Дюркгейм Э.
Социология. Её предмет, метод, предназначение.
пер. с фр.
М., 1995.
352 с.
КУРС СОЦИАЛЬНОЙ НАУКИ
Вступительная лекция.МАТЕРИАЛИСТИЧЕСКОЕ ПОНИМАНИЕ ИСТОРИИ.
ПРЕДСТАВЛЕНИЯ ИНДИВИДУАЛЬНЫЕ
И ПРЕДСТАВЛЕНИЯ КОЛЛЕКТИВНЫЕ.
ПЕДАГОГИКА И СОЦИОЛОГИЯ.
СОЦИОЛОГИЯ И СОЦИАЛЬНЫЕ НАУКИ.
ЦЕННОСТНЫЕ И "РЕАЛЬНЫЕ" СУЖДЕНИЯ.
Примечания.
КУРС СОЦИАЛЬНОЙ НАУКИ
Вступительная лекция.
Господа!
Поскольку мне поручено преподавать науку, родив
шуюся лишь вчера и насчитывающую пока совсем не
много окончательно установленных принципов, было
бы безрассудством с моей стороны не страшиться труд
ностей, связанных с выполнением моей задачи. Я при
знаюсь в этом, впрочем, без смущения и робости. В
действительности я убежден, что в наших университе
тах наряду с теми кафедрами, с высоты которых пре
подают уже готовые науки и усвоенные истины, есть
место и для других курсов, в которых преподаватель
отчасти создает науку по мере того как ее преподает; в
которых он находит в лице своих слушателей не только
учеников, но и, почти в такой же степени, сотрудни
ков; в которых вместе с ними ищет, вместе с ними
экспериментирует, а иногда также вместе с ними и
заблуждается. Я не стану поэтому ни раскрывать вам
учение, секретом которого якобы владеет небольшая
группа социологов, ни, тем более, предлагать вам гото
вые лекарства для излечения наших современных об
ществ от болезней, которыми они поражены. Наука не
продвигается вперед так быстро; ей необходимо время,
много времени, особенно для того, чтобы быть пригод
ной к практическому использованию. Поэтому то, что я
собираюсь предоставить в ваше распоряжение, более
скромно по своим задачам и легче осуществимо. Я
надеюсь с известной точностью поставить некоторые
специальные вопросы, которые связаны между собой
так, что они образуют науку наряду с другими позитив
ными науками. Чтобы решить эти проблемы, я предло
жу вам метод, который мы испытаем вместе. Наконец,
из моих исследований в этой области я извлек некото
рые идеи, некоторые общие взгляды, немного опыта,
если угодно, который, как я надеюсь, сможет направ
лять нас в наших будущих исследованиях.
Пусть эти оговорки, однако, не возбуждают или не
168 Работы разных лет
пробуждают у некоторых из вас скептического отноше
ния, объектом которого иногда были социологические
исследования. Молодая наука не должна быть очень
амбициозной, и она внушает тем больше доверия лю
дям науки, чем с большей скромностью вступает в
жизнь. Тем не менее я не могу забыть о том, что еще
есть некоторые мыслители, правда, их немного, кото
рые подвергают сомнению возможность нашей науки и
ее будущее. Очевидно, что игнорировать это нельзя. Но
для того, чтобы их убедить, я думаю, лучший метод
состоит не в том, чтобы абстрактно рассуждать по
вопросу о том, жизнеспособна социология или нет.
Рассуждение, даже превосходное, никогда еще не убе
дило ни одного неверующего. Единственное средство
доказать существование движения - двигаться. Един
ственное средство доказать, что социология возмож
на,- это показать, что она живет и действует. Вот
почему я посвящу эту первую лекцию демонстрации
ряда преобразований, через которые прошла социаль
ная наука с начала нынешнего столетия; я покажу вам
прогресс, который был осуществлен и который еще
остается осуществить; покажу вам, чем она стала и чем
она станет. Из этого изложения вы сами сможете сде
лать выводы о том, какую пользу может принести
преподавание нашей дисциплины и к какой публике
оно должно обращаться.

Со времен Платона и его "Республики" не было недо
статка в мыслителях, философствующих о природе об
ществ. Но вплоть до начала нынешнего века в большин
стве их трудов господствовала одна идея, которая силь
но мешала формированию социальной науки. В дей
ствительности почти все эти теоретики политики
видели в обществе человеческое творение, произведе
ние искусства и плод рефлексии. С их точки зрения,
люди начали жить вместе, потому что обнаружили, что
это хорошо и полезно; это искусственное устройство,
которое они изобрели, чтобы несколько улучшить усло
вия своего существования. Нация поэтому не является
естественным продуктом, подобным организму или расКурс
социальной науки 169
'гению, которое рождается, растет и развивается благо
даря внутренней необходимости; она похожа скорее на
создаваемые людьми машины, все части которых собра
ны согласно заранее предначертанному плану. Если
клетки, из которых создан организм взрослого живот
ного, стали тем, чем они являются, то это потому, что в
их природе было заложено стать таковыми. Если они
соединились подобным образом, то это потому, что, под
влиянием окружающей среды, они не могли соединить
ся иначе. Напротив, кусочки металла, из которых сде
ланы часы, не содержат специальной тенденции ни к
такой-то форме, ни к такому-то способу их сочетания.
Если эти кусочки соединены так, а не иначе, то потому,
что конструктор так захотел. Не их природа, а его воля
объясняет испытанные ими изменения; именно он смон
тировал их способом, наиболее подходящим для его
целей.
Хорошо, допустим, что с обществом дело обстоит так
же, как с этими часами. Это значит, что в природе
человека нет ничего, что с необходимостью предназна
чало бы его к коллективной жизни, но он сам изобрел и
установил общество из разного рода кусков. Будь оно
творением всех, как считает Руссо, или же одного, как
думает Гоббс, оно целиком порождено нашим мозгом и
нашим мышлением. Оно в наших руках лишь удобный
инструмент, без которого в крайнем случае мы могли
бы обойтись и который мы всегда можем изменить по
своему желанию, так как мы свободно можем переде
лать то, что сами свободно сделали. Если мы авторы
общества, то мы можем его разрушить или трансформи
ровать. Для этого достаточно лишь нашего желания.
Такова, господа, концепция, господствовавшая до
недавнего времени. Правда, изредка мы видим появле
ние противоположной идеи, но только на короткие
промежутки времени, после которых она почти бес
следно исчезала. Выдающийся пример Аристотеля, ко
торый первым увидел в обществе факт природы, остал
ся почти без подражателей. В XVIII в. мы видели
возрождение той же идеи у Монтескье и Кондорсе. Но
сам Монтескье, который столь твердо заявил, что обще
ство, как и остальная часть мира, подчинено необходи
мым законам, проистекающим из природы вещей, сраI
70 Работы разных лет
зу же забыл о следствиях своего принципа, едва устано
вив его. В этих условиях нет места для позитивной
науки об обществах, а есть только для политического
искусства. В самом деле, наука изучает то, что есть;
искусство же применяет различные средства для дости
жения того, что должно быть. Таким образом, если
общества суть то, что мы делаем сами, то следует
спрашивать себя не что они собой представляют, а что
мы должны из них сделать. Поскольку нет смысла
считаться с их природой, то и нет необходимости позна
вать их; достаточно установить цель, которую они дол
жны выполнять, и найти наилучший способ устроить
вещи таким образом, чтобы эта цель была достигнута.

