред
полагает целый ряд специальных и длительных исследо
ваний. Мы хотели лишь посредством нескольких приме
ров уточнить понятия п показать, как должен применять
ся методологический принцип. Предыдущее не следует
рассматривать как полную классификацию низших об
ществ. Здесь мы несколько упростили вещи для большей
ясности. С самом деле, мы предположили, что каждый
высший тип формировался повторением обществ одного и
того же типа, а именно типа, расположенного непосредст
венно под ним. По пет ничего невозможного в том, чтобы
общесчна различных видов, расположенные на разной
высоте генеалогического дерева социальных типов, объ
единялись, образуя новый вид. Мы знаем, по крайней

478

мере, один такой случай: это Римская империя, шшючяиш
ая к себя народы, самые разные но природе".
Но и когда эти типы будут построены, придется раз
личать и каждом из них многочисленные разновидности
согласно тому, сохраняют Jiff некоторую цидивидуальностг,
сегментарпыг оЛщества, ofipa3yjomlle общество бо
лее высокого типа. нлц же, наоборот, они растворяются в
общей массе. Н*опятпо, что социальные яв.чения изменя
ются не только в *зависимости от природы с(*ставных э*гементов,
по и в зависимости от способа их соединения;
они должны быть весьма различны в соответствии с тем,
сохраняет ли каждая из частных групп свой местный об
раз жизни пли же все они вовлечены в общую дадзнь, т. е.

в соответствии с большей или меньшей их концентраци
ей. Нуя1но будет, стало быть, исследовать, происходит ли
в данный момент полное слияние этих сегментов. Кго на
личие можно будет узнать по тому признаку, что эта
первоначальная организация общества не влияет больше
на его административную и политическую организацию.
С этой точки зрения античное государство явно отличает
ся от германских племен. У последних организация на
плановой основе сохранялась, хотя и в несколько размы
том виде, вплоть до конца их истории, тогда как в Риме
и в Афинах gentes и ts*T) очень рано перестали быт?,
политическими подразделениями, превратившись в част
ные группировки.
Внутри таким образом построенных ориентиров можно
вводить новые деления, согласно вторичным морфологи
ческим признакам. Однако по причинам, отмеченным
ниже, мы сомневаемся в возможности с пользой продол
жать общие деления, которые только что были указаны.
Более того, мы и не должны входить в эти детали. Нам
достаточно выдвинуть принцип классификации, который
может быть сформулирован так: следует начинать с клас
сификации обществ по степени сложности их состава,
беря в качестве основы совершенно простое общество с
единственным сегментом. Внутри этих классов необходи
мо выделять разновидности сог.гасно тому, происходит
или нет полное слияние исходных сегментов.
" Тем l'c ясно.', b'*llontho, boofime касгтоякке между nfimectbaькт,
являющимися составными частями, не может бытг, слитком
Молыдим; иначе меь:\у ними не сможет оПразоваться Нина наг
-моральная общность.
iyQ
Эти працила неявно от11счают nil ионное, который, lionмощно,
возник у читатели): дюжем ли мы говорить о
социальных видах ка?; о существуго*их, ПС установив
прямо их cymcctlloliahm.'? До1;а:5атслг,ство их суц*ествования
содерятится в camflit основе тельно что налощенного
метода.
В самом деле, мы видели, что общества суть лишь
радличпые комбинации одного п того те исходного обще
ства. Но один п тот же !).чемент не может сочетаться с са
мим собой, а обрадующисся отсюда соединения, в свою
очередь, мог)* сочетаться между собой точько ограничен
ным числом способов, особенно когда составляющие эле
менты малочисленны (так обстоит дело с соц1гальпым1т
сегментами). Стало быть, гамма возможных комбинаций
ограниченна, и бйльшая их часть, по крайней мере, долж
на повторяться. Таким образом, оказывается, что соци
альные виды существуют. Впрочем, возможно, что некото
рые из этих комбинаций возникают одни-единственный
раз. Это не мешает пм, однако, быть видами. В подобного
рода случаях мы скажем, что вид насчитывает только од
ного представителя "
Социальные виды существуют по той д?е причине, по
которой существуют виды в биологии. Последние в дей
ствительности возникают вследствие того, что организмы
представляют собой лишь разнообразные комбинации од
ной и той же анатомической единицы. Тем не менее,
с этой точки зрения между социальным и биологическим
мирами существует большая разница. У животных одна
особый фактор придает специфическим особенностям
стойкость, которой по обладают другие особенности; это
поколение. Первые, поскольку они являются общими для
всех предков, гораздо сильнее укоренены в организме.
Они, стало быть, нелегко поддаются воздействию индивиду*
альпых сред и сохраняются тождественными самим
себе, несмотря на разнообразие внешних обстоятельств.
Существует внутренняя сила, закрепляющая их вопреки
различным влияниям, идущим извне; это сила наследст
венных привычек. Вот почему они носят четко выражен
ный характер и могут быть точно определены. В социаль
ном мире эта внутренняя причина у названных признаков

" ПС тол летел ли примером Римемя империя, которая, поml*imflmy,
по имеет пиалогиО п истории?

480

отсутствует. Они не могут быть усилены поколением, по
тому что продолжительность их равна одному поколению.
Как правило, общества производные относятся не к тому
виду, что общества производящие, так как последние, со
четаясь между собой, порождают совершенно новые уст
ройства. Только колонизацию можно сравнить с рожде
нием посредством прорастания зародыша; к тому же, что
бы уподобление было точным, нужно, чтобы группа коло
нистов не смешивалась с каким-нибудь обществом друго
го вида или другой разновидности. Отличительные атри
буты вида, таким образом, не получают от наследствен
ности прироста силы, который бы позволял им противо
стоять индивидуальным изменениям. Они изменяются и
обретают новые оттенки до бесконечности под воздейст
вием обстоятельств. Поэтому когда хотят их постигнуть,
то, как только отбрасывают скрывающие их изменчивые
признаки, часто обнаруживают довольно неопределенный
остаток. Эта неопределенность, естественно, тем больше,
чем больше сложность признаков, так как чем вещь
сложнее, тем больше различных комбинаций могут обра
зовать ее составные части. Отсюда следует, что специфи
ческий тип в социологии не обнаруживает столь же чет
ких очертаний, как в биологии; его объединяют лишь са
мые общие и простые признаки "
" Работая над этой главой для первого издания настоящей
книги, мы не упомянули о методе классификации обществ по
состоянию их цивилизации. В то время еще не существовало клас
сификаций такого рода, предложенных признанными социологами,
за исключением, может быть, явно устаревшей классификации
Копта. С тех пор было сделано несколько попыток в этом направ
лении, в частности Фиркандтом (Die Kulturtypen der Мепschheit,
in Archiv. far Anthropologic. 1898), Сазерлендом (The Ori
gin and Growth of the Moral Instinct) и Штейнмецем (Classification
dcs types sociaux. in Аппсе Sociologique. Ill, p. 43-147). Тем но
менее мы не будем здесь обсуждать их, так как они не относятся к
проблеме, поставленной в этой главе. В них мы находим класси
фикации не социальных видов, но, что совершенно другое дело,
исторических фаз. Франция на протяжении своего исторического
развития прошла через весьма различные формы цивилизации:
вначале она была сельскохозяйственной страной, затем перешла
к ремесленной промышленности и мелкой торговле, далее - к ма
нуфактуре и, наконец, к крупной промышленности. Но невозмож
но при этом допустить, чтобы одна и та же коллективная индиви
дуальность могла сменить вид три-четыре раза. Вид должен опре
деляться более постоянными признаками. Состояние экономики,
технологии и т. д- явления слишком неустойчивые и сложные,
чтобы составить основу классификации. Весьма вероятно, что
одна и та же промышленная, научная или художественная циви
лизация может встретиться в обществах, основное строение ко16
9. дюркгейм jg*

Глава V

ПРАВИЛА, ОТНОСЯЩИЕСЯ К ОБЪЯСНЕНИЮ
СОЦИАЛЬНЫХ ФАКТОВ
Установление видов - это прежде всего средство группи
ровки фактов с целью облегчить их интерпретацию; со
циальная морфология есть путь к подлинно объясняю
щей части науки. Каков же метод этого объяснения?
Большинство социологов убеждены, что объяснили какието
явления, как только показали, чему они служат,
какую роль они играют. Рассуждают так, как если бы
они существовали именно для этой роли и не имели дру
гой определяющей причины, кроме ясного или смутного
ощущения услуг, которые они призваны оказать. Вот по
чему считают, что сказано все необходимое для их по
нимания, когда установлена реальность этих услуг и по
казано, какую социальную потребность они удовлетво
ряют. Так, Копт сводит всю прогрессивную силу челове
ческого рода к тому основному стремлению, "которое
прямо влечет человека к непрерывному и всестороннему
улучшению всякого своего положения" ', а Спенсер -
к потребности большего счастья. Именно в силу влияния
этого принципа он объясняет образование общества пре
имуществами, вытекающими из кооперации, установле
ние правительства - пользой, приносимой регулирова
нием военной кооперации ' преобразования, испытанные
семьей,- потребностью во все более полном примирении
интересов родителей, детей и общества.

Но этот метод смешивает два весьма различных во
проса. Показать, для чего полезен факт, не значит объ
яснить, ни как он возник, ни как он стал тем, что он
собой представляет. Применение, которое он себе нахоторых
весьма различно. Япония сможет заимствовать наши ис
кусство, промышленность, даже нашу политическую организа
цию; тем не менее она не перестанет принадлежать к иному со
циальному виду, нежели Франция и Германия. Добавим, что эти
попытки, хотя и сделаны видными социологами, дали расплывча
тые, спорные и малополезные результаты.
' Сони de philosophic positive, IV, р. 262.
' Sociologie, Ill, ЗЗе.

482

дат, 11редйолагает арисущие ему специфические свойст
ва, но не создает их. Потребность, испытываемая нами в
вещах, не может сделать их такими-то и такими-то; она
не может пав-печь их ни наДытня и придать им реальное
существование. Оно аависит от причин другого рода.
Ощущение их полезности вполне может побудить нас
привести в действие эти причины и получить вызывае
мые ими следствия, но не может породить эти следствия
из ничего. Это утверждение представляется очевидным,
пока речь идет о материальных или даже психологиче
ских явлениях. Оно бы не оспаривалось и в социологии,
если бы социальные факты вследствие их особой нематери
альности не казались нам ошибочно лишенными вся
кой внутренне присущей им реальности. Так как в них
видят только чисто мыслительные комбинации, то ка
жется, что они должны возникать сами собой, как толь
ко появилось понятие о них или, по крайней мере, пред
ставление об их полезности. Но поскольку каждый из
них есть сила, господствующая над нашей силой, по
скольку он обладает своей собственной сущностью, то,
для того чтобы придать ему бытие, недостаточно ни же
лания, ни воли.
Надо еще, чтобы были даны силы, способные поро
дить эту определенную силу, и сущности, способные по
родить эту особую сущность. Только при этом условии он
возможен. Чтобы оживить дух семьи там, где он ослаб
лен, недостаточно всеобщего понимания его преиму
ществ: нужно прямо заставить действовать причины, ко
торые только и способны порождать его. Чтобы придать
правительству необходимый ему авторитет, недостаточно
ощущать его потребность; нуящо обратиться к единст
венным источникам всякого авторитета, т. е. установить
традиции, дух общности и т. д. Для этого, в свою оче
редь, нужно подняться еще выше в цепи причин и след
ствий, пока не будет найдено место, где может результа
тивно вмешаться деятельность человека.
Хорошо демонстрирует двойственность этих категорий
исследований то, что факт может существовать, не служа
ничему, либо вследствие того, что никогда не был при
способлен ни к какой жизненной цели, либо вследствие
того, что, будучи некогда полезным, он утратил всякую
полезность, продолжая существовать только в силу при
вычки. В действительности в обществе имеется еще боль
ше пережитков, чем в организме. Бывают даже случаи,
когда обычаи или социальный институт изменяют функ
ции, не меняя при этом свою сущность. Правило is pater
est дает justae пирам declarant'* материально осталось
в нашем кодексе тем же, чем оно было в древнем рим
ском праве. Но в то время как тогда оно имело целью
защиту права собственности отца на детей, рожденных
законной женой, теперь оно защищает скорее права
детей. Клятва вначале была чем-то вроде судебного ис
пытания, а затем стала просто торжественной и величе
ственной формой свидетельских показаний. Религиозные
догматы христианства не изменялись на протяжении ве
ков, но роль, которую они играют в наших современных
обществах, уже не та, что в средние века. Таким же об
разом слова служат выражению новых понятий, хотя
структура их может не меняться. Впрочем, утверждение,
верное как для биологии, так и для социологии, состоит
в том, что орган независим от функции, т. е., оставаясь
тем же самым, он может служить различным целям.

Таким образом, причины, создающие его, не зависят от
целей, которым он служит.
Мы не хотим, впрочем, сказать, что стремления, по
требности, желания людей никогда активно не вмеши
ваются в процесс социальной эволюции. Напротив, они
несомненно могут ускорять или сдерживать развитие,
в зависимости от того, как они соотносятся с условиями,
от которых зависит факт. Но помимо того, что они никак
не могут сделать нечто из ничего, их вмешательство само
по себе, каковы бы ни были его последствия, может иметь
место только благодаря действующим причинам. Дейст
вительно, даже в этой ограниченной степени стремление
может участвовать в создании нового явления, только
если оно само является новым, независимо от того,
сформировалось оно из разнородных частей или вызва
но каким-то изменением предшествующего стремления.
В самом деле, если не постулировать истинно провиден
циальную предустановленную гармонию, то невозможно
допустить, чтобы с самого начала человек нес в себе в
потенциальном состоянии, но совершенно готовые про
будиться по зову обстоятельств все стремления, умест
ность которых должна была постоянно ощущаться в ходе
эволюции. Ведь стремление также есть вещь; оно не мо
жет, стало быть, ни создаваться, ни изменяться только
потому, что мы считаем его полезным. Это сила, имею
щая свою собственную природу; чтобы эта природа воз
никла или изменилась, недостаточно того, что мы найдем

484

в ней некую пользу. Для таких изменений нужно, чтобы
действовали причины, физически содержащие цх в себе.
Например, мы объяснили постоянный прогресс разде
ления общественного труда, показав, что оно необходимо
для того, чтобы человек мог поддерживать свое существо
вание в новых условиях, в которых он оказался в ходе
исторического развития. Таким образом, мы отвели
стремлению, довольно неточно называемому инстинктом
самосохранения, важную роль в нашем объяснении. Но
одно это стремление не могло бы объяснить даже самую
рудиментарную специализацию. Оно не может ничего,
если условия, от которых зависит это явление, уже не
реализованы, т. е. если индивидуальные различия доста
точно не увеличились вследствие прогрессирующей не
определенности общего сознания и влияния наследствен
ных различий " Но разделение труда уже должно было
начать существовать, чтобы его полезность была замече
на, а потребность в нем - ощутима. И только развитие
индивидуальных различий, заключая в себе большее
разнообразие вкусов и склонностей, с необходимостью
должно было произвести этот первый результат. Но,
кроме того, инстинкт самосохранения не сам по себе и
не без причины явился, чтобы оплодотворить этот первый
зародыш специализации. Если он направился и направил
нас на этот новый путь, то прежде всего потому, что
путь, которым он следовал и заставлял следовать нас
ранее, оказался как бы закрыт, поскольку более интен
сивная борьба, вызванная ббльшим уплотнением обществ,
сделала все более трудным выживание индивидов, про
должавших посвящать себя общим занятиям. Таким обра
зом, он вынужден был изменить направление. С другой
стороны, если он обратился и обратил преимущественно
нашу деятельность в направлении все большего и по
стоянного развития разделения труда, то потому также,
что это был путь наименьшего сопротивления. Другими
возможными путями были эмиграция, самоубийство,
преступление. Но в среднем числе случаев наши связи
со своей страной, с жизнью, симпатия, которую мы ис
пытываем к себе подобным,- это чувства более сильные
и устойчивые, чем привычки, птотивостоящие нашей
более узкой специализации. Именно последние неизбеж
но должны были уступить постоянно растущему натиску.
Таким образом, не отказываясь отвести человеческим по'
О разделении общественного труда. Кн. 1, 11, гл. III, IV.

485

гребностям ойределенное место 6 социологических объясл*яня*,
мы в то же время даже частично не возвращаем
ся к финализму. Потребности могут оказывать влияние
на социальную эволюцию только при условии, что они
сами эволюционируют, а испытываемые ими изменения
могут объясняться только такими причинами, в которых
пет никакого целеполагапия.
Но сама практическая область социальных фактов
еще более убедительна, чем предыдущие соображения.
Там, где царит финализм, царит также, более или менее
повсеместно, случайность, так как не существует целей
п тем более средств, которые с необходимостью навязы
ваются всем людям, даже когда они предположительно
находятся в одинаковых обстоятельствах. Находясь в
одной и тон же среде, каждый индивид согласно своему
праву адаптируется к ней своим способом, который он
предпочитает любому другому. Один будет стремиться
изменить ее, чтобы она гармонировала с его потребностя
ми; другой предпочтет измениться сам и умерить свои
желания, а сколько различных путен может вести, и дей
ствительно ведет, к одной и той же цели! Стало быть,
если бы историческое развитие действительно осуществ
лялось для достижения ясно или смутно ощущаемых
целей, социальные факты должны были бы представлять
собой совершенно бесконечное разнообразие и всякое
сравнение оказывалось бы почти невозможным. Но истин
но обратное. Несомненно, внешние события, ткань кото
рых составляет поверхностную часть социальной жизни,
различны у разных народов. Но это подобно тому, как
у каждого индивида существует своя история, хотя осно
вы физической и моральной организации одинаковы у
всех. В действительности, когда хоть немного соприка
саешься с социальными явлениями, наоборот, поражаешь
ся удивительной регулярности, с которой они воспроизво
дятся в одинаковых обстоятельствах. Даже самые мелкие
и с виду глупые обычаи повторяются с удивительным
единообразием. Такая с виду чисто символическая брач
ная Церемония, как похищение невесты, непременно
встречается повсюду, где существует определенный тип
семьи, связанный в свою очередь с целой политической
организацией. Самые диковинные обычаи, такие, как кув
ада, левират, экзогамия и т. д., наблюдаются у самых
разных народов и симптоматичны для определенного со
стояния общества. Право наследования появляется на
определенном историческом этапе, и по более или менее

486

значительным его ограничевиям можно сказать, с каким
моментом социальной эволюции мы имеем дело. Число
примеров легко было бы умножить. Но этот всеобщий
характер коллективных форм был бы необъясним, если
бы цели, выдвигаемые в качестве причин, имели в социо.тогии
приписываемое им преобладающее значение.
Следовательно, е процессе объяснения социального
явления нужно отдельно исследовать порождающую его
реальную причину и выполняемую им функцию. Мы
предпочитаем пользоваться словом "функция", а по
"цель" или "намерение" именно потому, что социальные
явления обычно не существуют для достижения полез
ных результатов, к которым они приводят. Нужно опре
делить, имеется ли соответствие между рассматриваемым
фактом и общими потребностями социального организма,
в чем состоит это соответствие, не заботясь о том, чтобы
узнать, преднамеренно оно возникло или нет. Все вопросы,
связанные с намерениями, слишком субъективны, чтобы
можно было рассматривать их научно.
Эти два разряда проблем не только следует развести,
по в целом первый надлежит рассматривать до второго.
Такой порядок соответствует действительному порядку
фактов. Естественно искать причину явления до того, как
пытаться определить его следствия. Этот метод тем более
логичен, что решение первого вопроса часто может по
мочь в решении второго. Действительно, тесная связь, со
единяющая причину и следствие, носит взаимный ха
рактер, который недостаточно осознан. Разумеется, след
ствие не может существовать без своей причины, но по
следняя, в свою очередь, нуждается в своем следствии.

Именно в ней оно черпает свою энергию, но и возвращает
ее при случае, а потому не может исчезнуть, чтобы это
не отразилось на причине '. Например, социальная реак
ция, составляющая наказание, вызывается интенсивностью
коллективных чувств, оскорбляемых преступлением. Но.
с другой стороны, она выполняет полезную функцию под
держания этих чувств в той же степени интенсивности,
так как опп бы постоянно ослаблялись, если бы за пере
несенные ими оскорбления не было наказания '' Точно
* Мы не хотели бн касаться общих философских вопросов,
которые были бы здесь неуместны. Заметим, однако, что лучгпее
изучение взаимосвязи причины и следствия могло бы создать
средство примирения научного механизма в Не-леполаганием, ко
торое заключает в себе существование и особенно сохранение
жизни.

487

так же, по мере того как социальная среда становится
более сложной и подвижной, традиции, сложившиеся ве
рования расшатываются, принимают более неопределен
ную и гибкую форму, а мыслительные способности разви
ваются; по эти же способности необходимы обществам и
индивидам для адаптации к более подвижной и сложной
среде ' По мере того как люди обязуются трудиться
более интенсивно, результаты этого труда становятся
более значительными и лучшего качества; но эти же
более обильные и лучшие результаты необходимы для
возмещения затрат, вызываемых более интенсивным тру
дом *. Таким образом, причина социальных явлений от
нюдь не состоит в сознательном предвосхищении функ
ции, которую они призваны выполнять; наоборот, эта
функция состоит, по крайней мере во многих случаях,
в поддержании ранее существовавшей причины, из кото
рой они проистекают. Мы, стало быть, легче найдем пер
вую, если вторая уже известна.
Но если к определению функции и не следует при
ступать вначале, то все же оно необходимо, чтобы объяс
нение явления было полным. В самом деле, хотя полез
ность факта не порождает его, он, как правило, должен
быть полезным, чтобы иметь возможность сохраниться.
Ведь достаточно того, что он ничему не служит, чтобы
быть вредным уже этим, поскольку в таком случае он
вызывает расходы, не принося никаких доходов. Если бы
большая часть социальных явлений носила такой парази
тарный характер, то бюджет организма испытывал бы де
фицит и социальная жизнь была бы невозможна. Следо
вательно, чтобы дать о ней удовлетворительное представ
ление, необходимо показать, как отражаемые в нем
явления сотрудничают между собой, обеспечивая гармо
нию общества с самим собой и с внешним миром. Не
сомненно, ходячая формула, согласно которой жизнь есть
соответствие между средой внутренней и средой внеш
ней, лишь приблизительна. Однако в целом она верна,
н следовательно, чтобы объяснить факт витальпого по
рядка, недостаточно показать причину, от которой он
лавпсит, ио нужно еще, по крайней мере н большин
стве случаев, найти его долю в установлении общей гар
монии.
* О разделении общественного труда. Кн. 1; 1Г, гл. 11, и в
частности с. Я8 и cni-'il.
" Там me, с. М-54.
' 'Гам же, с. 25* и след.

488

Разделив указанные два вопроса, нужно определить ме
тод, которым они должны решаться.
Метод объяснения, обычно применяемый социологами,
является не только финалистским, но и психологическим.
*Til две тенденции связаны между собой. В самом деле,
если общество есть лишь система средств, установленная
людьми для достижения определенных целей, то эти цели
могут быть только индивидуальными, так лак до общест
ва могли существовать только индивиды. От индивида,
стало быть, исходят идеи и потребности, определившие
формирование общества, а если от него все идет, то им
непременно все должно и объясняться. К тому же в об
ществе нет ничего, кроме отдельных сознаний; стало
быть, именно в последних находится источник всей со
циальной эволюции. Вследствие этого социологические
законы могут быть лишь королларием более общих зако
нов психологии. Конечное объяснение коллективной жиз
ни будет состоять в том, чтобы показать, как она выте
кает из человеческой природы в целом, либо прямо
и без предварительного наблюдения выводя ее из этой
природы, либо связывая ее с ней же после наблюде
ния.

Приведенные выражения почти буквально совпадают
с теми, которыми пользуется Оггост Копт для характери
стики своего метода. "Поскольку,- говорит он,- социаль
ное явление, рассматриваемое в целом, есть, в сущности,
лишь простое развитие человечества, возникшее без вся
кого участия каких-нибудь способностей, таким образом,
как я установил выше, все действительные склонности,
которые социологическое наблюдение сможет последова
тельно обнаруживать, должны будут, следовательно, быть
найдены, по крайней мере в зародыше, в том основном
типе, который биология заранее построила для социоло
гии" " Дело в том, что, с его точки зрения, доминирую
щий факт социальной жизни - это прогресс; в то же
время прогресс зависит от исключительно психологическо
го фактора, а именно стремления, влекущего человека ко
все большему развитию своей природы. Социальные фак
торы настолько непосредственно вытекают из человече
ской природы, что применительно к первоначальным фа
зам истории их можно прямо выводить из нее, не прибе'
Cours de philosophie positive. IV, р. 333.

489

гая к наблюдению". Правда, по признанию Копта, невоз
можно применить этот дедуктивный метод к более про
грессивным периодам эволюции. Но невозможность
эта - чисто практическая. Она связана с тем, что рас
стояние между пунктом отправления и пунктом прибы
тия становится слишком значительным, чтобы человече
ский ум, взявшись преодолеть его без проводника, не
рисковал бы заблудиться ' . Но связь между основными
законами человеческой природы и конечными результата
ми дрогресса не остается чисто аналитической. Самые
сложные формы цивилизации происходят только от раз
витой психической жизни. Поэтому даже тогда, когда
психологические теории недостаточны в качестве предпо
сылок социологического вывода, они являются единствен
ным пробным камнем, позволяющим проверять обосно
ванность индуктивно установленных положений. "Любой
закон социальной преемственности,- говорит Конт,-
определяемый даже самым авторитетным образом, посред
ством исторического метода, в конечном счете должен
быть признан только после того, как он будет рациональ
но увязан - прямо или косвенно, но всегда неоспори
мо - с позитивной теорией человеческой природы" "
Последнее слово, таким образом, по-прежнему останется
за психологией.
Таков же и метод Спенсера. В самом деле, по его
мнению, двумя первичными факторами социальных явле
ний являются космическая среда и физико-нравственная
конституция индивида " Но первый фактор может
влиять на общество лишь через посредство второго, кото
рый оказывается, таким образом, основным двигателем
социальной эволюции. Общество возникает лишь для
того, чтобы позволить индивиду реализовать свою приро
ду, и все изменения, через которые оно прошло, не имеют
другой цели, как сделать эту реализацию более легкой и
полной. В силу этого принципа, прежде чем приняться за
исследование социальной организации. Спенсер счел нуж
ным посвятить почти весь первый том своих "Принципов
социологил" изучению физической, эмоциональной и ин
теллектуальной сторон жизни первобытного человека.
"Наука социология,-говорит он,- отправляется от соч
lbid., р. 345.
ч' НМЛ.. р. 346.
ч Tbid., р. 335.
" Principes de sociologie, I, р. 14.