Можно сказать, например, что цель общества - обеспе
чить каждому индивиду свободное осуществление его
прав, и затем вывести отсюда всю социологию.
Экономисты первыми провозгласили, что социаль
ные законы носят столь же необходимый характер, как
и законы физические, и сделали из этой аксиомы осно
ву науки. Согласно им, конкуренции так же невозмож
но не выравнивать постепенно цены, стоимости товаров
так же невозможно не расти, когда увеличивается насе
ление, как телам не падать вертикально или световым
лучам не преломляться, когда они пересекают среды
неодинаковой плотности. Что касается гражданских
законов, которые издают государи или за которые голо
суют законодательные ассамблеи, то они, очевидно,
лишь выражают в ощутимой и ясной форме эти естест
венные законы; но они не могут ни создавать эти зако
ны, ни изменять их. Невозможно путем декрета при
дать продукту отсутствующую у него стоимость, т. е.
наделить ею такой продукт, в котором никто не испы
тывает потребности, и все усилия правительств изме
нить по своей воле общества напрасны, если не вредны;
поэтому лучше всего им от этого воздерживаться. Вме
шательство этих усилий почти всегда вредно; природа в
них не нуждается. Она сама следует своим путем, не
нуждаясь ни в помощи, ни в принуждении, если толь
ко, впрочем, допускать, что это возможно.
Распространите этот принцип на все социальные фак
ты, и социология уже имеет обоснование. В самом деле,
любая отдельная сфера естественных явлений, подчиКурс
социальной науки 171
ценных постоянным законам, может быть объектом
методического изучения, т. е. позитивной науки. Все
скептические аргументы рухнут перед лицом этой весь
ма простой истины. Но, скажут историки, мы изучили
различные общества и не обнаружили в них никакого
закона. История - это лишь ряд случайных событий,
которые, правда, связаны между собой согласно зако
нам причинности, но никогда не повторяются. Будучи
по сути своей локальными и индивидуальными, они
проходят с тем, чтобы никогда не вернуться, и, следо
вательно, не поддаются никакому обобщению, т. е.
никакому научному исследованию, поскольку не су
ществует науки об отдельном явлении. Экономические,
политические, юридические институты зависят от расы,
от климата, от всех обстоятельств, в которых они раз
виваются; это настолько разнородные сущности, что
они не поддаются сравнению. В каждом народе они
обладают своим собственным обликом, который можно
тщательно изучить и описать; но как только будет
сделано их хорошее монографическое описание, все о
них уже будет сказано.
Лучшим способом ответить на это возражение и до
казать, что общества, как и всякая вещь, подчинены
законам, было бы, конечно, обнаружить эти законы. Но
еще до этого вполне правомерная индукция позволяет
нам утверждать, что они существуют. Если и есть сего
дня какое-нибудь бесспорное положение, то состоит оно
в том, что все природные сущности, от минерала до
человека, являются предметом позитивной науки, т. е.
все в них происходит согласно необходимым законам.
Это утверждение теперь уже не содержит ничего гипо
тетического; это истина, доказанная опытом, так как
законы обнаружены или, во всяком случае, мы их
постепенно обнаруживаем. Последовательно конституи
ровались физика и химия, затем биология и, наконец,
психология. Можно даже сказать, что из всех законов
лучше всех установлен экспериментально (поскольку
мы не знаем здесь ни одного исключения и он был
проверен бесчисленное число раз) именно тот, который
утверждает, что все естественные явления развиваются
согласно законам. Если же общества существуют в при
роде, то они также должны подчиняться этому общему

I 72 Работы разных лет
закону, который одновременно следует из науки и гос
подствует в ней. Правда, социальные факты сложнее,
чем факты психические, но и последние в свою очередь
бесконечно сложнее биологических и физико-химиче
ских фактов, и тем не менее сегодня уже не может быть
речи о том, чтобы вывести жизнь сознания за пределы
мира науки. Когда явления сложнее, их изучение за
труднительнее; но это вопрос путей и средств изучения,
а не принципов. С другой стороны, поскольку социаль
ные факты сложны, они более гибки, чем другие, и
легче воспринимают влияние самых незначительных
обстоятельств, которые их окружают. Вот почему они
имеют более индивидуальный вид и больше отличаются
друг от друга. Но не нужно из-за существования разли
чий не признавать сходств. Конечно, огромная дистан
ция разделяет сознание дикаря и сознание культурного
человека; и все же и то и другое - это человеческие
сознания, между которыми существуют сходства и ко
торые могут сравниваться; это хорошо известно психо
логу, извлекающему из этих сопоставлений немало по
лезных сведений. Точно так же обстоит дело с живот
ными и растительными средами, в которых эволюцио
нирует человек. Как бы сильно ни различались они
между собой, явления, возникшие в результате дейст
вий и взаимодействий между сходными индивидами,
живущими в подобных средах, должны с необходимо
стью походить друг на друга какими-то сторонами и
поддаваться осмысленным сравнениям.
Против этого утверждения могут возразить, что че
ловеческая свобода исключает всякую идею закона и
делает невозможным любое научное предвидение. Воз
ражение это, господа, не должно смущать нас, и мы
можем пренебречь им, причем не из высокомерия, а из
принципиальных соображений, касающихся метода.
Вопрос о том, свободен человек или нет, конечно, инте
ресен, но его место в метафизике; позитивные же науки
могут и должны не обращать на него внимания. Суще
ствуют философы, которые обнаружили в организмах и
даже в неживых вещах нечто вроде свободы воли и
случайности. Но ни физики, ни биологи не изменили
из-за этого своего метода: они спокойно продолжали
идти своим путем, не занимаясь этими тонкими дискусКурс
социальной науки 1 73
снами. Точно так же психология и социология, чтобы
конституироваться, не должны ждать, пока этот вопрос
о свободе воли человека, обсуждаемый столетиями, бу
дет, наконец, решен, что, впрочем, по всеобщему при
знанию, произойдет нескоро. Метафизика и наука обе
заинтересованы в том, чтобы оставаться независимыми
друг от друга. Итак, мы можем сделать следующий
вывод. Нужно сделать выбор между этими двумя преде
лами: или признать, что социальные явления доступны
для научного исследования, или же безосновательно и
вопреки всем индуктивным выводам науки допустить,
что в мире существует два мира: один - в котором
царствует закон причинности, другой - в котором
царствует произвол и чистая случайность.
Такова, господа, большая услуга, которую экономи
сты оказали социальным исследованиям. Они первыми
почувствовали все то живое и спонтанное, что есть в
обществах. Они поняли, что коллективная жизнь не
может быть внезапно учреждена благодаря искусному
мастерству; что она не является результатом внешнего
и механического импульса, но медленно вырабатывает
ся внутри самого общества. Именно таким образом они
смогли теорию свободы поместить на более солидной
основе, чем метафизическая гипотеза. И в самом деле,
очевидно, что, если коллективная жизнь спонтанна,
нужно оставить ей ее спонтанность. Создание любых
препятствий здесь абсурдно.

Тем не менее заслуги экономистов не следует преуве
личивать. Говоря, что экономические законы естест
венны, они придавали этому выражению смысл, кото
рый уменьшал его значение. Действительно, согласно
им, в обществе реален только индивид; именно из него
все исходит, и именно к нему все возвращается. На
ция - это лишь номинальная сущность; это слово,
которое обозначает механический агрегат находящихся
рядом друг с другом индивидов. Но в ней нет ничего
специфического, что отличало бы ее от остальных явле
ний; ее свойства - это свойства составляющих ее эле
ментов, разросшиеся и усиленные. Индивид, стало
быть, есть единственная осязаемая реальность, доступ
ная наблюдателю, и единственная проблема, которую
может поставить перед собой наука, заключается в
174 Работы разных лет
поиске того, как индивид должен вести себя в основных
обстоятельствах экономической жизни, опираясь на
свою природу. Экономические законы и, шире, соци
альные законы являются поэтому не наиболее общими
фактами, которые ученый индуктивно выводит из на
блюдения обществ, а логическими следствиями, кото
рые он дедуктивно выводит из определения индивида.
Экономист не говорит: явления происходят таким обра
зом, потому что это установил опыт; но он говорит: они
должны происходить таким образом, потому что было
бы абсурдно, если бы было иначе. Слово "естествен
ный" поэтому следовало бы заменить словом "рацио
нальный", что на самом деле не одно и то же.- И если
бы еще это понятие индивида, которое должно было
вместить в себя всю науку, было адекватно реальности!
Но чтобы упростить вещи, экономисты его искусствен
но обеднили. Они не только абстрагировались от всех
обстоятельств времени, места, страны, придумывая аб
страктный тип человека вообще, но в самом этом иде
альном типе они оставили без внимания все, что не
относится исключительно к узко понятой жизни инди
вида, так что в результате движения от одних абстрак
ций к другим у них в руках остался лишь внушающий
грусть портрет замкнутого в себе эгоиста.
Политическая экономия потеряла таким образом все
преимущества, вытекающие из выдвинутого ею прин
ципа. Она осталась абстрактной и дедуктивной наукой,
занятой не наблюдением реальности, а конструирова
нием более или менее желательного идеала, так как
этот человек вообще, этот теоретический эгоист, о кото
ром она говорит нам,- это лишь абстрактное понятие.
Реальный человек, которого мы знаем и которым мы
являемся, гораздо сложнее: он принадлежит определен
ному времени и определенной стране, у него есть семья,
гражданское сообщество, отечество, религиозная и по
литическая вера, и все эти и еще многие другие силы
смешиваются, комбинируются тысячами способов, скре
щивают свои влияния, так что с первого взгляда невоз
можно сказать, где начинается одна и где кончается
другая. Только после длительного и тщательного ана
лиза, едва начавшегося сегодня, станет возможно од
нажды описать каждую из этих сил. Таким образом, у
Курс социальной науки 175
экономистов относительно обществ пока еще не сложи
лось идеи достаточно верной, чтобы действительно слу
жить основой для социальной науки. Ведь последняя,
беря в качестве отправного пункта абстрактную кон
струкцию сознания, могла вполне прийти к логическо
му доказательству метафизических возможностей, но
не к установлению законов. Природа, которую необхо
димо наблюдать, по-прежнему ускользала от них.
Экономисты остановились на полдороге потому, что
были плохо подготовлены к такого рода исследовани
ям. Будучи в большинстве своем юристами, предприни
мателями или государственными деятелями, они были
довольно далеки от биологии и психологии. Но для
того, чтобы суметь интегрировать социальную науку в
общую систему естественных наук, надо было зани
маться по крайней мере одной из них; для этого недо
статочно общего развития интеллекта и жизненного
опыта. Чтобы открыть законы коллективного созна
ния, необходимо знать законы сознания индивидуаль
ного. Именно потому, что Огюст Копт был в курсе всех
позитивных наук, их метода и их результатов, он ока
зался в состоянии основать социологию, на сей раз на
окончательно заложенном фундаменте.