490

циальных единиц, подчиненных рассмотренным нами фи
зическим, эмоциональным и интеллектуальным условиям
п находящихся во власти некоторых радо добытых идей
п соответствующих им чувств" " И в двух таких чувст
вах - в страхе перед живыми и в страхе перед мертвы
ми - он обнаруживает происхождение политической и
религиозной власти " Правда, он допускает, что обще
ство, когда оно уже сформировалось, воздействует на
индивидов " Но отсюда не следует, что оп признает за
обществом возможность произвести хотя бы самый незна
чительный социальный факт; с этой точки зрения оно
может быть действенной причиной лишь через посредство
изменений, вызываемых им у индивида. Следовательно,
все всегда вытекает из свойств человеческой природы,
исходных или производных. Кроме того, действие, оказы
ваемое социальным организмом на своих членов, не мо
жет иметь в себе ничего специфического, потому что по
литические цели сами по себе ничто и являются лишь
простым обобщенным выражением целей индивидуаль
ных " Оно может быть, следовательно, лишь чем-то
вроде возврата частной деятельности к самой себе. Осо
бенно неясно, в чем оно может состоять в промышленных
обществах, цель которых - как раз предоставить индиви
да самому себе и его естественным побуждениям, осво
бождая его от всякого социального принуждения.

Этот принцип лежит в основе не только больших док
трин, относящихся к общей социологии, но проникает
также во многие частные теории. Так, семейную органи
зацию обыкновенно объясняют чувствами родителей к де
тям и детей к родителям; институт брака - преимущест
вами, которые он предоставляет супругам н их потомству;
наказание - гневом, вызываемым у индивида всяким
серьезным нарушением его интересов. Вся экономическая
жизнь так, как ее понимают и объясняют экономисты,
особенно представители ортодоксальной школы, в конеч
ном счете держится на чисто индивидуальном факторе,
" lbid., р. 583.
'4 lbid., р. 582.
'* lbid., р. 18.
" "Общество существует для выгоды своих членов, члены же
не существуют для выгоды общества... права политического тела
ничто сами по себе: они становятся чем-нибудь лишь тогда, ког
да воплощают права индивидов, его составляющих" (lhid., 11,
р. 20).

491

на желании богатства. А если речь идет о морали? Из
обязанностей индивида по отношению к самому себе де
лают основу этики. Что касается религии, то в ней ви
дят продукт впечатлений, производимых на человека ве
ликими силами природы или некоторыми выдающимися
личностями, и т. д. и т. д.
Но такой метод не может быть применен к социологи
ческим явлениям без искажения их. Для того чтобы убе
диться в этом, достаточно обратиться к данному нами их
определению. Так как их существенный признак заклю
чается в способности оказывать извне давление на инди
видуальные сознания, то, значит, они не вытекают из по
следних, и с6циология поэтому не есть королларий психо
логии. Эта принудительная сила свидетельствует, что они
имеют природу, отличную от нашей, потому что прони
кают в нас, применяя силу или, по крайней мере, ока
зывая на пас более или менее чувствительное давление.
Если бы социальная жизнь была лишь продолжением ин
дивидуального бытия, то она не так возвращалась бы к
своему источнику и не завладевала бы им столь бурно.
Если власть, перед которой склоняется индивид, когда он
действует, чувствует или мыслит социально, так господ
ствует над ним, то это значит, что она - продукт сил,
которые превосходят его и которые он не может объяс
нить. Это внешнее давление, испытываемое им, исходит
не от него; следовательно, его невозможно объяснить тем,
что происходит в нем. Правда, мы способны принудить
себя сами; мы можем сдержать свои стремления, привыч
ки, даже инстинкты и остановить их развитие, наложив
на них запрет. Но такие запреты не следует смешивать с
движениями, составляющими социальное принуждение.
Первые центробежны, вторые центростремительны. Одни
вырабатываются в индивидуальном сознании и стремятся
затем выразиться вовне, другие же, наоборот, вначале
находятся вне индивида, а затем извне стремятся сфор
мировать его по своему образу. Если угодно, запрет есть
то средство, которым социальное принуждение произво
дит свои психические действия, но он не есть само это
принуждение.
Если же оставить в стороне индивида, останется лишь
общество; стало быть, объяснения социальной жизни
нужно искать в природе самого общества. Действительно,
поскольку оно бесконечно превосходит индивида как во
времени, так п в пространстве, оно в состоянии навязать
ему образы действий и мыслей, освященные его автори492
тетом. Это давление, являющееся отличительным призна
ком социальных фактов, есть давление всех на каждого.

Но могут сказать, что так как единственными элемен
тами, из которых состоит общество, являются индивиды,
то первоисточник социологических явлений может быть
только психологическим. Рассуждая таким образом, мож
но так же легко доказать, что биологические явления ана
литически объясняются явлениями неорганическими. Дей
ствительно, вполне достоверно, что в живой клетке име
ются молекулы лишь неодушевленной материи. Только
они в ней ассоциированы, и эта ассоциация и служит
причиной новых явлении, характеризующих жизнь, яв
лений, даже зародыши которых невозможно найти ни в
одном из ассоциированных элементов. Это потому, что
целое не тождественно сумме своих частей, оно является
чем-то иным и обладает свойствами, отличными от свойств
составляющих его элементов. Ассоциация не есть, как
думали прежде, явление само по себе бесплодное, лишь
внешним образом связующее уже сложившиеся факты и
свойства. Не является ли она, наоборот, источником всех
новшеств, последовательно возникавших в ходе общей
эволюции? Какое же различие, если не различие в ассо
циации, существует между низшими организмами и ос
тальными, между живым организмом и простой пласти
дой, между последней и неорганическими молекулами, ее
составляющими? Все эти существа в конечном счете раз
лагаются на элементы одной и той же природы; по эти
элементы в одном случае рядоположепы, в другом ассо
циированы; в одном ассоциированы одним способом,
в другом - другим. Мы вправе даже спросить себя:
не проникает ли этот закон п в минеральное царство
и не отсюда ли происходят различия неорганических
тел?
В силу этого принципа общество - не простая сумма
индивидов, по система, образованная их ассоциацией и
представляющая собой реальность slli generis, наделен
ную своими особыми свойствами. Конечно, коллективная
жизнь предполагает существование индивидуальных соз
наний, по этого необходимого условия недостаточно. Нуж
но еще, чтобы эти сознания были ассоциированы, ском
бинированы, причем скомбинированы определенным обра
зом. Именно из этой комбинации проистекает социальная
жизнь, а потому эта комбинация и объясняет ее. Спла
чиваясь друг с другом, взаимно дополняя и проникая
друг в друга, индивидуальные души дают начало новому

493

существу, если угодно психическому, но представляюще
му психическую индивидуальность иного рода "
Следовательно, в природе этой индивидуальности, а не
в природе составляющих ее единиц нужно искать бли
жайшие и определяющие причины возникающих в ней
фактов. Группа думает, чувствует, действует совершенно
иначе, чем это сделали бы ее члены, если бы они были
разъединены. Если же отталкиваться от последних, то
невозможно понять ничего в том, что происходит в груп
пе. Одним словом, между психологией и социологией то
же различие, что и между биологией н науками физикохимическими.
Поэтому всякий раз, когда социальное яв
ление прямо объясняется психическим явлением, можнобыть
уверенным, что объяснение ложно.
Быть может, нам возразят: если общество уже сло
жившееся и является действительно ближайшей причи
ной социальных явлений, то причины, приведшие к обра
зованию этого общества, носят психологический характер.
В данном случае согласны с тем, что, когда индивиды
ассоциированы, их ассоциация может породить новую
жизнь, но утверждают, что сама ассоциация может воз
никнуть лишь по причинам, коренящимся в индивиде.
Но в действительности, как бы далеко мы ни загляды
вали в глубь истории, факт ассоциации окажется наибо
лее обязательным из всех, так как он источник всех дру
гих обязательств. Сразу после своего рождения я обяза
тельно оказываюсь связанным с определенным народом.

Говорят, что впоследствии, сделавшись взрослым, я даю
согласие на это обязательство уже тем, что продолжаю
жить в моей стране. Но какое это имеет значение? Дан
ное согласие не лишает его повелительного характера.
Принятое и охотно переносимое давление все-таки оста
ется давлением. Впрочем, что может означать это согла"
Вот в каком смысле и по каким причинам можно и должно
говорить о коллективном сознании, отличном от индивидуальных
сознаний. Чтобы обосновать это различие, нет надобности гипо
стазировать первое; оно есть нечто особое н должно обозначаться
специальным термином просто потому, что его состояния
специфичны и отличаются от состояний, характерных для от
дельных сознаний. Эта их специфичность возникает оттого, что
они образованы не из тех же элементов. Одни в действительно
сти возникают из природы психика-органического существа, взя
того отдельно, другие - из комбинации множества существ этого
рода. Результаты не могут, следовательно, не различаться, так
как составные части столь различны. Впрочем, наше определение
социального факта лишь иначе обозначает эту демаркационную
линию.

494

сне? Во-первых, оно вынуждено, так как в огромнейшем
Лольшинствс случаев нам материально и нравственно не
возможно отделаться от нашей национальности; такая
перемена обычно считается даже отступничеством. Затем,
оно не может касаться прошлого, на которое мы не могли
согласиться и которое, однако, определило настоящее; я
не желал того воспитания, которое получил, оно же бо
лее всякой другой причины прикрепляет меня к родной
почве. Наконец, это согласие не может иметь нравствен
ной ценности для будущего в той мере, в какой послед
нее неизвестно. Я не знаю даже всех тех обязанностей,
которые могут быть когда-нибудь возложены на меня как
на гражданина; как же могу я заранее согласиться на
них? Источник же всего обязательного, как мы это дока
зали, находится вне индивида. Таким образом, пока мы
не выходим за пределы истории, факт ассоциации имеет
тот же характер, что и остальные, и вследствие этого
объясняется таким же образом. С другой стороны, так как
все общества непосредственно и без перерывов произош
ли от других обществ, то можно быть уверенным, что в
течение всей социальной эволюции пе было ни одного
момента, когда индивидам приходилось бы решать, всту
пить ли им в общество и в какое именно общество. Для
того чтобы можно было поставить вопрос подобным обра
зом, нужно было бы взойти к первичным истокам всякого
общества. Но неизбежно сомнительные решения подобных
проблем ни в каком случае не могут поколебать тот ме
тод, которому нужно следовать при рассмотрении истори
ческих фактов. Нам, следовательно, нет надобности оста
навливаться на них.
Но если бы из предыдущего вывели заключение, что
социология, по нашему мнению, должна или может оста
вить в стороне человека и его способности, то это было
бы глубоко ошибочным пониманием нашей мысли. Наобо
рот, ясно, что общие свойства человеческой природы уча
ствуют в работе, в результате которой возникает соци
альная жизнь. Только не они порождают ее и не они
придают ей ее особую форму; они лишь делают ее воз
можной. Исходными причинами коллективных представ
лений, эмоций, стремлений являются не состояния созна
ния индивидов, а условия, в которых находится социаль
ное тело в целом. Конечно, они могут реализоваться лишь
при условии, что индивидуальные свойства не противят
ся этому; но последние являются лишь бесформенным
веществом, которое социальный фактор определяет и

495

преобразует. Их вклад состоит исключительно в создании
весьма общих состояний, расплывчатых и пластичных
предрасположений, которые сами по себе, без помощи по
стороннего фактора, не могли бы принять определенных
п сложных форм, присущих социальным явлениям.

Какая пропасть, например, существует между чувст
вами, испытываемыми человеком перед силами, более вы
сокими, чем его собственная, и религиозным институтом
с его верованиями, с его столь многочисленными и слож
ными обрядами, с его материальной и нравственной орга
низацией; между психическими условиями симпатии, ис
пытываемой двумя единокровными существами друг к
другу " и совокупностью юридических и нравственных
правил, определяющих структуру семьи, отношения лю
дей между собой, с вещами и т. д.! Мы видели, что, даже
когда общество сводится к неорганизованной толпе, кол
лективные чувства, возникающие в ней, могут не только
не походить, но и быть противоположными в среднем ин
дивидуальным чувствам. Насколько же больше должно
быть различие, когда индивид испытывает давление по
стоянно существующего общества, где к действию совре
менников присоединяется действие предыдущих поколе
ний и традиций! Чисто психологическое объяснение со
циальных фактов, следовательно, неизбежно упустит из
виду все то, что в них есть специфического, т. е. соци
ального.
Несостоятельность этого метода была скрыта от глаз
стольких социологов потому, что, принимая следствие за
причину, они очень часто считали определяющими усло
виями социальных явлений относительно определенные,
специфические психические состояния, которые в дейст
вительности являются их следствием. Так, считали врож
денными человеку некое религиозное чувство, некоторый
минимум половой ревности, детской или родительской
любви и т. д. и ими хотели объяснить религию, брак,
семью. Но история показывает, что эти наклонности вов
се не неизменно присущи человеческой природе, но или
совсем отсутствуют в известных социальных обстоятель
ствах, или так видоизменяются от одного общества к дру
гому, что остаток, который получается по исключении
всех этих различий и который один только и может рас
сматриваться как имеющий чисто психологическое про"
Настолько, что она существует до всякой социальной жиз
ни. См.: Espinas. Societes animales, р. 474.

496

похождение, сводится к чему-то неопределенному и схе
матическому, оставляющему на огромном расстоянии
факты, нуждающиеся в объяснении. Дело в том, что эти
чувства вытекают из коллективной организации, а не слу
жат ее основанием. Никоим образом не доказано даже,
что стремление к социальности изначально является при
рожденным инстинктом человечества. Гораздо естествен
нее видеть в нем постепенно выработавшийся в нас про
дукт социальной жизни, так как установлено наблюдени
ем, что животные склонны к социальности или нет в
зависимости от того, вынуждаются ли они к ней условия
ми обитаемой ими местности. И нужно добавить, что да
же между этими более определенными склонностями и
социальной реальностью остается еще довольно значи
тельное расстояние.
Существует, впрочем, средство почти совершенно изо
лировать психологический фактор, для того чтобы можно
было уточнить пространство его действия; для этого надо
выяснить, каким образом соотносится с социальной эво
люцией раса. Действительно, этнические свойства при
надлежат к разряду психоорганических. Следовательно,
с их изменением должна изменяться и социальная жизнь,
если только психологические явления оказывают на об
щество причинное воздействие, которое им приписывают.
Но мы не знаем ни одного социального явления, которое
бы находилось в безусловной зависимости от свойств
расы. Конечно, мы не можем приписывать этому утверж
дению силу закона; но мы можем, по крайней мере, ут
верждать его как постоянный факт нашей практической
жизни. Самые разнообразные формы организации встре
чаются в обществах одной и той же расы, и в то же вре
мя наблюдаются поразительные сходства между общест
вами разных рас. Гражданская община существовала у
финикийцев так же, как у римлян и греков, и находится
в процессе образования у кабилов. Патриархальная семья
была почти так же развита у евреев, как и у индусов,
но она не встречается у славян, которые между тем при
надлежат к арийской расе. Зато семейный тип, встречае
мый у них, существует также и у арабов. Материнская
семья и клан встречаются повсюду. Подробности судопро
изводства, брачных обрядов - одни и те же у народов,
самых несходных с этнической точки зрения. Если это
так, то, значит, вклад психического элемента носит слиш
ком общий характер, для того чтобы предопределять ход
социальных явлений. Так как он не содержит в себе оп497

ределенную социальную форму, отличную от другой, то,
ацачит, он не может объяснить ни одной. Существует,
правда, известная группа фактов, которые принято при
писывать влиянию расы. Таким образом объясняют, в ча
стности, почему развитие искусств и наук в Афинах было
значительным и быстрым, а в Риме медленным и слабым.
Но это классическое истолкование фактов никогда не
было методически доказано. Весь его авторитет основан,
по-видимому, только на традиции. Не было даже попытки
выяснить возможность социологического объяснения, а мы
убеждены, что последнее оказалось бы в данном случае
успешным. В общем, когда так поспешно связывают ху
дожественный характер афинской цивилизации с прирож
денными эстетическими дарованиями, то поступают при
мерно так же, как в средние века, когда объясняли
огонь флогистоном, а действие опиума - его снотворной
силой.
Наконец, если предположить, что источник социаль
ной эволюции действительно лежит в психической консти
туции человека, то непонятно, как могла бы возникнуть
эта эволюция. Тогда пришлось бы допустить, что двига
телем ее является какая-то пружина, таящаяся внутри
человеческой природы. Но что это за пружина? Не тот
ли род инстинкта, о котором говорит Копт и который по
буждает человека все более реализовывать свою приро
ду? Но признать это - значило бы ответить вопросом
на вопрос и объяснить прогресс врожденным стремлени
ем к прогрессу, настоящей метафизической сущностью,
ничем, притом, не доказанной, так как разные виды жи
вотных, даже наиболее развитые, не испытывают никакой
потребности прогрессировать, и даже среди человеческих
обществ много таких, которым бесконечно долго нравит
ся оставаться неподвижными. Или, как это думает Спен
сер, такой пружиной является потребность наибольшего
счастья, которая все полнее удовлетворяется более слож
ными формами цивилизации? Тогда следовало бы дока
зать, что счастье возрастает вместе с цивилизацией, а мы
показали уже в другом месте все трудности, связанные
с этой гипотезой " Но более того, если даже принять
один из этих постулатов, то историческое развитие не
станет от этого понятнее, так как подобное объяснение
было бы чисто финалистским, а мы указали уже выше,
что социальные факты, как и все естественные явления,
" De 1а division du travail social, I, 11, ell. I.

498

не о*яспяются, если показано, что они служат какой-то
цели. Наглядно доказать, что все более совершенные со
циальные организации, преемственно сменявшие друг
друга в истории, имели своим следствием все более пол
ное удовлетворение тех или иных основных наших склон
ностей, отнюдь не значит объяснить, как они возникли.
Тот факт, что они были полезны, ничего не говорит нам
о том, что породило их. Если бы даже мы уяснили себе,
каким образом мы дошли до представ.тения о пих, каким
образом заранее составили себе как бы план тога, как
они окажут нам те услуги, на которые мы рассчитыва
ли,- а это трудная задача,- то все-таки те желания,
объектом которых они тогда являлись бы, не были бы в
силах вызвать их из небытия. Одним словом, даже допу
ская, что они служат средствами, необходимыми для до
стижения намеченной цели, мы оставляем открытым во
прос: как, т. е. из чего и посредством чего, образовались
эти средства?
Мы пришли, таким образом, к следующему правилу:
*пределяющую причину данного социального факта сле
дует искать среди предшествующих социальных фактов,
а не в состояниях индивидуального сознания. С другой
стороны, вполне ясно, что все предыдущее относится как
к определению функции, так и к определению причины.
Функция социального факта может быть только социаль
ной, т. е. она заключается в создании социально полез
ных результатов. Конечно, может случиться, и действи
тельно случается, что отраженным путем он служит так
же и индивиду. Но этот счастливый результат не есть
его непосредственное основание. Мы можем, следователь
но, дополнить предыдущее положение следующим обра
зом: функцию социального факта следует всегда искать
в его отношении к какой-нибудь социальной цели.

Вследствие того, что социологи часто не признавали
это правило и рассматривали социальные явления с чи
сто психологической точки зрения, их теории кажутся
многим слишком туманными, шаткими н далекими от осо
бой природы явлений, которые опп хотят объяснить. Ис
торик, особенно близко знакомый с социальной реально
стью, не может остро не ощущать, насколько неспособны
эти слишком общие толкования соединиться с фактами;
отсюда, несомненно, происходит отчасти то недоверие,
которое история часто выказывала по отношению к со
циологии. Это, конечно, не значит, что изучение психиче
ских фактов не нуя1но социологу. Если коллективная

499

жизнь и не вытекает из жизни индивидуальной, то все
же они тесно между собою связаны. Если вторая и не
может объяснить первую, то она может, по крайней ме
ре, облегчить ее объяснение. Во-первых, как мы показа
ли, бесспорно, что социальные факты являются результа
тами особой обработки фактов психических. Но кроме
того, сама эта обработка отчасти аналогична той, которая
происходит во всяком индивидуальном сознании и посте
пенно все более преобразует составляющие его первичные
элементы (ощущения, рефлексы, инстинкты). Не без ос
нования можно было сказать о "я", что оно само есть
общество, так же как и организм, хотя и иного рода, и
давно уже психологи отметили всю важность фактора
ассоциации для объяснения жизни духа. Знание психо
логии еще больше, чем знание биологии, составляет
необходимую пропедевтику для социолога. Но оно будет
полезно ему лишь в том случае, если он, овладев им, ос
вободится от его влияния и выйдет за пределы данных
психологии, дополняя их специфическим социологическим
знанием. Нужно, чтобы он отказался делать из психоло
гии в некотором роде центр своих операций, пункт, из
которого должны исходить и к которому должны возвра
щаться его отдельные вторжения в мир социальных яв
лений. Нужно, чтобы он проник в сокровенную глубь
социальных фактов, наблюдал их прямо и без посредни
ков, обращаясь к пауке об индивиде лишь за общей под
готовкой, а в случае нужды и за полезными мыслями "'.
"'' Психические явления могут иметь социальные последст
вия лишь тогда, когда они так тесно связаны с социальными яцлениями,
что действия тех и других по необходимости сливаются.
Такое явление имеет место в случаях некоторых социопсихических
фактов. Так, чиновник есть социальная сила, но в то же
время он и индивид. Отсюда следует, что он может воспользовать
ся той социальной энергией, которой обладает, в направлении,
подсказываемом его индивидуальной природой, и таким образом
может оказать влияние на состояние общества. Это случается с
государственными людьми, и чаще всего с людьми гениальными.
Последние, если даже они и не занимают общественной должно
сти, получают от направленных на них коллективных чувств ав
торитет,, который также является социальной силой и может быть
в известной мере поставлен на службу личным идеям. Но эти
факты обязаны своим происхождением индивидуальным случаям
и потому не могут влиять на основные признаки социального вида,
являющегося единственным объектом науки. Следовательно, это
ограничение вышеизложенного принципа не имеет большого зна
чения для социологии.
Ill
Поскольку факты социальной морфологии носят тот же
характер, что и факты физиологические, то их следует
объяснять согласно тому же правилу, которое мы сейчас
сформулировали. Однако из предыдущего следует, что им
принадлежит преобладающая роль в коллективной жизни,
а следовательно, и в социологических объяснениях.
Действительно, если сам факт ассоциации, как мы это
указывали выше, составляет определяющее условие со
циальных явлений, то последние должны изменяться
вместе с формами этой ассоциации, т. е. согласно спосо
бам группировки составных частей общества. А так как,
с другой стороны, определенное целое, образуемое от со
единения разнородных элементов, входящих в состав об
щества, создает внутреннюю среду последнего, точно так
же, как совокупность анатомических элементов, извест
ным образом соединенных н размещенных в пространст
ве, составляет внутреннюю среду организмов, то можно
сказать: исходное начало всякого, более или менее важ
ного социального процесса следует искать в устройстве
внутренней социальной среды.

Можно даже пойти еще далее. В действительности
элементы, составляющие эту среду, двоякого рода: вещи
и люди. В число вещей нужно включить помимо находя
щихся в обществе материальных объектов еще и продук
ты предшествующей социальной деятельности: действую
щее право, укоренившиеся нравы, художественные и ли
тературные памятники и т. д. Очевидно, однако, что ни
от той, ни от другой группы вещей не может исходить
толчок к социальным преобразованиям; они не содержат
в себе никакой движущей силы. Конечно, при объясне
нии этих преобразований их нужно принимать в расчет.
Они действительно оказывают некоторое давление на со
циальную эволюцию; в зависимости от них изменяются
ее быстрота и даже направление; но в них нет ничего,
что могло бы привести ее в движение. Они представляют
собой предмет приложения живых сил общества, но сами
из себя не извлекают никакой живой силы. Следователь
но, активным фактором остается собственно человече
ская среда.
Поэтому главное усилие социолога должно быть на
правлено к тому, чтобы обнаружить различные свойства
этой среды, способные оказать влияние на развитие со
циальных явлений. До сих пор мы нашли два ряда

501

своиств, вполне отвечающих этому условию; это число
социальных единиц, или, иначе говоря, объем общества
и степень концентрации массы, или то, что мы назвали
динамической плотностью. Под последним словом нуж
но понимать не чисто материальную сплоченность агре
гата, которая не может иметь значения, если индивиды
нли. скорее, группы индивидов разделены нравствеиными
пустотами, но нравственную сплоченность, для которой
первая служит лишь вспомогательным средством, а до
вольно часто и следствием. Динамическая плотность при
равном объеме общества может определяться числом ин
дивидов, действительно находящихся не только в коммер
ческих, но п в нравственных отношениях, т. е. не только
обменивающихся услугами нли конкурирующих друг с
другом, но и живущих совместной жизнью. Так как при
чисто экономических отношениях люди остаются чужды
ми друг другу, то можно долгое время поддерживать от
ношения этого рода, не участвуя в коллективной жизни.
(*ношения, завязывающиеся через границы, разделяющие
народы, не уничтожают эти границы. Совместная же
жизнь может зависеть лишь от числа тех, кто действи
тельно в ней сотрудничает. Вот почему степень слияния
социальных сегментов лучше всего выражает динамиче
скую плотность народа. Если каждый частичный агрегат
образует единое целое, особую, отличную от других ин
дивидуальность, то это значит, что деятельность его чле
нов обыкновенно локализована в пределах агрегата; если
же, наоборот, эти частичные общества слились или стре
мятся слиться в единое целостное общество, значит в той
же мере расширилась сфера социальной жизни.
Что же касается материальной плотности, если под
неп разуметь не только число жителей на единицу пло
щади, но и развитие путей сообщения и связи, то она
развивается обыкновенно параллельно динамической
плотности и в общем может служить масштабом для из
мерения последней. Ведь если различные части народо
населения стремятся сблизиться, то они неизбежно дол
жны прокладывать себе пути для этого сближения; с дру
гой стороны, между отдаленными пунктами социальной
массы могут установиться отношения лишь тогда, когда
разделяющее их расстояние не является препятствием,
т. е. когда оно реально ликвидируется. Впрочем, сущест
вуют исключения " и мы допускали бы серьезные ошибЧ
В работе "О разделении общественного труда" мы ошибоч
но представили материальную плотность как точное вырая*ение