Споет Копт вносит поправку в утверждение эконо
мистов: вместе с ними он заявляет, что социальные
законы являются естественными, но он придает этому
слову его полное научное значение. Он определяет кон
кретную реальность, которую следует изучать социаль
ной науке,- это общество. Для него общество так же
реально, как живой организм. Оно, конечно, не может
существовать вне индивидов, которые служат для него
субстратом; и тем не менее оно есть нечто иное. Целое
не тождественно сумме своих частей, хотя без них оно
не было бы ничем. Точно так же, объединяясь опреде
ленным образом и длительными связями, люди форми
руют новое бытие, имеющее свою особую природу и
свои собственные законы. Это социальное бытие. Про
исходящие здесь явления, безусловно, в конечном счете
коренятся в сознании индивида. Тем не менее коллекI
76 Работы разных лет.
тинная жизнь не есть просто увеличенное изображение
индивидуальной жизни. Ей присущи признаки sui generis,
которые не позволяли увидеть одни только ин
дукции психологии. Так, нравы, предписания права и
морали были бы невозможны, если бы человек не был
способен усваивать привычки; эти нравы и предписа
ния, однако, представляют собой нечто иное, нежели
индивидуальные привычки. Вот почему Копт выделяет
социальному бытию определенное место в ряду различ
ных категорий бытия. Он помещает его на самой вер
шине иерархии по причине его наибольшей сложности,
а также потому, что социальный порядок предполагает
и включает в себя другие сферы природы. Поскольку
это бытие несводимо ни к какому другому, его нельзя
выводить из других сфер и, чтобы познать его, надо его
наблюдать. Социология на сей раз уже обладала объек
том, принадлежащим только ей, и позитивным методом
его изучения.
Одновременно Огюст Копт подчеркивал наличие в
обществах одной черты, которая является их отличи
тельным знаком и которую экономисты, однако, не
увидели. Я имею в виду "тот универсальный консенсус,
который характерен для любых явлений в живых орга
низмах и который социальная жизнь необходимо обна
руживает в наивысшей степени" (Cours de philosophic
positive, t. IV, p. 234). Для экономистов моральные,
юридические, экономические, политические явления
протекают параллельно друг другу, не касаясь друг
друга, так сказать; точно так же соответствующие на
уки могут развиваться, не зная друг друга. В самом
деле, известно, сколько ревнивого усердия политиче
ская экономия всегда прилагала для отстаивания своей
независимости. Для Копта, наоборот, социальные фак
ты слишком тесно связаны между собой, чтобы можно
было изучать их отдельно друг от друга. В результате
этого сближения каждая из социальных наук теряет
часть своей самостоятельности, но выигрывает в осно
вательности и действенности. Поскольку ранее анализ
вырывал изучаемые ею факты из их естественной сре
ды, они, казалось, ни на чем не основывались и висели
в воздухе. В них было нечто абстрактное и мертвое.
Теперь, когда факты объединены согласно их естестКурс
социальной науки 177
венной близости, они представляются такими, каковы
они на самом деле, различными ликами одной и той же
живой реальности - общества. Вместо того чтобы иметь
дело с явлениями, разделенными, так сказать, на ли
нейные ряды, внешние по отношению друг к другу и
встречающиеся лишь случайно, мы оказываемся перед
лицом огромной системы действий и взаимодействий, в
том всегда подвижном равновесии, которым отличается
жизнь. В то же время, поскольку Огюст Копт сильнее
ощущал сложность социальных явлений, он был за
страхован от тех абсолютных решений, которые люби
ли экономисты и вместе с ними политики-идеологи
XVIII века. Когда в обществе видят только индивида,
понятие которого сведено лишь к идее, хотя и ясной, но
сухой и пустой, лишенной всего живого и сложного, то
естественно, что из него не могут вывести ничего слож
ного и приходят к теориям упрощенным и радикаль
ным. Если, наоборот, каждое изученное явление соеди
нено с бесчисленным множеством других, если каждая
точка зрения связана со многими другими точками
зрения, то в этом случае уже невозможно одним катего
рическим утверждением решать все вопросы. Эклек
тизм определенного рода, метод которого я не намерен
сейчас описывать, становится необходимым. В жизни
столько различных вещей! Нужно уметь предоставить
каждой из них подобающее место. Вот почему Огюст
Копт, вполне допуская вместе с экономистами, что
индивид имеет право на значительную часть свободы,
не желал, в то же время, чтобы она была беспредельной
и объявлял обязательной коллективную дисциплину.

Точно так же, признавая, что социальные факты не
могут произвольно ни создаваться, ни изменяться, он
считал, что из-за их большей сложности они легче
поддаются изменениям и, следовательно, могут в из
вестной мере с пользой управляться человеческим ин
теллектом.
Все это, господа, значительные и серьезные достиже
ния, и традиция не без основания начинает социологию
с Огюста Канта. Не нужно, однако, думать, что предва
рительная работа ныне завершена и социологии остает
ся лишь спокойно следовать уже проторенным путем. У
нее теперь есть объект, но насколько же неопределен178
Работы разных лет
ньгм он еще остается! Нам говорят, что она должна
изучать Общество; но Общество не существует. Суще
ствуют общества, которые классифицируются на роды
и виды, так же как растения и животные. О каком же
виде идет речь? Обо всех сразу или только об одном?
Для Копта, господа, такой вопрос даже не существует,
так как он считает, что имеется лишь один-единствен
ный социальный вид. Противник Ламарка, он не допус
кает, что сам по себе факт эволюции может дифферен
цировать бытие до такой степени, что порождает новые
виды. С его точки зрения, социальные факты всегда и
везде одни и те же и различаются только в интенсивно
сти; социальное развитие всегда и везде одно и то же и
различается только в скорости. Самые дикие и самые
культурные народы - это лишь различные стадии од
ной-единственной эволюции; и он стремится найти за
коны именно этой единственной эволюции. Все челове
чество развивается по прямой линии, и различные об
щества - это лишь следующие друг за другом этапы
отмеченного прямолинейного движения. Кроме того,
слова "общество" и "человечество" Кант использует
как взаимозаменяемые. Причина в том, что в действи
тельности его социология представляет собой не столь
ко специальное исследование социальных организмов,
сколько философское размышление о человеческой со
циальности вообще. Эта же причина объясняет нам и
другую особенность его метода. Поскольку человече
ский прогресс везде подчинен одному и тому же закону,
то лучшее средство его познания - это, естественно,
наблюдать его там, где он выступает в наиболее явной и
законченной форме, т. е. в цивилизованных обществах.
Вот почему для того, чтобы проверить знаменитый
закон трех состояний, который должен выражать всю
жизнь человечества, Огюст Кант довольствовался тем,
что сделал краткий обзор главных событий истории
германо-латинских народов, не видя всей странности
попытки установить столь грандиозный закон на таком
узком основании.
Такому подходу у Копта способствовало незрелое
состояние, в котором в его время находились этнологи
ческие науки, а также отсутствие у него большого
интереса к такого рода исследованиям. Но сегодня уже
Курс социальной науки 179
явно невозможно утверждать, что существует эволюция
человечества, повсюду тождественная самой себе, и все
общества образуют разновидности одного-единственно
го типа. В зоологии уже отказались от линейной клас
сификации, которая когда-то была соблазнительной для
ученых благодаря своей крайней простоте. Все чаще
исходят из допущения, что генеалогическое древо орга
низованных существ не имеет форму геометрической
линии, а скорее походит на дерево с очень густой
листвой, ветви которого, вырастая как попало из всех
точек ствола, устремляются самым неожиданным обра
зом во всех направлениях. Так же происходит и с
обществом. Что бы ни говорил Паскаль, знаменитую
формулу которого ошибочно повторяет Копт, челове
чество нельзя уподобить одному человеку, который,
прожив все прошедшие столетия, все еще продолжает
существовать. Оно похоже скорее на громадную семью,
различные ветви которой, все более расходящиеся меж
ду собой, мало-помалу оторвались от общего корня и
стали жить собственной жизнью. Да и кто убедит нас
даже в том, что этот общий корень вообще когда-нибудь
существовал? На самом деле нет ли между кланом или
племенем и нашими великими европейскими нациями
по крайней мере такой же дистанции, как между чело
вечеством как видом и непосредственно примыкающи
ми к нему животными видами? Если говорить только
об одной социальной функции, то какая связь сущест
вует между варварскими нравами несчастных обитате
лей Огненной Земли и утонченной этикой современных
обществ? Разумеется, вполне возможно, что путем срав
нения всех этих социальных типов мы обнаружим очень
общие законы, которые относятся ко всем этим типам;
но посредством даже самого внимательного наблюдения
только одного из них отмеченные законы обнаружены
не будут.