502

ки, если ftu всегда судили о нравственной концентрация
общества по степени его материал *пой концентрации. До
роги, железные дороги и прочее могут скорее служить
деловым отношениям, чем объединению народов, которое
mm выражают тогда весьма несовершенно. Так, в Англии,
где материальная плотность выше, чем во Франции,
срастание сегментов гораздо менее продвинулось впе
ред, что доказывается стойкостью местной и ойластной
жизни.
Мы показали уже в другом месте, как всякое увели
чение в 'объеме и динамической плотности обществ, де
лая социальную жизнь более интенсивной, расширяя ум
ственный горизонт и сферу деятельности индивидов, глу
боко изменяет основные условия коллективного сущест
вования. Нам пет надобности возвращаться к осущест
вленному тогда применению этого принципа. Добавим
только, что он помог нам исследовать не только общий
вопрос, составлявший предмет нашего изучения, но и
многие другие, более частные проблемы; таким образом,
правильность его проверена нами уже солидным количе
ством опытов. Однако мы далеки от мысли, что нашли
все особенности социальной среды, имеющие значение
при объяснении социальных фактов. Мы можем сказать
только, что это единственные замеченные нами и что мы
не обнаружили других.
Однако то преобладающее значение, которое мы при
писываем социальной среде, и особенно среде человече
ской, не значит, что в ней нужно видеть последний и
абсолютный факт и дальше идти незачем. Очевидно, иапротив,
что состояние ее в каждый исторический момент
само зависит от социальных причин; некоторые из этих
причин внутренне присущи самому обществу, а другие
зависят от взаимодействия этого общества с другими.
Кроме того, наука не знает первопричин в абсолютном
значении этого слова. Для нее первичен просто тот факт,
который является достаточно общим, чтобы объяснить
значительное число других фактов. А социальная среда
несомненно есть фактор такого рода, так как происходя
щие в ней изменения, каковы бы пи были их причины,
отражаются во всех направлениях в социальном организдин
амической плотности. Тем не менее замена первой второю,
безусловно, правильна для всего, что относится к экономическим
следствиям динамической плотности, например для чисто эконо
мических сторон разделения труда.

503

Me и не могут так или иначе не затронуть всех его
функций.
Сказанное нами об общей среде общества вполне при
менимо и к частной среде всякой отдельной группы, за
ключающейся в обществе. Так, например, в зависимости
от большей или меньшей многочисленности и замкнуто
сти семьи резко изменяется характер домашней жизни.
Точно так же, если бы профессиональные корпорации
изменились таким образом, что каждая из них распрост
ранилась бы по всей территории, вместо того чтобы ос
таваться, как прежде, заключенной в пределах одной об
щины, то очень изменилась бы и их деятельность. Вооб
ще говоря, профессиональная жизнь будет совершенно
различной в соответствии с тем, будет ли среда, свойст
венная каждой профессии, организована прочно или же
слабо, как теперь. Тем не менее воздействие этих част
ных сред не может быть так же важно, как воздействие
общей среды, так как первые подвержены влиянию по
следней. Именно к ней приходится всегда возвращаться
в процессе объяснения. Ее давление на частные группы
н обусловливает изменения в их устройстве.
Эта концепция социальной среды как определяющего
фактора коллективной эволюции в высшей степени важ
на, так как, если ее отбросить, социология не сможет ус
тановить никакой причинной связи.

Действительно, без этого разряда причин нет сопут
ствующих условий, от которых могли бы зависеть соци
альные явления, так как если внешняя социальная среда,
т. е. среда, образованная окружающими обществами,
и способна иметь какое-нибудь влияние, то лишь на обо
ронительные и наступательные действия общества. И кро
ме того, она может обнаружить свое влияние только че
рез посредство внутренней социальной среды. Стало быть,
основные причины исторического развития находились
бы не среди текущих событий, а лежали бы всецело в
прошлом. Они сами были бы частями этого развития,
просто составляя более древние его фазы. Современные
события социальной жизни вытекали бы не из современ
ного состояния общества, но из событий предшествую
щих, из исторического прошлого, а социологические объ
яснения сводились бы исключительно к установлению
связи между прошлым и настоящим.
Правда, может показаться, что этого достаточно. Не
говорят ли обыкновенно, что цель истории состоит имен
но в том, чтобы связать события в порядке их следова504
Нил? Непонятно, однако, каким образом данная ступень
цивилизации может служить определяющей причиной
следующей за ней ступени. Этапы, которые последова
тельно проходит человечество, не возникают одни из дру
гих. Понятно, что прогресс, достигнутый в определенную
эпоху к юридическом, экономическом, политическом строе
и т. д., делает возможным дальнейший прогресс, но в чем
же он его предопределяет? Он служит точкой отправле
ния, позволяющей нам идти дальше, но что же побужда
ет нас идти дальше? Здесь нужно было бы допустить
внутреннее стремление, толкающее человечество идти
все дальше и дальше или для того, чтобы полностью ре
ализовать себя, или для того, чтобы увеличить свое сча
стье, и тогда задачей социологии было бы обнаружение
порядка развития этого стремления. Но даже оставляя в
стороне все трудности, связанные с этой гипотезой, во
всяком случае, надо признать, что закон, выражающий
это развитие, не содержал бы в себе никакой причинной
связи. Действительно, последняя может быть установле
на только между двумя данными фактами, а указанное
стремление, признаваемое причиной развития, не дано;
оно лишь постулируется и конструируется умозрительно
из тех следствий, которые ему приписывают. Это - род
двигательной способности, которую мы представляем
себе как бы лежащей в основе движения; однако дейст
вительной причиной какого-нибудь движения может быть
лишь другое движение, а не возможность подобного
рода.
Следовательно, мы бы экспериментально обнаружили
лишь ряд изменении, между которыми нет никакой при
чинной связи. Предшествующее состояние не производит
последующее, отношение между ними исключительно
хронологическое. Поэтому в таких условиях никакое на
учное предсказание не возможно. Мы можем сказать, как
явления следовали друг за другом до сих пор, но не мо
жем знать, как они будут следовать друг за другом в
будущем, потому что причина, от которой они признают
ся зависящими, научно не определена и не определима
таким образом. Правда, обыкновенно допускают, что эво
люция будет продолжаться в том же направлении, в ка
ком она шла раньше, но это простое предположение. Ни
что не убеждает нас, что реализованные факты достаточ
но полно выражают характер указанной тенденции для
того, чтобы можно было предсказать тот предел, к кото
рому она стремится, по пройденным ею стадиям разви505
тин. Почему вообще направление, в котором она разви
вается и на которое она влияет, должно быть прямоли
нейным?
Вот почему в действительности число причинных от
ношений, установленных социологами, так незначитель
но, *а немногими исключениями, наиболее блестящим
примером которых является Монтескье, прежняя филосо
фия истории старалась только открыть общее направле
ние, в котором движется? человечество, не пытаясь
связать фазы этой эволюции с каким-нибудь сопутству
ющим условием. Как ни велики услуги, оказанные Кан
том социальной философии, пределы, в которые он
заключает социологическую проблематику, не отличаются
от предыдущих. Поэтому его знаменитый закон трех ста
дий ** не выражает никакой причинной связи; даже если
он верен, он все же является и может быть лишь эмпи
рическим. Это обобщенный, беглый взгляд на прошедшую
историю человечества. Совершенно произвольно Копт
считает третью стадию конечным состоянием человечест
ва. Откуда мы знаем, что в будущем не возникнет ново
го состояния? Наконец, закон, господствующий в социо
логии Спенсера, по-видимому, носит такой ale характер.

Даже если верно, что теперь мы склонны искать счастья
в промышленной цивилизации, то ничто не убеждает нас
в том, что в будущем мы не будем искать его в чем-ни
будь другом, распространенность н устойчивость рассмат
риваемого метода объясняются тем, что в социальной
среде чаще всего видели средство реализации прогресса,
а не определяющую его причину.
С другой стороны, отношением к этой же среде дол
жна измеряться также полезность, или, как мы сказали,
функция социальных явлений. Среди изменений, причи
ной которых она является, полезны лишь те, которые
отвечают ее состоянию, так как она является необходи
мым условием коллективного существования. С этой точ
ки зрения только что изложенный взгляд является, дума
ется нам, решающим, потому что только он объясняет.
каким образом полезный характер социальных явлений
может изменяться, не находясь r то же время в зависи
мости от произвольных действии.
Конечно, если представлять себе социальную эволю
цию движимой известного рода vis а tergo '*, толкаю
щей людей вперед, то, поскольку это движущее стремле
ние может иметь лишь одну-единственную цель, возмо
жен лишь один масштаб для определения полезности

506

или вредности социа.*ьяых яйлений. Отсюда следует, чти
существует ц может существовать .'пиль один тин соци
альной организации, вполне пригодный для человечества,
н что различные исторические общества являются лишь
последовательными приближениями к этому единому об
разцу. Нет надобности доказывать, насколько подобное
упрощение несовместимо с признанными теперь разнооб
разием п сложностью социальных форм.
Коли, наоборот, пригодность или непригодность инсти
тутов может устанавливаться только по отношению к
данной среде, то, поскольку эти среды различны, суще
ствуют различные масштабы для оценки, и следователь
но, типы, качественно вполне отличные друг от друга,
могут одинаково базироваться на природе социальных
сред.
Вопрос, который мы сейчас рассматривали, тесно свя
зан, стало быть, с вопросом о построении социальных ти
пов. Если существуют социальные виды, то это значит,
что коллективная жизнь зависит прежде всего от сопут
ствующих условий, представляющих известное разнообра
зие. Если бы, наоборот, главные причины социальных
явлений были все в прошлом, то каждый народ был бы
лишь продолжением народа предшествующего, разные
общества потеряли бы свою индивидуальность п стали бы
лишь различными моментами одного и того же развития.
С другой стороны, так как организация социальной сре
ды настолько зависит от способа образования социальных
агрегатов, что оба эти выражения, в сущности, даже си
нонимы, то у нас есть теперь доказательство того,
что нет признаков более существенных, чем указанные
нами в качестве основания социологической классифика
ции.
Наконец, теперь ясно более, чем прежде, насколько
несправедливо было бы, основываясь на словах "внешние
условия" и "среда", обвинять наш метод в том, что он
ищет источники жизни вне живого.- Совсем наоборот, все
только что приведенные соображения сводятся к идее,
что причины социальных явлений находятся внутри об
щества.
В стремлении объяснять внутреннее внешним мод*цо
было бы скорее упрекнуть ту теорию, которая выводит
общество из индивида, потому что она объясняет соци
альное бытие чем-то отличным от него, пытается вывести
целое из части. Изложенные принципы настолько далеки
от непризнания самопроизвольного характера живой це507

лостности, что если применить их к биологии и психоло
гии, то придется признать, что индивидуальная жизнь
также вырабатывается всецело внутри индивида.
Из ряда только что установленных правил вытекает оп
ределенное представление об общество и коллективной
жизни.
В данных вопросах господствуют две противополож
ные теории.
Для одних, например для Гоббса и Руссо, между ин
дивидом и обществом существует некоторый антагонизм.
По их мнению, человек по природе своей не склонен к
общественной жизни и может быть подчинен ей только
силой. Общественные цели не только не совпадают с ин
дивидуальными, но скорее противоположны им. Поэтому,
чтобы заставить индивида преследовать их, необходимо
оказывать на него принуждение, и в учреждении и орга
низации этого принуждения и заключается преимущест
венно деятельность общества. Только потому, что инди
вид рассматривается как единственная реальность чело
веческого царства, эта организация, имеющая целью
обуздать и покорить его, может представляться искусст
венной. Она не заложена в природе, потому что назначе
ние ее - насиловать эту природу, мешая ей производить
свои антисоциальные следствия. Это - искусственное
творение, машина, целиком построенная руками челове
ческими. И, как всякое дело рук человеческих, она есть
то, что она есть, лишь потому, что люди этого пожелали.
Предписание воли создало ее, и новое предписание этой
же воли может преобразовать ее. Ни Гоббс, ни Руссо не
заметили, по-видимому, явного противоречия, заключаю
щегося в признании индивида творцом машины, главная
роль которой состоит в том, чтобы властвовать над ним
и принуждать его. По крайней мере, им казалось, что,
для того чтобы уничтожить это противоречие, достаточ
но скрыть его от глаз его жертв искусной уловкой со
циального договора.
Теоретики естественного права, экономисты, а позднее
Спенсер " вдохновлялись противоположной идеей. Для
них социальная жизнь, по существу, самопроизвольна и
" Позиция Канта в этом вопросе отличается неопределенно
стью и эклектизмом.

508

общество есть нечто естественное. ТТо хотя они л при
писывают ему этот характер, однако не признают его
специфической природы; основание его они находят в
природе индивида. Как и предыдущие мыслители, они не
видят в нем систему явлений, существующую самостоя
тельно, в силу своих особых причин. Но, в то время как
первые смотрели на него лишь как на договорное соеди
нение людей, не представляющее особой самобытной ре
альности и висящее, так сказать, ь воздухе, последние
основывают его на основных стремлениях человеческого
сердца. Человек естественно склонен к политической, се
мейной, религиозной жизни, к обмену и т. д., и из этихто
естественных склонностей и вытекает социальная ор
ганизация. Следовательно, всюду, где она нормальна, она
не имеет нужды быть принудительной. Если она прибе
гает к принуждению, то это значит или что она не то,
чем должна быть, или что обстоятельства ненормальны.
В принципе нужно лишь дать индивидуальным силам
свободно развиваться, чтобы они организовались в общеотц
а .
llama теория отличается от обеих доктрин.
Несомненно, мы считаем принуждение характерным
признаком всякого социального факта. Но это принужде
ние исходит не из более пли менее искусного устройства,
призванного скрывать от людей те западни, в которые
они сами себя поймали. Оно обязано своим возникнове
нием тому, что индивид оказывается в присутствии силы,
перед которой он преклоняется, которая над ним господ
ствует, но эта сила естественна. Это принуждение выте
кает не из договорного устройства, возникшего по воле
человека, а из сокровенных недр реальности, являясь необ
ходимым продуктом данных причин. Поэтому, для того что
бы склонить индивида добровольно подчиниться ему, не
нужно прибегать ни к каким ухищрениям; достаточно,
чтобы он осознал свою естественную зависимость и сла
бость, чтобы он составил себе о них символическое и
чувственное представление с помощью религии или опре
деленное и адекватное понятие с помощью науки. По
скольку превосходство общества над индивидом не толь
ко физическое, но и интеллектуальное и нравственное, то
ему нечего бояться свободного исследования, если только
последнее используется правильно. Разум, показывая че
ловеку, насколько социальное бытие богаче, сложнее, ус
тойчивее бытия индивидуального, может лишь открыть
ему ясные основания для требуемого от него повиновения

509

и для чуйств привязанности и уважения, которые йрицычк
а запечатлела в его сердце ".
Поэтому лишь очень поверхностная критика могла бы
упрекнуть нашу концепцию социального принуждения в
том, что она повторяет теорию Гоббса и Макиавелли.
Но если в противоположность этим философам мы
утверждаем, что социальная жизнь естественна, то это
не значит, что мы находим источник ее в природе ицдиыид
а. Это значит только, что она прямо вытекает из кол
лективного бытия, которое само по себе является реаль
ностью sui generis. Это значит, что она возникает из той
специальной обработки, которой подвергаются индиви
дуальные сознания вследствие их ассоциации и из кото
рой берет свое начало новая форма существования ".
Следовательно, если мы и согласимся с одними в том,
что она представляется индивиду в виде принуждения,
то признаем вместе с другими, что она есть самопроиз
вольный продукт реальности. Эти два элемента, на перцый
взгляд противоречащие друг другу, логически объ
единяются тем, что производящая ее реальность превос
ходит индивида. Это значит, что в нашей терминологии
слова "принуждение" п "самопроизвольность" не имеют
того смысла, какой Гоббс придает первому, а Спенсер
второму.
В целом большинство попыток рацианально объяснить
социальные факты можно упрекнуть в том, что они или
отвергают всякую мысль о социальной дисциплине, или
считают возможным поддержание этой дисциплины толь
ко с помощью обмана и уловок. Изложенные правила по"
Вот почему не всякое принуждение нормально. Этой харак
теристики заслуживает лишь принуждение, соответствующее ка
кому-то социйльному превосходству, т. е. интеллектуальному или
моральному. Но принуждение, оказываемое одниь индивидом в от
ношении другого, пользуясь тем, что он сильнее или богаче, осо
бенно если это богатство не выражает его социальную ценность,
ненормально и может поддерживаться только путем насилия.
'" Наша теория расходится с теорией Геббеа даже более, чем
теория естественного драва. Действительно, для сторонников
последней доктрины коллективная жизнь естественна лишь в той
мере, в какой она может быть выведена из индивидуальной при
роды. Однако лишь наиболее общие формы социальной организа
ции могут быть выведены ил этого источника. Что же касается
подробностей, то последние слишком удалены от чрезвычайной
общности психических свойств, чтобы обусловливаться ими; они
пашутся поэтому последователям этой школы столь же искусст
венными, как и их противникам. Для нас же, наоборот, все ес
тественно, даже наиболее второстепенные подробности органи
зации, потому что все основано ва природе общества.

510

яволяют, напротив, разрабатывать социологию, которая
видела бы существенное условие всякой совместной жиз
ни в духе дисциплины, основывая его в то же время на
разуме и истине.

Глава, VI

ПРАВИЛА, КАСАЮЩИЕСЯ ДОКАЗАТЕЛЬСТВ
У нас есть только одно средство доказать, что одно явле
ние служит причиной другого: это сравнить случаи, ког
да они одновременно присутствуют или отсутствуют,
и посмотреть, не свидетельствуют ли изменения, пред
ставляемые этими различными комбинациями обстоя
тельств, о том, что одно зависит от другого. Когда они
могут быть воспроизведены искусственно, по воле иссле
дователя, метод является экспериментальпым в собствен
ном смысле этого слова. Когда же, наоборот, создание
фактов от нас не зависит и мы можем сравнивать лишь
факты, возникшие самопроизвольно, тогда употребляемый
метод является косвенно экспериментальным или сравни
тельным.

Мы видели, что социологическое объяснение заключа
ется исключительно в установлении причинной связи,
или в открытии причины явления, или в определении по
лезных следствий данной причины. С другой стороны, так
как социальные явления очевидно, ускользают от влия
ния исследователя, то сравнительный метод - единствен
но пригодный для социологии. Кант, правда, нашел его
недостаточным и счел необходимым дополнить его тем,
что он называет историческим методом, но причиной та
кого взгляда является особое понимание им социологиче
ских законов. Последние, по его мнению, должны выра
жать главным образом не определенные отношения при
чинности, а то направление, в котором движется
человеческая эволюция в целом. Они не могут быть, сле
довательно, открыты при помощи сравнений, ибо, для того
чтобы иметь возможность сравнивать разные формы, при
нимаемые социальным явлением у различных народов,
нужно сперва отделить их от их преходящих форм.
Но если начинать с такого дробления развития человече
ства, то окажется невозможным определять его направле511
нив. Для того чтобы определить последнее, нужно начи
нать не с анализа, а с широкого синтеза. Нужно сблизить
и соединить в одном и том же интуитивном знании после
довательные стадии развития человечества так, чтобы за
метить "постоянное развитие каждого физического, ин
теллектуального, морального и политического предрас
положения" ' Таково основание этого метода, который
Копт называет историческим и который становится бес
предметным, если не принять основной концепции контовской
социологии.
Правда, Милль объявляет экспериментальный метод,
даже косвенный, неприменимым в социологии, но его ар
гументация утрачивает значительную долю своей силы
оттого, что он применяет ее также к биологическим яв
лениям и даже к наиболее сложным физико-химическим
фактам ' но теперь уже излишне доказывать, что химия
и биология могут быть только экспериментальными нау
ками. Нет, следовательно, причины считать обоснованны
ми и суждения Милля, касающиеся социологии, потому
что социальные явления отличаются от предыдущих лишь
большей сложностью. Вследствие этого различия приме
нение экспериментального метода в социологии может
представлять больше трудностей, чем в других науках,
но не ясно, почему оно совсем невозможно.
Впрочем, вся эта теория Милля покоится на постула
те, связанном, несомненно, с основными принципами его
логики, но противоречащем всем выводам науки. Дейст
вительно, он признает, что одно и то же следствие не
всегда вытекает из одной и тон же причины, а может
зависеть то от одной причины, то от другой. Это пред
ставление о причинной связи, отнимая у нее всякую оп
ределенность, делает ее почти недоступной научному ана
лизу, потому, что вносит такую сложность в переплетаю
щуюся цепь причин и следствий, что разум теряется в
ней безвозвратно. Если следствие может вытекать из раз
ных причин, то, для того чтобы узнать, что определяет
его в данной совокупности обстоятельств, нужно было бы
произвести опыт в практически неосуществимых услови
ях его изоляции, особенно в социологии.
Но эта пресловутая аксиома множественности причин
есть отрицание принципа причинности. Конечно, если со
гласиться с Миллем, что причина и следствие абсолютно
' (*ours lie я*оворМе positive. TV, р. 328.
' Syst*c df' logiqM, 11, p. 478.

512

гетерогенны, что между ними не существует никакой ло
гической связи, то нет никакого противоречия в том, что
бы допустить, что какое-нибудь следствие может выте
кать то из одной, то из другой причины. Если связь, со
единяющая С с .*4, чисто хронологическая, то она не
исключает другую связь того же рода, которая соединила
бы, например, С с В. Если же, наоборот, причинная связь
есть нечто доступное пониманию, то она не может быть
настолько неопределенна. Если она представляет собой
отношение, вытекающее из природы вещей, то одно и то
же следствие может находиться в зависимости только от
одной причины, так как оно может выразить лишь одну
сущность. Но только философы сомневались в познавае
мости причинной связи. Для ученого она очевидна и пред
полагается самим методом науки. Как иначе объяснить и
столь важную роль дедукции в экспериментальных нау
ках, и основной принцип пропорциональности между при
чиной и следствием? Что же касается тех случаев, кото
рые приводятся в подтверждение и в которых будто бы
наблюдается множественность причин, то, для того чтобы
они имели доказательную силу, нужно было бы предвав
арительно установить или то, что эта множественность
не просто кажущаяся, или что внешнее единство следст
вия не скрывает в себе действительной множественности.

Сколько раз науке приходилось сводить к единству при
чины, множественность которых казалась на первый
взгляд несомненной! Стюарт Милль сам дает пример это
го, указывая, что согласно современным теориям, произ
водство теплоты трением, ударом, химическим действи
ем и т. д. вытекает из одной и той же причины. Наобо
рот, когда дело касается следствия, ученый часто
различает то, что смешивает воедино непосвященный.
Пл ходячим воззрениям, слово "лихорадка" обозначает
одну и ту же болезнь, для науки же существует множе
ство специфически различных лихорадок и множествен
ность причин находится в связи со множественностью
следствий. Если же между всеми этими нозологическими
видами существует нечто общее, то это потому, что при
чины их тоже сходны в некоторых своих свойствах.
Тем важнее изгнать этот принцип из социологии, что
многие социологи до сих пор находятся под его влиянием,
даже тогда, когда они не возражают против применения
сравнительного метода. Так, обыкновенно говорят, что
преступление может быть одинаково вызвано самыми раз
личными причинами; что то же самое относится к само17
э. дюркмам gjs
убийству, наказанию и т. д. Если вести опытное иссле
дование в таком направлении, то, как бы много фактов
мы ни собрали, мы никогда не получим точных законов,
определенных причинных связей. В таких условиях мож
но лишь связать плохо определенное следствие со сме
шанной и неопределенной группой причин. Если, следова
тельно, применять сравнительный метод научно, т. е. со
образуясь с тем принципом причинности, который сфор
мировался в самой науке, то за основание осуществляемых
сравнений нужно взять следующее положение: одному и
тому же следствию всегда соответствует одна и та же
причина. Так, учитывая вышеприведенные примеры,
если самоубийство зависит от нескольких причин, то это
значит, что в действительности существует несколько ви
дов самоубийств. То же самое можно сказать и о пре
ступлении. Для наказания же, наоборот: признать, что
оно одинаково хорошо объясняется различными причи
нами,- значит не замечать общего всем его антецеден
там элемента, в силу которого они и производят свое об
щее следствие '.
Если, однако, различные приемы сравнительного метода
и применимы в социологии, то не все они имеют в ней
одинаковую доказательную силу.
Так называемый метод остатков, хотя и составляет
одну из форм экспериментального метода, не имеет, одна
ко, никакого примевения в изучении социальных явле
ний. Он может иметь место лишь в довольно развитых
науках, так как предполагает знание большого числа за
конов; притом социальные явления слишком сложны для
того, чтобы в каком-либо определенном случае можно
было бы точно вычесть действие всех причин, кроме
одной.
Та же причина делает затруднительным применение
метода совпадения и метода различия. Действительно, они
предполагают, что сравниваемые случаи или совпадают,
или различаются только в одном пункте. Конечно, нет
науки, которая была бы в силах когда-либо произвести
опыты, относительно которых было бы неопровержимо
установлено, что они совпадают или различаются только
в одном пункте. Никогда нельзя быть уверенным, что не
пропущено какое-нибудь обстоятельство, совпадающее
' De 1а division du travail social, p. 87.
Sit
или различающееся гак же и в то же время, как и един
ственное известное. Между тем, хотя подвое исключение
всякого случайного элемента является идеалом, которого
в действительности нельзя достигнуть, фактически физи
ко-химические и даже биологические науки приближают
ся к нему настолько, что в значительном числе случаев
доказательство в них может считаться практически доста
точным. Совсем иное дело в социологии вследствие слиш
ком большой сложности явлений и связанной с ней не
возможности произвести искусственный опыт. Как нельзя
составить даже приблизительно полный перечень всех
фактов, сосуществующих в данном обществе или преем
ственно сменявших друг друга в его истории, так никог
да нельзя быть даже в малой степени уверенным, что два
народа совпадают или различаются во всех отношениях,
кроме одного. Шансов пропустить какое-нибудь явление
больше, нежели шансов заметить их все. Следовательно,
такой метод доказательства может породить лишь пред
положения, которые сами по себе почти совсем лишены
всякого научного характера.