Та же самая ошибка имела и другое следствие. Я
сказал вам, что для Канта общество - это бытие sui
generis, но, поскольку он отвергал философию преем
ственности сфер бытия, он допускал между отдельными
видами существ, так же как и между отдельными вида
ми наук, существование разрывов. Из-за этого ему ока
залось довольно трудно определить и представить для
ISO Работы разных лет
осмысления это новое бытие, которое он прибавлял к
остальной части природы. Откуда оно появилось и на
что оно похоже? Он часто называет его организмом, но
видит в этом выражении почти исключительно не очень
ценную метафору. Поскольку его философия запрещала
ему видеть в обществе продолжение и расширение бо
лее низких форм бытия, он не мог определить общество
в соответствии с последними. Где же в таком случае
искать элементы определения? Чтобы оставаться в со
гласии со своими принципами, он был вынужден допус
тить, что эта новая сфера не похожа на предыдущие; и
в самом деле, сближая социальную науку с биологией,
он в то же время требовал для первой особого метода,
отличного от тех, что применяются в других позитив
ных науках. Социология оказывалась, таким образом,
скорее просто присоединенной к остальным наукам,
чем интегрированной с ними.
Эта интеграция окончательно осуществилась только у
Спенсера. Спенсер не ограничивается указанием на не
сколько внешних аналогий между обществами и живы
ми существами; он ясно заявляет, что общество есть
разновидность организма. Как и всякий организм, оно
рождается из зародыша, эволюционирует в течение
определенного времени и, наконец, завершает свое су
ществование распадом. Как и всякий организм, оно
является результатом совместного участия дифферен
цированных элементов, каждый из которых имеет свою
специальную функцию; дополняя друг друга, все эти
элементы стремятся к одной и той же цели. Более того:
благодаря общим принципам его философии, эти су
щественные сходства должны были быть для Спенсера
признаком настоящей преемственной связи. Если соци
альная жизнь в общих чертах напоминает жизнь ин
дивидуальную, то это потому, что она рождается из
последней; если общество имеет общие черты с организ
мами, то это потому, что само оно есть преобразован
ный и усовершенствованный организм. Клетки, соеди
няясь, образуют живые существа, а живые существа,
соединяясь между собой, образуют общества. Но вторая
Курс социальной науки 181
эволюция является продолжением первой, отличие
лишь в том, что, все более совершенствуя свои средст
ва, она мало-помалу достигает большей гибкости и
свободы органического агрегата, не разрушая в то же
время его единства.
Эта простейшая истина послужила, однако, поводом
для довольно оживленной полемики. Несомненно, ис
тина эта теряет свою ценность, если ее истолковывают
слишком буквально и преувеличивают ее значение.
Если, как это сделал Лилиенфельд в своих "Мыслях о
социальной науке будущего" ("Gedanken liber die Soclalwissenschaft
der Zukunft"), кто-то думает, что одно это
сопоставление мгновенно раскроет все тайны, которы
ми еще окружены вопросы о происхождении и природе
обществ, и что для этого достаточно будет перенести в
социологию лучше познанные законы биологии, просто
заимствуя их, то он тешит себя иллюзиями. Если со
циология существует, то у нее есть свои собственные
законы и метод. Социальные факты могут по-настояще
му объясняться только другими социальными фактами,
и в этом не отдавали себе отчета, потому что подчерки
вали их сходство с биологическими фактами, наука о
которых к настоящему времени уже создана. Объясне
ние, пригодное для последних, не может быть целиком
приспособлено для первых. Эволюция - это не едино
образное повторение. Каждая сфера природы обнару
живает нечто новое, что наука должна постигнуть и
воспроизвести, а не игнорировать. Для того чтобы со
циология имела право на существование, нужно, чтобы
в социальной сфере было нечто такое, что ускользает от
биологического исследования.

Но с другой стороны, нельзя забывать, что анало
гия - ценный инструмент познания вообще, и даже
научного исследования. Ум не может создать идею из
любых деталей. Представьте себе, что обнаружено со
вершенно новое существо, не имеющее аналога в осталь
ной части мира; ум не мог бы его осмыслить; но он
сможет его представить себе только в соответствии с
чем-то другим, уже известным ему. То, что мы называ
ем новой идеей, в действительности есть старая идея,
усовершенствованная с целью как можно точнее при
способить ее к специфическому объекту, который она
182 Работы разных лет
должна выразить. Было небезынтересно отметить меж
ду индивидуальным организмом и обществом реальную
аналогию, так как отныне не только стало ясно, из чего
рождается новое бытие, о котором шла речь, и как к
нему подступиться; биология стала для социолога на
стоящей сокровищницей взглядов и гипотез, из кото
рой он, конечно, не имел права таскать все подряд, но
которую он мог, по крайней мере, разумно использо
вать. Нет такой концепции, включая самое концепцию
науки, которая бы в какой-то мере не вдохновлялась
уже этим. В самом деле, если социальные факты и
биологические факты суть лишь разные моменты одной
и той же эволюции, то так же должно быть и с наука
ми, которые их объясняют. Иными словами, структура
и методы социологии, не копируя структуру и методы
биологии, должны все же напоминать их.
Теория Спенсера, таким образом, при умелом ис
пользовании очень плодотворна. Кроме того. Спенсер
определял объект социальной науки более точно, чем
Копт. Он уже не говорит об обществе в общей и аб
страктной форме, а выделяет различные социальные
типы, которые классифицирует по разнообразным груп
пам и подгруппам; и чтобы обнаружить искомые им
законы, он не выбирает один из этих типов, игнорируя
другие, но считает, что все они имеют одинаковый
интерес для ученого. Вели мы хотим постигнуть общие
законы социальной эволюции, то ни одним типом мы
не можем пренебречь. Мы находим также в его "Осно
ваниях социологии" впечатляющее изобилие сведений,
заимствованных из истории самых разных народов и
свидетельствующих о редкой для философа эрудиции.
С другой стороны, он уже не решает социологическую
проблему с той туманной общностью, которая сохраня
лась у Копта, но выделяет в ней отдельные вопросы,
которые рассматривает один за другим. Именно так он
последовательно изучает семью, церемониальное управ
ление, политическое управление, церковные функции,
и затем, в еще не изданной части своего труда, ставит
задачу перейти к рассмотрению экономических явле
ний, языка и морали.
К сожалению, выполнение этой прекрасной и обшир
ной программы не соответствует полностью содержаКурс
социальной науки 183
щимся в ней обещаниям. Причина этого заключается в
том, что Спенсер, точно так же как Огюст Кант, занят
меньше трудом социолога, чем философа. Социальные
факты не интересуют его сами по себе; он изучает их не
с единственной целью познать их, но для того, чтобы
проверить на них разработанную им великую гипотезу,
которая должна объяснить все на свете. Все собираемые
им данные, все специфические истины, которые он
попутно встречает, призваны доказать, что, как и
остальная часть мира, общества развиваются согласно
закону всеобщей эволюции. Словом, в его книге можно
найти не социологию, но скорее философию социаль
ных наук. Я не собираюсь задаваться вопросом, может
ли существовать философия наук и какой она может
представлять интерес. Во всяком случае, она возможна
только применительно к наукам уже основательно
утвердившимся; социология же едва рождается. Преж
де чем приступить к решению этих великих вопросов,
надо было бы сначала решить огромное множество дру
гих, специфических и частных вопросов, поставленных
лишь совсем недавно. Как можно найти важнейшую
формулу социальной жизни, когда мы еще не знаем,
каковы различные виды обществ, основные функции
каждого из этих видов и каковы их законы. Спенсер,
правда, думает, что может одновременно решать эти
две категории проблем; непосредственно осуществлять
анализ и синтез; создать науку и в то же время сделать
из нее философию. Но не является ли подобное пред
приятие чересчур смелым? И как оно осуществляется?