Но совсем другое дело - метод сопутствующих изме
нений. Действительно, для того чтобы он имел доказа
тельную силу, не нужно, чтобы все изменения, отличные
от сравниваемых, были строго исключены. Простая па
раллельность изменений, совершающихся в двух явлени
ях, если только она установлена в достаточном числе
разнообразных случаев, служит доказательством сущест
вования между ними причинного отношения. Преимуще
ство этого метода заключается в том, что с его помощью
причинная связь постигается не извне, как в предыду
щих методах, а изнутри. Он обнаруживает нам не просто
внешнюю связь двух фактов, при которой они сопро
вождают или исключают * друг друга, но при которой
ничто прямо не доказывает наличия внутренней связи
между ними. Наоборот, он обнаруживает нам причаст
ность друг другу, и причастность постоянную по крайней
мере, в значительном масштабе. Уже одной этой прича
стности достаточно, чтобы доказать, что они не чужды
друг другу. Способ развития какого-нибудь явления вы
ражает его сущность; для того чтобы процессы развития
двух явлений соответствовали друг другу, необходимо со
ответствие выражаемых ими сущностей. Постоянное со*
В случае метода различия отсутствие причины исключает
присутствие следствия.
515 17*
существование изменении, следовательно, само по се6е
есть закон, каково бы ни было состояние явлевий, остаю
щихся вне сравнения. Поэтому, чтобы опровергнуть его,
недостаточно показать, что он опровергается некоторыми
отдельными случаями примепения метода совпадения или
различия. Это значило бы приписать этому раду доказа
тельств такое значение, какого они не могут иметь в со
циологии. Когда два явления регулярно изменяются па
раллельно друг другу, следует признавать между ними
это отношение даже тогда, когда в некоторых случаях
одно из этих явлений появилось без другого, так как мо
жет быть так, что или действие причины на следствие
было прервано воздействием противоположной причины,
или же что следствие налицо, но в другой форме, нежели
та, которую наблюдали ранее. Конечно, есть повод пере
смотреть заново факты, но пе надо отбрасывать сразу
результаты правильно осуществленного доказательства.
Правда, законы, обнаруживаемые этим методом,
не всегда представляются сразу в форме отношений при
чинности. Совпадение изменений может зависеть не от
того, что одно явление есть причина другого, а от того,
что оба они - следствия одной и той же причины, или от
того, что между ними существует третье, промежуточное,
но незамеченное явление, которое есть следствие первого
и причина второго. Результаты, к которым приводит этот
метод, должны быть, следовательно, подвергнуты интер
претации. Но какой же экспериментальный метод позволя
ет открыть причинное отношение механически, без того
чтобы установленные им факты не нуждались в обработ
ке разумом? Важно только, чтобы эта обработка велась
методическим образом. Метод, пригодный для нее, сле
дующий. Вначале надо посредством дедукции обнаружить,
каким образом одно из двух явлений могло произвести
другое; затем надо постараться проверить результаты этой
дедукции при помощи опытов, т. е. новых сравнений.
Если дедукция возможна и проверка удалась, то доказа
тельство можно считать оконченным. Наоборот, если меж
ду этими фактами мы не заметим никакой прямой связи,
особенно если гипотеза такой связи противоречит уже
доказанным законам, то нужно приняться за разыскание
третьего явления, от которого оба другие одинаково зави
сят или которое могло бы служить промежуточным зве
ном между ними. Можно установить, например, самым
достоверным образом, что склонность к самоубийству из
меняется параллельно со стремлением к образованию,

516

so невозможно понять, как образование ведет к самоубий
ству; такое объяснение противоречило бы законам пси
хологии. Образование, особенно сведенное к элементар
ным познаниям, затрагивает лишь самые поверхностные
области сознания; наоборот, инстинкт самосохранения -
одна из наших основных наклонностей. Следовательно,
он не может быть чувствительно затронут столь отдален
ным и слабо отражающимся фактором. Таким образом,
возникает вопрос, не представляют .ч и собой оба факта
следствия одной и той же причины. Этой общей причи
ной является ослабление религиозного традиционализма,
которое одновременно усиливает потребность в знании и
склонность к самоубийству.
Существует еще одна причина, делающая метод со
путствующих изменений главным орудием социологиче
ских исследований. Действительно, даже при наиболее
благоприятных для них обстоятельствах другие методы
могут применяться с пользой лишь тогда, когда число
сравниваемых фактов очень значительно. Хотя и нельзя
найти двух обществ, сходных или различающихся лишь
в одном пункте, однако можно, по крайней мере, уста
новить, что два факта очень часто сопровождают или
исключают друг друга. Но, для того чтобы такая конста
тация имела научную ценность, нужно, чтобы она была
многократно подтверждена, нужно быть почти уверенным,
что все факты были рассмотрены. Однако столь полный
перечень не только невозможен, но и факты, собранные
таким образом, не могут быть установлены с достаточной
точностью именно потому, что они слишком многочислен
ны. В таких условиях не только рискуешь проглядеть
факты весьма существенные и противоречащие уже из
вестным, но нельзя быть вполне уверенным и в надлежа
щем знании последних. Рассуждения социологов часто
многое теряли оттого, что, применяя методы совпадения
или различия, особенно первый, они больше занимались
собиранием документов, чем их критикой и отбором. Так,
они постоянно ставят на одну доску путаные и поспеш
ные наблюдения путешественников и точные историче
ские документы. Относительно подобных доказательств
можно сказать не только, что достаточно одного факта,
чтобы опровергнуть их, но и что сами факты, на кото
рых они основаны, не всегда внушают доверие.
Метод сопутствующих изменений не принуждает нас
ни к таким неполным перечислениям, ни к поверхност
ным наблюдениям. Для того чтобы он дал результаты,

517

достаточно нескольких фактов. Как только доказано, что
к нанестном числе случаев два явления изменяются одина
ково, можно быть уверенным, что в данном случае имеет
место некий закон. Так как нет необходимости, чтобы
данные были многочисленны, то они могут быть тщатель
но отобраны и изучены социологом. Главным предметом
своих индукций он может, и потому должен, сделать те
общества, верования, традиции, нравы и право которых
воплотились в достоверных письменных памятниках. Ко
нечно, он не станет пренебрегать и данными этнографии
(пет таких фактов, которыми мог бы пренебрегать уче
ный), по он поставит их на подобающее им место. Вме
сто того чтобы делать их центром тяжести своих иссле
дований, он воспользуется ими лишь в качестве дополне
ния фактов, взятых из истории, по крайней мере он
попытается подтвердить их последними. Он не только бо
лее тщательно ограничит область своих сравнений, но и
будет относиться к ним более критически, так как уже
вследствие того, что он обратится к ограниченному чис
лу фактов, он сможет контролировать их более внима
тельно. Конечно, ему не надо переделывать работу исто
риков, по он не может также пассивно воспринимать ото
всюду нужные ему сведения.
Не нужно, однако, думать, что социология стоит зна
чительно ниже других паук, потому что она может поль
зоваться лишь одним опытным методом. На самом деле
это неудобство компенсируется богатством видоизменений,
доступных сравнению социолога, богатством, не встре
чающимся ни в какой другой сфере природы. Изменения,
происходящие в индивидуальном организме в процессе
его существования, малочисленны и очень ограниченны;
те, которые можно вызвать искусственно, не разрушая
жизни, также заключены в тесные пределы. Правда,
в ходе зоологической эволюции возникали и более важ
ные изменения, но от них остались лишь редкие и неяс
ные следы, и кранно трудно найти вызвавшие их условия.

Наоборот, социальная яадзнь есть непрерывный ряд из
менений, параллельных другим изменениям в условиях
коллективного существования, и в нашем распоряжении
находятся данные не только об изменениях ближайшей
эпохи, но и о многих изменениях, пережитых уже исчез
нувшими народами. Несмотря на все пробелы, история
человечества более полна и ясна, чем история животных
видов. Кроме того, существует масса социальных явле
ний, происходящих на всем пространстве общества, но при518
пинающих различные формы в зависимости от местно
сти, профессии, вероисповедания и т. д. Таковы, напри
мер, преступление, самоубийство, рождаемость, браки,
накопление и пр. Из разнообразия окружающей их среды
вытекает для каждого из этих категорий факта новый
ряд видоизменений помимо производимых исторической
эволюцией. Следовательно, если социологи не могут при
менять с одинаковым успехом все приемы эксперимен
тального исследования, то почти единственный метод.
которым он должен пользоваться, может быть весьма
плодотворен в его руках, так как в процессе его приме
нения он располагает несравненными ресурсами.
Однако он дает надлежащие результаты лишь в том
случае, если применяется с велпчаишеи точностью.
Если, как это часто случается, довольствуются тем, что
при помощи более или менее многочисленных примеров
показывают, что в отдельных случаях факты изменились
так, как того хочет гипотеза, то этим, собственно, ни
чего не доказывают. Из этих спорадических и отрывоч
ных совпадений нельзя сделать никакого общего вывода.
Иллюстрировать какую-нибудь идею примерами - не зна
чит доказать ее. Нужно сравнивать не изолированные
изменения, но регулярно устанавливаемые и достаточно
длинные ряды изменений, которые бы примыкали друг
к другу возможно полнее. Потому что из изменений дан
ного явления можно вывести закон лишь тогда, когда они
ясно выражают процесс развития этого явления при дан
ных обстоятельствах. А для этого нужно, чтобы между
ними была такая же последовательность, как между раз
личными моментами естественной эволюции, и чтобы,
кроме того, представляемый ими процесс был достаточно
продолжительным, чтобы его направление не оставляло
сомнений.
Способ построения этих рядов, однако, различен, смотря
по обстоятельствам. Они могут содержать в себе факты,
взятые в одном обществе, или во многих обществах од
ного и того же вида, или у нескольких различных соци
альных видов.
Первый прием достаточен, когда дело касается фак
тов, очень распространенных и относительно которых мы
имеем достаточно полную и разнообразную статистиче
скую информацию. Сопоставляя, например, кривую, вы
ражающую движение самоубийств в течение достаточно

519

длительного периода времени, с видоизменениями того же
явления по йровинциям, классам, сельским или городским
поселениям, полу, возрасту, гражданскому положению
и т. д., можно, даже не распространяя своих исследова
нии за пределы одной страны, установить настоящие за
коны, хотя всегда лучше подтвердить эти результаты
наблюдениями над другими народами того же вида.
Но столь ограниченными сравнениями можно довольст
воваться лишь тогда, когда изучают какое-нибудь из тех
социальных течений, которые распространены во всем
обществе, видоизменяясь в разных местах. Когда же, на
оборот, дело касается института, юридического или нрав
ственного правила, установившегося обычая, которые
одни и те же и функционируют одинаково на всем про
странстве страны, изменяясь лишь во времени, тогда
нельзя ограничиться изучением одного народа. В против
ном случае предметом доказательства слуя*ила бы лишь
одна пара параллельных кривых, а именно, кривых,
выражающих историческое развитие рассматриваемого
явления и предполагаемой причины, но в данном обще
стве, и только в нем. Конечно, параллелизм, если он по
стоянен, является уже значительным фактом, но сам по
себе он не может служить доказательством.

Вводя в пределы исследования несколько народов од
ного и того же вида, мы располагаем уже более широким
полем для сравнения. Вначале можно сопоставить исто
рию одного народа с историей других и посмотреть,
не развивается ли у каждого из них одно и то же явле
ние под воздействием одинаковых условий. Затем можно
сравнить эти различные процессы развития данного яв
ления. Так, например, можно определить форму, прини
маемую данным явлением в различных обществах в тот
момент, когда его развитие достигает своего апогея. Так
как эти общества, несмотря на то что принадлежат к
одному и тому же типу, все-таки являются различными
индивидуальностями, то форма эта не везде одна и та
же; она выражается более или менее отчетливо, смотря
по обстоятельствам. Таким образом, мы получаем новый
ряд изменений, которые можно сравнить с изменениями,
вызванными предполагаемым условием в то же время и
в каждой из этих стран. Так, проследив эволюцию пат
риархальной семьи в истории Рима, Афин и Спарты, мож
но распределить эти государства по максимальной степе
ни развития, достигаемого в каждом из них этим семей
ным типом, и затем посмотреть, различаются ли они пояго
добным же образом и по характеру социальной среды,
от которой, по-видимому, зависит данное явление соглас
но первому наблюдению.
Но сам по себе этот метод недостаточен. Действитель
но, он применим лишь к явлениям, возникшим во время
жизни сравниваемых народов. Но общество не создает
совершенно заново свою организацию, оно получает ее от
части от обществ, ему предшествовавших. То, что пере
дано ему таким образом, не является продуктом его исто
рического развития и потому не может быть объяснено,
если не выйти за пределы вида, представителем которого
является данное общество. Так может рассматриваться
лишь то, что выработано данным обществом в дополнение
и изменение этой первоосновы. Но чем выше поднимаем
ся мы по социальной лестнице, тем ничтожнее становят
ся черты, вырабатываемые каждым народом по сравнению
с переданными ему признаками. Таково, впрочем, усло
вие всякого прогресса. Так, новые элементы, внесенные
нами в семейное право, в право собственности, в нравст
венность, с самого начала нашей истории относительно
малочисленны и мало значительны по сравнению с тем,
что нам завещано историей. Происходящие нововведения
не могут быть поэтому поняты, если не изучены сначала
эти более фундаментальные явления, послужившие им
корнями, а последние могут быть изучены лишь с по
мощью гораздо более широких сравнений. Для того что
бы иметь возможность объяснить современное состояние
семьи, брака, собственности и т. д., надо узнать, каково
их происхождение, каковы простейшие элементы,
из которых состоят эти институты, а эти вопросы сравни
тельная история великих европейских обществ не может
прояснить. Надо пойти дальше.
Следовательно, чтобы объяснить социальный институт,
принадлежащий к определенному виду, надо сравнить
различные формы, принимаемые им, не только у народов
этого вида, но и во всех предшествующих видах. Допу
стим, например, что дело касается семейной организации.
Сначала надо определить самый рудиментарный тип ее,
какой только когда-либо существовал, и затем проследить
шаг за шагом, как он прогрессивно усложнялся. Этот ме
тод, который можно назвать генетическим, дал бы одно
временно и анализ и синтез явления. С одной стороны, он
показал бы нам его элементы в разъединенном состоянии
уже тем, что выявил бы, как они постепенно присоединя
ются друг к другу. С другой стороны, благодаря широко521
My полю сравнения, он лучше способен определить усло
вия, от которых зависит формирование п соединение этих
элементов. Следовательно, объяснить сколько-нибудь
сложный социальный факт можно, тельно проследив весь
процесс его развития во всех социальных видах. Сравни
тельная социология не является особой отраслью социо
логии; это сама социология, поскольку она перестает быть
чисто описательной и стремится объяснять факты.