Спенсер наблюдает факты, но слишком поспешно; его
подгоняет привлекающая его цель. Он проходит через
массу проблем, но на каждой из них останавливается
лишь мгновение, хотя среди них нет ни одной, которая
бы не была чревата серьезными трудностями. Его "Со
циология" - это как бы взгляд на общества с птичьего
полета. Исследуемые объекты теряют в ней ту отчетли
вость, тот ясно очерченный рисунок, который присущ
им в реальности. Все они смешиваются под одной и той
же однообразной краской, сквозь которую проглядыва
ют лишь смутные очертания.
Легко догадаться, к каким решениям может приве
сти столь поспешное рассмотрение фактов и чем может
184 Работы разных лет
быть единственная формула, охватывающая и обобща
ющая все эти частные решения. Будучи туманной и
зыбкой, она выражает лишь внешнюю и наиболее об
щую форму вещей. Идет ли речь о семье или о прави
тельствах, о религии или о торговле, везде Спенсер
хочет обнаружить один и тот же закон. Везде он хочет
видеть, как общества постепенно переходят от военного
типа к индустриальному, от состояния, в котором соци
альная дисциплина сильна, к другому состоянию, в
котором каждый устанавливает для себя свою собствен
ную дисциплину. Поистине, неужели в истории нет
ничего другого, и все тяготы, которые претерпевало
человечество на протяжении веков, имели своим ре
зультатом лишь ликвидацию некоторых таможенных
запретов и провозглашение свободы спекуляции? Это
был бы слишком незначительный результат для такого
колоссального усилия. Разве солидарность, соединяю
щая нас с другими людьми,- это столь тяжелая ноша,
что вся цель прогресса - сделать ее немного легче?
Иными словами, разве идеал обществ - это тот дикий
индивидуализм, из которого исходил Руссо, а позитив
ная политика - это лишь политика возрожденного
"Общественного договора"? Увлеченный своей страстью
к обобщениям, а также, возможно, своими английски
ми предрассудками. Спенсер принял содержащее за
содержимое. Конечно, индивид сегодня более свободен,
чем раньше, и хорошо, что это так. Но если свобода
имеет такую высокую цену, то не из-за себя самой, не
из-за чего-то вроде внутренней добродетели, которой
охотно наделяют ее метафизики, но которую не может
признать за ней сторонник позитивной философии. Это
не абсолютное благо, которым можно бесконечно на
слаждаться. Ее ценность обусловлена приносимыми ею
результатами и уже самим этим оказывается узко огра
ниченной. Будучи необходимой для того, чтобы позво
лить индивиду устраивать согласно своим потребно
стям свою личную жизнь, дальше она не распространя
ется. За пределами этой первой сферы существует дру
гая, гораздо более обширная, в которой индивид
действует также в направлении целей, которые его
превосходят и даже чаще всего остаются ему неведомы
ми. Здесь, очевидно, он не может уже обладать инициКурс
социальной науки 185
агавой в своих действиях, но может лишь быть их
объектом. Индивидуальная свобода оказывается, таким
образом, всегда и везде ограниченной социальным при
нуждением, выступающим в форме обычаев, нравов,
законов или всякого рода правил. А поскольку, по мере
того как общества становятся более объемистыми, сфе
ра действия общества растет вместе со сферой действия
индивида, то мы вправе упрекнуть Спенсера в том, что
он увидел только одну сторону реальности и, возможно,
наименьшую, а также в том, что он проигнорировал в
обществах собственно социальный аспект.
Неудача этой попытки синтеза служит доказательством
того, что социологам необходимо, наконец, приступить
к детальным и точным исследованиям. Это понял Аль
фред Эспинас, и именно такой метод он применяет в
своей книге "Животные общества". Он первым стал
изучать социальные факты для того, чтобы построить
на них науку, а не для того, чтобы обеспечить ими
подтверждение великой философской системы. Вместо
того чтобы ограничиться общими взглядами на обще
ство в целом, он сосредоточился на изучении одного
социального типа в частности; затем внутри самого
этого типа он выделил классы и виды, тщательно опи
сал их, и именно из этого внимательного наблюдения
фактов он вывел несколько законов, степень общности
которых он, впрочем, ограничил той специфической
категорией явлений, которую он исследовал. Его книга
составляет первую главу подлинной Социологии.

То, что Эспинас сделал применительно к животным
обществам, один немецкий ученый попытался сделать
применительно к обществу человеческому, или, точнее,
к наиболее развитым нациям современной Европы. Аль
берт Шеффле посвятил свой объемистый четырехтом
ный труд "Вац und Leben des socialen KOrpers" тщатель
ному анализу наших больших современных обществ.
Здесь мало или совсем нет теорий. Шеффле начинает,
правда, с выдвижения принципа, согласно которому
общество - не простое собрание индивидов, а особое
существо, со своей жизнью, своим сознанием, своими
186 Работы разных лет
интересами и своей историей. Впрочем, эта идея, без
которой нет социальной науки, всегда была очень жи
вучей в Германии; она существовала там почти посто
янно, за исключением короткого периода безраздельно
го господства кантовского индивидуализма. Немцам
присуще слишком глубокое ощущение сложности ве
щей, чтобы они могли вполне довольствоваться столь
упрощенным подходом. Теория, связывающая общест
ва с живыми существами, должна была встретить в
Германии хороший прием, так как она позволяла сде
лать этой стране более ясной для самой себя идею,
которая уже давно была ей близка. Поэтому Шеффле
принимает ее без колебаний, но он не делает ее своим
методологическим принципом. Он заимствует, правда,
у биологии несколько технических выражений, иногда
сомнительного свойства, но его главная забота - быть
как можно ближе к социальным фактам, наблюдать их
сами по себе, видеть их такими, каковы они суть, и
воспроизводить их так, как он их видит. Он разбирает,
часть за частью, огромный механизм наших современ
ных обществ; он рассматривает его пружины и объяс
няет его функционирование. Именно здесь мы видим
разделенным на виды и классы то огромное множество
всякого рода невидимых уз, которые связывают нас
друг с другом; мы видим, как социальные целостности
координируются между собой таким образом, что обра
зуют все более сложные группы; мы видим, наконец,
как из действий и взаимодействий, происходящих вну
три этих групп, мало-помалу выделяется известное чи
сло общих идей, являющихся как бы сознанием обще
ства. Когда читаешь эту книгу, насколько построения
Спенсера кажутся малозначительными и худосочными
в сравнении с богатством реальности и насколько эле
гантная простота его учения теряет свою ценность в
сравнении с этим терпеливым и многотрудным анали
зом* Конечно, можно упрекнуть Шеффле в некоторой
зыбкости и эклектизме его учения. Можно упрекнуть
его главным образом и в том, что он слишком верит во
влияние ясных идей на поведение человека, приписы
вает интеллекту и рефлексии слишком важную роль в
эволюции человечества и, следовательно, отводит слиш
ком много места в своем методе рассуждению и догиКурс
социальной науки 187
ческим объяснениям. Наконец, есть основания пола
гать, что сфера его исследований еще очень обширна,
возможно, слишком обширна, чтобы наблюдение в дан
ном случае проводилось везде одинаково точно. Тем не
менее вся книга Шеффле, бесспорно, основана на соб
ственно научном методе и представляет собой настоя
щий научный труд в области позитивной социологии.
Тот же самый метод был применен и другими учены
ми, также из Германии, к изучению двух отдельных
социальных функций: праву и политической экономии.
Вместо того чтобы выводить науку из представления о
природе человека, как это делали ортодоксальные эко
номисты, немецкая школа стремится наблюдать эконо
мические факты такими, какими они выступают в ре
альности. Таков принцип доктрины, обозначаемой то
как кафедральный социализм, то как государственный
социализм. Если она открыто склоняется к социализму
определенного типа, то потому, что когда мы стремим
ся видеть вещи такими, каковы они суть, то мы кон
статируем, что реально во всех известных обществах
экономические явления выходят за пределы сферы дей
ствия индивида; они образуют функцию, причем не
семейную и частную, а социальную. Общество, пред
ставленное государством, не может, стало быть, не
интересоваться ею и безоговорочно и бесконтрольно
предоставить ее целиком свободной инициативе част
ных лиц. Вот почему метод Вагнера и Шмоллера, если
называть только главных представителей этой школы,
необходимо приводил их к тому, чтобы превратить
политическую экономию в отрасль социальной науки и
принять доктрину смягченного социализма.

В это же время несколько юристов обнаружили пред
мет новой науки в праве. До того право было объектом
рассмотрения только в двух видах трудов. С одной
стороны, существовали профессиональные юристы, ко
торые занимались исключительно комментированием
юридических формул с целью установления их смысла
и значения. С другой, были философы, которые, прида
вая лишь небольшое значение этим человеческим зако
нам, случайному проявлению универсального мораль
ного закона, стремились обнаружить только посредст
вом интуиции и рассуждения вечные принципы права и
188 Работы разных лет
морали. Но интерпретация текстов - это искусство, а
не наука, поскольку она не приводит к открытию зако
нов, а эти грандиозные спекуляции могли быть ценны
ми и интересными только для метафизики. Юридиче
ские явления не оказались, таким образом, объектом
ни одной науки в собственном смысле, причем без
всякого основания. Именно эту лакуну попытались за
полнить Иеринг и Пост. Оба они, хотя и принадлежат к
весьма различным философским школам, попытались
вывести общие законы права из сравнения законода
тельных текстов и обычаев. Я не смогу ни изложить, ни
тем более оценить здесь результаты их анализа. Но
какими бы они ни были, не вызывает сомнений, что оба
эти течения, экономическое и юридическое, осущест
вляют значительный прогресс. Социология не выступа
ет уже теперь как нечто вроде науки в целом, чересчур
общей и туманной, охватывающей почти все вещи; мы
видим, как она сама разделяется на некоторое множест
во специальных наук, которые занимаются изучением
все более определенного круга проблем. Кроме того,
поскольку политическая экономия основана давно (хотя
и давно уже пребывает в состоянии немощи), поскольку
наука о праве, будучи более молодой, в конечном счете
представляет собой лишь старую философию права в
трансформированном виде, то социология, благодаря
своим связям с этими двумя науками, утрачивает тот
облик внезапной импровизации, который она имела до
сих пор и который иногда заставлял сомневаться в ее
будущем. Она не кажется уже вышедшей в один пре
красный день из небытия как бы чудесным образом;
отныне у нее есть исторические предшественники, она
связывается с прошлым, и можно показать, как, подоб
но другим наукам, она понемногу из него вырастала
путем постепенного развития.
Вот, господа, чем стала социология в наши дни и
каковы главные этапы ее развития. Вы увидели, как
она рождалась вместе с экономистами, конституирова
лась вместе с Кантом, укреплялась вместе со Спенсе
ром, определялась вместе с Шеффле, специализироваКурс
социальной науки 189
лась вместе с немецкими юристами и экономистами; и
из этого краткого экскурса в ее историю вы можете
сами заключить, какой прогресс ей еще предстоит сде
лать. У нее есть четко определенный объект и метод его
изучения. Ее объект - это социальные факты; ее ме
тод - это наблюдение и косвенный эксперимент, ины
ми словами, сравнительный метод. Теперь требуется
очертить общие рамки науки и ее основные разделы.
Эта работа не только полезна для упорядочения иссле
дований, она имеет и более высокое назначение. Наука
по-настоящему сформировалась только тогда, когда она
имеет разделы и подразделы, когда она включает в себя
определенное множество различных и связанных меж
ду собой проблем. Необходимо, чтобы она перешла от
этого состояния смутной однородности, с которой она
начинается, к четко различимой и упорядоченной раз
нородности. Пока эта наука сводится к одному или
нескольким очень общим вопросам, она привлекает
только умы, склонные к синтезу; последние овладевают
ею и отмечают ее своим влиянием так сильно, что она
становится как бы их собственностью и будто сливается
с ними в одно целое. Будучи личным занятием, она не
допускает сотрудничества. Можно принимать или от
вергать эти грандиозные теории, изменять их в дета
лях, применять их к некоторым частным случаям, но к
ним невозможно ничего прибавить, потому что они
включают в себя все, охватывают все. Наоборот, став
более специализированной, наука больше приближает
ся к вещам, которые также носят специализированный
характер; она становится также более объективной,
более безличной и, следовательно, доступной разнооб
разным талантам, всем труженикам доброй воли.

Было бы соблазнительно подойти к этой операции
логически и разделить науку согласно ее естественным
сочленениям, как говорил Платон. Но это, очевидно,
означало бы отказаться от нашей цели, так как мы
должны анализировать вещь, реальность, а стали бы
анализировать понятие. Наука также есть нечто вроде
организма. Мы можем понаблюдать, как она сформиро
валась, и создать ее анатомию, но не навязывать ей тот
или иной план строения по причине его большего соот
ветствия требованиям логики. Она разделяется сама
190 Работы разных лет
собой, по мере того как она конституируется, а мы
можем лишь воспроизводить делевия, которые сложи
лись естественным образом, и делать их более ясными,
осознавая их. Подобную предосторожность необходимо
соблюдать особенно тогда, когда речь идет о науке, едва
достигшей взрослого состояния, еще не устоявшейся и
не утвердившейся.
Если же мы применим этот метод к социальной
науке, то мы придем к следующим результатам:
1. В любом обществе существует некоторое множест
во общих идей и чувств, которые передаются от поколе
ния к поколению и обеспечивают одновременно единст
во и преемственность коллективной жизни. Таковы
народные легенды, религиозные традиции, политиче
ские верования, язык и т. п. Все это явления психоло
гического порядка, но они не относятся к индивидуаль
ной психологии, поскольку выходят далеко за пределы
индивида. Они должны поэтому быть объектом специ
альной науки, призванной их описывать и выявлять их
условия; ее можно было бы назвать социальной психо
логией. Это то, что немцы назвали V81kerpsychologie.
Если мы ничего не сказали сейчас об интересных тру
дах Лацаруса и Штейнталя, то потому, что до сих пор
они не дали результатов. VOlkerpsychologie в том виде,
как они ее понимали, это лишь новое слово для обозна
чения общей лингвистики и сравнительной филологии.
2. Некоторые из такого рода общих суждений, разде
ляемых гражданами, помимо этого, отличаются двумя
признаками: они имеют практическую направленность
и носят обязательный характер. Они оказывают влия
ние на волю людей, которые чувствуют себя как бы
принуждаемыми соглашаться с ними. По этим призна
кам мы узнаем утверждения, совокупность которых
составляет мораль. Обычно в морали видят лишь искус
ство, цель которого - указать людям план идеального
поведения. Но наука о морали должна в этом случае
предшествовать искусству. Эта наука имеет объектом
изучение моральных максим и верований как естест
венных явлений, причины и законы которых она стре
мится обнаружить.
3. Некоторые из этих максим обладают такой обяза
тельной силой, что общество определенными мерами
Курс социальной науки 191
препятствует тому, чтобы они нарушались. Оно не
оставляет заботу о том, чтобы обеспечить их уважение,
общественному мнению, но поручает это специально
уполномоченным представителям. Когда моральные
суждения приобретают такой в высшей степени повели
тельный характер, они становятся юридическими фор
мулами. Как мы сказали, существуют наука о морали и
наука о праве, и между этими двумя науками имеется
неразрывная связь. Если мы захотим продолжить деле
ние еще дальше, то сможем признать в науке о праве
две отдельные науки, соответствующие двум видам пра
ва: одно из них является уголовным, другое - нет. Я
сознательно пользуюсь столь общими выражениями,
чтобы пока не вдаваться в обсуждение важного вопро
са, с которым мы в дальнейшем еще столкнемся. Мы
можем, стало быть, различать, с одной стороны, науку
о праве в собственном смысле, с другой - криминоло
гию.

4. Наконец, существует то, что принято называть
экономическими явлениями. Науку, которая их изуча
ет, создавать уже не нужно, но для того, чтобы она
стала наукой позитивной и конкретной, ей необходимо
отказаться от автономии, которой она так гордилась, с
тем чтобы стать социальной наукой. Избавить полити
ческую экономию от ее изоляции и сделать ее отраслью
социологии - значит не просто изменить ее место в
списке наук. Тем самым изменятся и метод ее, и тео
рия.
Этот перечень, несомненно, неполон. Но классифи
кация, при нынешнем состоянии социологии предстаю
щая как бы окончательной, могла бы быть только
произвольной. Рамки науки, находящейся лишь в про
цессе самоутверждения, никоим образом не могут быть
жесткими; важно даже, чтобы они оставались откры
тыми для последующих приобретений. Именно поэтому
мы не говорили ни об армии, ни о дипломатии, кото
рые, однако, представляют собой социальные явления
и о которых вполне можно создать науку. Только эта
наука еще не существует, даже в зародышевом состоя
нии. И я думаю, что лучше лишить себя легкого удо
вольствия набросать в общих чертах план науки, кото
рую еще предстоит целиком построить; это операция
192 Работы разных лет
бесполезная, если только она не совершается гением.
Мы сделаем более полезную работу, занимаясь только
теми явлениями, которые уже послужили предметом
для сложившихся наук. Здесь, по крайней мере, мы
должны лишь продолжить уже начатое дело, в котором
прошлое в известной мере служит гарантией будущего.
Но каждая группа явлений, между которыми мы
только что провели различие, может быть последова
тельно рассмотрена с двух различных точек зрения и,
таким образом, стать источником создания двух наук.
Каждая группа явлений состоит в некоторых действи
ях, скоординированных для достижения какой-нибудь
цели, и можно изучать их в этом аспекте; а можно
изучать преимущественно ту сферу бытия или сущест
во, которые предназначены для выполнения этих дей
ствий. Иными словами, мы исследуем либо какова роль
этого явления и как оно ее выполняет, либо как оно
устроено. При таком подходе мы обнаружим два боль
ших подразделения, которые пронизывают всю биоло
гию: функции, с одной стороны, структуры - с другой;
в первом случае - физиология, во втором - морфоло
гия. Представим себе, например экономист станет на
физиологическую точку зрения. В этом случае он спро
сит себя, каковы законы создания стоимостей, их обме
на, обращения, потребления. С морфологической точки
зрения, наоборот, он будет выяснять, как сгруппирова
ны производители, работники, торговцы, потребители;
он сравнит корпорации былых времен с сегодняшними
профсоюзами, завод - с мастерской, и определит зако
ны этих различных способов группирования. Точно так
же и с правом: или будет изучаться, как оно функцио
нирует, или будут описаны учреждения, уполномочен
ные обеспечить их функционирование. Это деление без
условно является весьма естественным; тем не менее в
процессе наших исследований мы будем придерживать
ся почти исключительно физиологической точки зре
ния, и вот каковы причины такого предпочтения. У
низших существ связь между органом и функцией яв
ляется тесной, жесткой. Изменение в функции невоз
можно, если не произошло соответствующего измене
ния в органе. Последний как бы застыл в своей роли,
потому что он неподвижно зафиксирован в своей струкКурс
социальной науки 193
туре. Но уже совсем не так обстоит дело с высшими
функциями высших существ. Здесь структура настоль
ко гибка, что она уже не составляет препятствия для
изменений: случается, что один орган или одна часть
органа последовательно выполняет различные функ
ции. Известно, что даже в обыкновенных живых орга
низмах различные участки мозга могут легко заменять
ся друг другом; но наиболее ярко это проявляется в
обществах. Разве мы ые видим постоянно, как когда-то
созданные социальные институты служат целям, кото
рых никто не мог предвидеть и, следовательно, для
которых их не организовывали? Разве мы не знаем, что
конституция, со знанием дела созданная для осущест
вления деспотизма, может иногда становиться убежи
щем для свободы, или наоборот? Разве мы не видим,
как католическая церковь с давних исторических вре
мен приспосабливается к самым различным обстоятель
ствам места и времени, оставаясь вместе с тем всегда и
везде одной и той же? Сколько нравов, сколько обрядов
остаются еще сегодня такими же, как когда-то, хотя
цель и смысл их существования изменились. Эти при
меры свидетельствуют об известной структурной гибко
сти в органах общества. Естественно, что вследствие
своей значительной гибкости формы социальной жизни
отличаются известной зыбкостью и неопределенностью;
они менее доступны для научного наблюдения, труднее
поддаются познанию. Поэтому лучше начинать не с
них. Кроме того, они менее значимы и интересны и
представляют собой лишь вторичный и производный
феномен. Именно применительно к обществам справед
ливо главным образом утверждение, что структура пред
полагает функцию и вытекает из нее. Институты не
устанавливаются декретами, они - следствие социаль
ной жизни и лишь выражают ее вовне внешними сим
волами. Структура - это утвердившаяся функция, это
действие, которое выкристаллизовалось и стало при
вычкой. Следовательно, если мы не хотим видеть вещи
с их чисто поверхностной стороны, если мы хотим
постигнуть их корни, то нам необходимо обратиться
главным образом к изучению функций.