В процессе этих обширных сравнений часто допуска
ется ошибка, приводящая к неверным результатам. Слу
чалось, что для определения направления, в котором раз
виваются социальные явления, просто сравнивали то, что
происходит при упадке каждого вида, с тем, что возника
ет в начале следующего вида. Действуя таким образом,
считали возможным утверждать, например, что ослабле
ние религиозных верований и всякого традиционализма
всегда могло быть лишь кратковременным явлением в жиз
ни народов, потому что оно появляется только в послед
ний период их существования, с тем чтобы исчезнуть,
как только развитие возобновится. Но при таком подходе
рискуют принять за постоянную и необходимую поступь
прогресса то, что является следствием совсем иной при
чины. Действительно, состояние, в котором находится
молодое общество, не есть простое продолжение состоя
ния, к которому в конце своего существования пришли
сменяемые им общества; это состояние отчасти происте
кает из самой молодости, препятствующей полному и не
медленному усвоению и использованию результатов опы
та, достигнутого предшествующими народами. Подобным
образом ребенок получает от своих родителей склонности
и предрасположения, которые в его жизни вступают в
действие довольно поздно. Если вновь обратиться к тому
же примеру, то возможно предположить, что указанный
возврат к традиционализму, наблюдаемый в начале исто
рии каждого общества, определяется не тем, что попят
ное движение того же явления должно быть быстротеч
ным, но особыми условиями, в которых находится всякое
общество, начинающее свое развитие. Сравнение может
быть доказательным только в том случае, если исключен
искажающий его фактор различий в возрасте. Чтобы этого
достигнуть, достаточно рассматривать сравниваемые об
щества в один и тот же период их развития. Таким обра
зом, чтобы узнать, в каком направлении эволюционирует
социальное явление, нужно сравнивать его в период мо
лодости каждого вида с тем, чем оно становится в период

522

молодости следующего вида; и в зависимости от того, бу
дет ли оно от одного из этих этапов к другому более, ме
нее или столь же интенсивным, можно будет сказать,
прогрессирует оно, регрессирует или сохраняется в том
же состоянии.
Я!
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
В целом изложенный метод отличается следующими при
знаками.
Во-первых, он независим от всякой философии. Так
как социология возникла из великих философских док
трин, то она сохранила привычку опираться на какуюнибудь
систему, с которой она, таким образом, оказыва
ется связанной. Поэтому она была последовательно пози
тивистской, эволюционистской, спиритуалистской, тогда
как она должна довольствоваться тем, чтобы быть про
сто социологией. Мы не решились бы даже назвать ее
натуралистской, если только этим термином не обозначать
то, что она считает социальные факты объяснимыми ес
тественными причинами. А в этом случае эпитет довольно
бесполезен, так как он просто указывает на то, что со
циолог - не мистик и занимается наукой. Но мы отвер
гаем это слово, если ему придается доктринальное значе
ние, касающееся сущности социальных явлений, если,
например, подразумевается, что последние могут быть
сведены к другим космическим силам. Социологии не
следует принимать сторону какой-нибудь из великих ме
тафизических гипотез. Ей не нужно утверждать ни сво
боды, ни детерминизма. Она требует только признания,
что к социальным явлениям применим принцип причин
ности. Даже этот принцип она выдвигает не как непре
ложный постулат разума, а как постулат эмпирический,
результат правомерной индукции. Так как закон причин
ности признан для других областей природного царства
п признание его господства постепенно расширялось, рас
пространялось от мира явлений физико-химических на
явления биологические, от последних - на мир явлений
психических, то мы вправе допустить, что он также верен
и для мира социального. И можно добавить к этому, что
исследования, предпринятые на основе этого постулата.

судя по всему, его подтверждают. Но вопрос, исключает

523

ли природа причинной связи всякую случайность, этим
еще не решается.
К тому же сама философия весьма заинтересована в
этом освобождении социологии. Пока социолог не осво
бодился вполне от влияния философа, он рассматривает
социальные явления только с их наиболее общей сторо
ны, с той, с которой они более всего походят на другие
явления вселенной. Если же, находясь в таком положе
нии, социология и может иллюстрировать философские
положения любопытными фактами, то она не может обо
гатить ее новыми взглядами, поскольку не обнаруживает
ничего нового в изучаемом объекте. Но в действительно
сти, если основные факты других областей обнаружива
ются и в сфере социальных явлений, то лишь в особых
формах, делающих их природу более понятной, потому
что они являются высшим ее выражением. Только, для
того чтобы видеть их с этой стороны, нужно выйти за
пределы общих положений и обратиться к детальному
изучению фактов. Таким образом, социология, по мере
того как она будет специализироваться, будет доставлять
все более оригинальный материал для философского раз
мышления. Уже предшествующее изложение могло пока
зать, что такие существенные понятия, как вид, орган,
функция, здоровье, болезнь, причина, цель, предстают в
совершенно новом свете. К тому же, разве не социология
призвана наиболее рельефно выразить идею ассоциации,
которая может быть основанием не только психологии,
но и целой философии?
Относительно практических учений наш метод позво
ляет и рекомендует ту же независимость. Социология,
понимаемая таким образом, не будет ни индивидуалисти
ческой, ни коммунистической, ни социалистической в
том значении, которое обыкновенно придается этим сло
вам. Она принципиально будет игнорировать эти теории,
за которыми не может признать научной ценности, по
скольку они прямо стремятся не выражать, а преобразо
вывать факты. По крайней мере, если она и заинтересу
ется ими, то лишь в той мере, в какой увидит в них со
циальные факты, которые могут помочь ей понять
социальную реальность, обнаруживая потребности, вол
нующие общество. Это не значит, впрочем, что она не
должна интересоваться практическими вопросами. Наобо
рот, можно было заметить, что мы постоянно стараемся
ориентировать ее таким образом, чтобы она могла делать
практические выводы. Она непременно сталкивается с

524

этими проблемами в конце своих исследований. Но уже
благодаря тому, что они возникают перед ней только
в этот момент и, следовательно, выводятся из фактов,
а не из страстей, то можно предвидеть, что они предста
ют перед социологом в совершенно ином виде, чем перед
толпой, и что предлагаемые им решения, впрочем частич
ные, не могут вполне совпадать с решениями какой-либо
партии. Но с этой точки зрения роль социологии должна
состоять именно в том, чтобы освободить нас от всех пар
тий, не столько противопоставляя одну доктрину другим,
сколько приучая умы занимать по отношению к этим
вопросам особую позицию, которую может внушить
только наука посредством прямого соприкосновения с ве
щами. Только она может научить относиться с уважени
ем, но без фетишизма к исторически сложившимся ин
ститутам, каковы бы они ни были, указывая нам, чти в
них необходимого и временного, какова их прочность и
бесконечная изменчивость.
Во-вторых, наш метод объективен. Он весь проникнут
идеей, что социальные факты суть вещи и должны рас
сматриваться как таковые. Конечно, этот принцип встре
чается в несколько иной форме и в основе доктрин Коп
та и Спенсера. Но эти великие мыслители скорее дали
его теоретическую формулу, чем применили его на прак
тике. Для того чтобы он не остался мертвой буквой, не
достаточно было провозгласить его, нужно было сделать
его основанием дисциплины, которая завладела бы уче
ным в тот самый момент, когда он приступает к предмету
своих исследований и которая постоянно сопровождала
бы его во всех его попытках. Именно за установление та
кой дисциплины мы и взялись. Мы показали, как социо
лог должен устранять имеющиеся у него заранее понятия
о фактах, чтобы стать лицом к лицу с самими фактами;
как он должен находить их по их наиболее объективным
признакам и в них самих искать признаки для разделе
ния их на здоровые и болезненные; как, наконец, он
должен проникнуться тем же принципом и в даваемых
им объяснениях, и в способе доказательств этих объясне
ний. Понимая, что имеют дело с вещами, не станут уже
объяснять их утилитарными расчетами или какими бы
тони было рассуждениями.

Тотда становится слишком очевидным разрыв между
подобными причинами и следствиями. Вещь есть сила,
которая может быть порождена только другой силой. Сле
довательно, для того чтобы объяснить социальные факты,

525

нужно найти энергии, способные произвести их. При та
кта условиях изменяются не только объяснения, но и
процесс их доказательства, пли, точнее, лишь тогда чув
ствуют необходимость доказывать их. Если социологиче
ские явления суть лишь системы объективированных
идей, то объяснить их - значит вновь рассмотреть эти
идеи в их логическом порядке, и такое объяснение явля
ется своим собственным доказательством; самое большее,
что остается сделать, это подтвердить его несколькими
примерами. Наоборот, лишь методически правильными
опытами можно проникнуть в тайну вещей.
Но если мы и рассматриваем социальные факты как
вещи, то как вещи социальные. Третья характерная чер
та нашего метода состоит в том, что он является исклю
чительно социологическим. Часто казалось, что эти яв
ления вследствие своей чрезвычайной сложности или
вовсе не поддаются научному исследованию, или мо
гут стать объектом его, лишь будучи сведены к своим
элементарным условиям, психическим или органическим,
т. е. утратив свойственный им характер. Мы же, наобо
рот, попытались доказать, что их можно изучать научно,
не лишая их специфических свойств. Мы даже отказались
свести характерную для них нематериальность sui generis
к сложной нематериальности психологических явле
ний; тем более' мы не позволили себе по примеру италь
янской школы растворить ее в общих свойствах органидов
апиой материи '. Мы показали, что социальный факт
можно объяснить только другим социальным фактом, и в
то же время мы показали, как этот вид объяснения воз
можен, признав внутреннюю социальную среду главным
двигателем социальной эволюции. Социология, следова
тельно, не есть приложение к какой-либо другой науке;
она представляет собой особую и автономную науку,
и ощущение специфики социальной реальности настолько
необходимо социологу, что только особая социологиче
ская культура может привести его к пониманию социаль
ных фактов.
Мы считаем, что это самый важный шаг, который ос
тается сделать социологии. Конечно, когда наука нахо
дится в процессе зарождения, для создания ее бывают
вынуждены обращаться к единственным существующим
моделям, т. е. к наукам, уже сложившимся. Там нахо'
Поэтому неправильно называли наш метод материалисти
ческим

526

дятся сокровища уже проделавных опытов, не восполь
зоваться которыми было бы безумием. Тем не менее нау
ка может считаться окончательно установленной только
тогда, когда она стала независимой. В самом деле, она
имеет право на существование лишь тогда, когда предме
том ее служит категория фактов, не изучаемая другими
науками. Невозможно, однако, чтобы одни и те же поня
тия были бы одинаково пригодны для разных по сути
вещей.
Таковы, по нашему представлению, принципы социо
логического метода.
Эта совокупность правил покажется, быть может, из
лишне сложной по сравнению с обыкновенно используе
мыми приемами. Все эти приготовления и предосторож
ности могут показаться весьма затруднительными для
науки, до сих пор требовавшей от лиц, посвящавших ей
себя, лишь общей и философской культуры. И действи
тельно, применение подобного метода на практике не мо
жет увеличить интерес к социологическим предметам.

Когда от людей требуется в качестве основного предвари
тельного условия, чтобы они отрешились от тех понятий,
которые они привыкли прилагать к какому-то разряду
явлений, чтобы они заново пересмотрели их, нельзя рас
считывать найти многочисленных последователей. Но мы
стремимся не к этому. Мы, наоборот, думаем, что для со
циологии настал момент отказаться от, так сказать, свет
ских успехов и обрести эзотерический характер, приличе
ствующий всякой науке. Таким образом она выиграет в
достоинстве и авторитете настолько, насколько, быть мо
жет, проиграет в популярности. В самом деле, пока она
остается втянутой в борьбу партий, пока она довольст
вуется лишь тем, что обрабатывает с большей логикой,
чем толпа, общепринятые идеи и потому, следовательно,
не требует никакой особой квалификации, она не вправе
говорить так громко, чтобы заставить умолкнуть страсти
и предрассудки. Конечно, еще далеко то время, когда она
сможет выполнить эту задачу, но нам нужно трудиться
уже теперь, чтобы когда-нибудь она была в состоянии ее
осуществить.

Закладка в соц.сетях