7 Зак. 1144
194 Работы разных лет.
Как вы видите, господа, мое главное стремление состо
ит в том, чтобы ограничить и сузить насколько только
возможно пространство наших исследований, так как я
убежден, что для социологии необходимо, наконец,
закрыть эру общих рассуждений. Но хотя эти исследо
вания и будут более ограниченными или, точнее, благо
даря тому, что они будут более ограниченными, они
станут более точными и будут, я думаю, полезны для
весьма различных категорий слушателей.
Прежде всего, это относится к студентам, изучаю
щим философию. Если они заглянут в свои программы,
они не найдут в них упоминания о социальной науке;
но если вместо того, чтобы придерживаться традицион
ных рубрик, они захотят обратиться к сущности вещей,
то они должны будут констатировать, что явления,
изучаемые философом, бывают двух видов: одни отно
сятся к сознанию индивида, другие - к сознанию
общества; именно последними мы и будем здесь зани
маться. Философия находится в процессе разделения на
две группы позитивных наук: психологию, с одной
стороны, социологию - с другой. Именно к социальной
науке относятся, в частности, проблемы, которые до
сих пор принадлежали исключительно философской
этике. Мы вновь обратимся к их изучению. Мораль
составляет ту часть социологии, которая привлекает
нас даже больше всего и которой мы займемся прежде
всего. Только мы попытаемся трактовать ее научно.
Вместо того чтобы конструировать ее сообразно нашему
личному идеалу, мы будем наблюдать ее как систему
естественных явлений, которые мы подвергнем анализу
и причины которых мы будем выявлять: из опыта мы
узнаем, что это явления социального порядка. Мы,
конечно, не станем запрещать себе любых умозрений по
поводу будущего, но разве не ясно, что прежде, чем
выяснять, чем должны быть семья, собственность, об
щество, необходимо знать, что они собою представля
ют, каким потребностям они соответствуют, к каким
условиям они должны приспосабливаться, чтобы су
ществовать? Именно с этого мы начнем, и этим сама
собой разрешится антиномия, которая довольно болезКурс
социальной науки 195
ценно потрясла умы. В течение столетия обсуждается
вопрос: должна ли мораль главенствовать над наукой
или наука над моралью; единственное средство поло
жить конец этому состоянию антагонизма - это сде
лать из самой морали науку, наряду с другими науками
и в связи с ними. Было сказано, что сегодня в морали
существует кризис, и действительно между моральным
идеалом, конструируемым некоторыми умами, и реаль
ностью фактов существует такой разрыв, что в зависи
мости от обстоятельств и склонностей мораль мечется
между этими двумя полюсами, не зная, где ей оконча
тельно утвердиться. Единственное средство покончить
с этим состоянием нестабильности и беспокойства -
это увидеть в самой морали факт, природу которого
следует внимательно, я бы даже сказал, почтительно,
исследовать, прежде чем осмеливаться его изменять.
Но философы - не единственные студенты, к кото
рым обращен этот курс. Я упомянул мимоходом об
услугах, которые историк может оказать социологу, и я
не могу не думать, что и историки могут немало узнать
у социологии. В целом я всегда считал, что есть нечто
вроде противоречия в том, чтобы делать из истории
науку и вместе с тем не требовать от будущих истори
ков никакой научной подготовки. Общее образование,
которое от них требуется, осталось таким же, каким
оно было,- филологическим и литературным. Неуже
ли размышления о литературном шедевре достаточно,
чтобы обучиться теории и практике научного метода? Я
хорошо понимаю, что историк не склонен к обобщени
ям; ему принадлежит совершенно особая роль, и состо
ит она не в том, чтобы обнаруживать законы, а в том,
чтобы придать каждому периоду, каждому народу их
собственную индивидуальность и свой особенный об
лик. Он остается и должен оставаться в области частно
го. Но в конце концов, какими бы частными ни были
изучаемые им явления, он не довольствуется их описа
нием; он связывает их между собой, он выявляет их
причины и условия. Для этого он пользуется индукци
ями и гипотезами. Как же ему не сбиваться постоянно с
пути, если он действует чисто эмпирически, наугад,
если он не руководствуется никаким представлением о
природе обществ, их функциях и связях этих функций?

196 Работы разных лет
Какой выбор он сделает в огромной массе фактов, ткань
которых образует жизнь больших обществ? Ведь среди
них есть такие, которые имеют не больший интерес,
чем незначительнейшие события нашей повседневной
жизни. Если же историк относится ко всем этим фак
там одинаково, без разбора, он оказывается в плену
бесплодной эрудиции. Он может заинтересовать неболь
шой круг эрудитов, но это уже не будет полезным и
живым делом. Чтобы осуществить отбор, он нуждается
в руководящей идее, в критерии, который он может
востребовать только у социологии. От нее он узнает,
каковы витальные функции и главные органы общест
ва, и именно изучением этих функций и органов он
займется главным образом. Социология поставит перед
ним вопросы, которые будут ограничивать его исследо
вания и указывать им путь; в ответ историк снабдит ее
элементами ответа, и обе науки извлекут одну лишь
пользу из этого обмена добрыми услугами.
Наконец, господа, есть еще одна категория студен
тов, представителей которой я был бы счастлив видеть
в этом зале. Это студенты, специализирующиеся в об
ласти права. Когда этот курс создавался, мы спрашива
ли себя, не место ли ему скорее на факультете права.
Этот вопрос о месте имеет, я думаю, второстепенное
значение. Границы, разделяющие различные части уни
верситета, не столь резко выражены, чтобы некоторые
курсы не могли с равным основанием читаться на раз
ных факультетах. Но это беспокойство о месте препода
вания выражает тот факт, что лучшие умы признают
сегодня необходимость для студента-правоведа не за
мыкаться в толковании юридических текстов. Если в
самом деле он проводит все свое время в комментирова
нии текстов и, следовательно, относительно каждого
закона его единственная забота - постараться угадать,
каким могло быть намерение законодателя, он приобре
тет привычку видеть в воле законодателя единственный
источник права. А это значит принимать букву за дух,
видимость за реальность. Право вырабатывается в глу
бинах общества, а законодатель лишь освящает про
цесс, который совершился без него. Поэтому студенту
необходимо узнать, как право формируется под давле
нием социальных потребностей, как оно постоянно заКурс
социальной науки 197
крепляется, через какие степени кристаллизации оно
последовательно проходит, как оно трансформируется.
Ему нужно конкретно показать, как рождались такие
великие юридические институты, как семья, собствен
ность, договор, каковы их причины, как они изменя
лись, как они, вероятно, будут изменяться в будущем.
Тогда он уже не будет видеть в юридических формулах
нечто вроде таинственных изречений оракула, смысл
которых он должен разгадать; он сможет определить
значение этих формул не по смутному и часто неосо
знанному намерению какого-то человека или ассам
блеи, но согласно самой природе реальности.
Такова, господа, теоретическая польза, которую мо
жет принести наша наука. Но помимо этого она может
оказать благотворное влияние и на практику. Мы с
вами живем в стране, не признающей никакого власте
лина, кроме общественного мнения. Чтобы этот власте
лин не стал неразумным деспотом, надо его просве
щать, а как это сделать, если не с помощью науки? Под
влиянием причин, анализ которых занял бы сейчас
слишком много времени, коллективный дух у нас ослаб.
У каждого из нас существует настолько преувеличенное
ощущение своего Я, что мы не замечаем уже границ,
сжимающих его со всех сторон. Создавая у себя иллю
зию о своем собственном всемогуществе, мы стремимся
быть самодостаточными. Вот почему мы видим все свое
достоинство в том, чтобы как можно сильнее отличать
ся друг от друга и следовать каждому своим собствен
ным путем. Необходимо изо всех сил противодейство
вать этой разлагающей тенденции. Необходимо, чтобы
наше общество вновь осознало свое органическое един
ство; чтобы индивид чувствовал эту социальную массу,
которая охватывает и пронизывает его, чтобы он чув
ствовал ее присутствие и воздействие, и чтобы это
чувство всегда управляло его поведением; недостаточно
того, чтобы он вдохновлялся им лишь время от времени
в особо критических обстоятельствах. Итак, господа, я
верю, что социология более, чем любая другая наука, в
состоянии восстановить эти идеи. Именно она даст
понять индивиду, что такое общество, как оно дополня
ет индивида, и насколько мало он значит, если он
ограничен только своими собственными силами. Социо198
Работы разных лет

лоща объяснит ему, что он представляет собой не
государство в государстве, а орган в организме, и пока
жет ему, как прекрасно сознательно исполнять свою
роль органа. Она даст ему почувствовать, что нет ниче
го унизительного в том, чтобы быть солидарным с
другим и зависеть от него, чтобы не принадлежать
целиком самому себе. Конечно, эти идеи станут понастоящему
действенными только если они распростра
нятся в глубинных слоях общества; но для этого мы
должны сначала осуществить их научную разработку в
университете. Способствовать по мере сил достижению
этого результата - моя главная задача, и я буду счаст
лив, если мне удастся хоть немного преуспеть в ее
выполнении.
МАТЕРИАЛИСТИЧЕСКОЕ ПОНИМАНИЕ
ИСТОРИИ
Эта книга* имеет целью выявить принцип исторической
философии, лежащий в основе марксизма, заново раз
работать его, но не для того, чтобы изменить, а для
того, чтобы его прояснить и уточнить. Этот принцип
состоит в том, что историческое развитие зависит в
конечном счете от экономических причин. Это то, что
было названо догмой экономического материализма.
Поскольку автор считает, что нашел его лучшую фор
мулировку в "Манифесте Коммунистической партии",
именно этот документ служит предметом его исследова
ния. Исследование состоит из двух частей: в первой
излагается генезис доктрины, во второй дается ее ком
ментарий.
Обычно историк видит лишь наиболее поверхност
ную часть социальной жизни. Индивиды, действующие
в истории, создают у себя определенное представление
о событиях, в которых они участвуют. Чтобы понять
свое поведение, они представляют себе, что преследуют
ту или иную цель, кажущуюся им желательной, и
придумывают доводы, чтобы доказать самим себе и,
при необходимости, другим, что эта цель достойна быть
желаемой. Именно эти мотивы и доводы историк рас
сматривает как реальные причины, определяющие ис
торическое развитие. Если, например, ему удается об
наружить, какую цель стремились достичь деятели Ре
формации, то он думает, что тем самым он объяснил,
как произошла Реформация. Но эти субъективные объ
яснения не имеют сколько-нибудь значительной ценно
сти, так как люди не видят подлинных мотивов, застав
ляющих их действовать. Даже когда наше поведение
определяется частными интересами, которые, посколь
ку они непосредственно затрагивают нас, легче подда
ются обнаружению, мы различаем лишь очень незначи
тельную часть управляющих нами сил, причем не са'
Antonio Labrioia. Essais sol- la conception matMaliste dc rhistoire. Card,
Bute, 1897.
200 Работы разных лет.
мые важные. Ведь идеи, доводы и конфликты между
ними, которые развертываются в сознании и составля
ют наши размышления, чаще всего зависят от органи
ческих состояний, наследственных склонностей, ста
рых привычек, не ощущаемых нами. Тем более так
обстоит дело, когда мы действуем под влиянием соци
альных причин, которые еще больше ускользают от
нас, потому что они более удалены от нас и более
сложны. Лютер не знал, что он был "этапом становле
ния третьего сословия". Он верил, что трудится во
славу Христа, и не подозревал, что его идеи и поступки
определялись известным состоянием общества; что со
ответствующее положение классов обусловливало транс
формацию старых религиозных верований. "Все, что
произошло в истории,- дело рук человека; но очень
редко это было результатом критического выбора или
обдуманного стремления".

Если же мы хотим понять подлинную связь между
фактами, необходимо отказаться от этого идеологиче
ского метода. Нужно отбросить этот поверхностный
слой идей, чтобы постигнуть глубинные вещи, которые
эти идеи выражают более или менее искаженно, глу
бинные силы, из которых они рождаются. Согласно
выражению автора, "нужно очистить исторические фак
ты от тех оболочек, которыми сами факты покрывают
себя в ходе своего развития". Рациональное и объек
тивное объяснение событий состоит в обнаружении того,
каким образом они реально были порождены, а не в
идее, которую создали об их возникновении люди, ко
торые были лишь инструментами этого возникновения.
В этом и состоит революция в области исторического
метода, которую осуществило материалистическое по
нимание истории.
В самом деле, при таком подходе, согласно Марксу и
его последователям, мы должны констатировать, что
социальная эволюция имеет в качестве главного источ
ника состояние, в котором находится техника в каждый
момент истории, т. е. "условия развития труда и ору
дий, которые этому развитию соответствуют". Именно
это образует глубинную структуру или, как говорит наш
автор, экономическую инфраструктуру общества. В за
висимости от того, является производство сельскохоМатериалистическое
понимание истории 201
зяйственным или промышленным, заставляют исполь
зуемые машины сосредоточивать производство на не
большом числе крупных предприятий или, наоборот,
способствуют его рассеянию и т. д., отношения между
классами производителей определяются очень по-разно
му. А именно от этих отношений, т. е. от всякого рода
трений, противоречий, обусловленных этой организа
цией, зависит все остальное. Прежде всего, государство
есть необходимое следствие разделения общества на
классы, подчиненные друг другу, так как равновесие
между этими экономически неравными образованиями
может поддерживаться только силой и подавлением.
Такова роль государства; это система сил, используе
мых для того, чтобы "обеспечить или сохранить способ
ассоциации, основа которого - форма экономического
производства". Интересы государства, следовательно,
сливаются воедино с интересами правящих классов.
Точно так же, право всегда есть "лишь привычная,
властная или судебная защита определенных интере
сов"; "оно является только выражением одержавших
верх интересов" и, следовательно, "оно почти непосред
ственно сводится к экономике". Мораль - это совокуп
ность склонностей, привычек, которые социальная
жизнь, сообразно способу ее организации, развивает в
отдельных сознаниях. Наконец, даже творения искусст
ва, науки и религии всегда находятся в связи с опреде
ленными экономическими условиями.
Научный интерес этой точки зрения, как утвержда
ется, состоит в том, что она натурализирует историю,
представляет ее как естественный процесс. Ее натурализируют
уже тем только, что в объяснении социаль
ных фактов заменяют зыбкие идеалы, фантомы созна
ния, которые представляли до сих пор как двигатели
прогресса, определенными, реальными, устойчивыми
силами, а именно, разделением людей на классы, свя
занным в свою очередь с состоянием производственной
техники. Но нужно остерегаться смешения этой нату
ралистической социологии с тем, что получило назва
ние политического и социального дарвинизма. Послед
ний состоит просто в объяснении развития институтов
принципами и понятиями, достаточными для объясне
ния зоологического развития. Поскольку жизнь жи202
Работы разных лет
нотных протекает в чисто физической среде, еще не
подвергшейся никакому изменению вследствие труда,
эта упрощенная философия объясняет социальную эво
люцию причинами, в которых нет ничего социального,
а именно, потребностями и аппетитами, которые мы
находим уже в животном состоянии. Совершенно иной
является, согласно Лабриоле, отстаиваемая им теория.

Она ищет движущие силы исторического развития не в
космических обстоятельствах, которые могут влиять
на организм, а в искусственной среде, созданной тру
дом ассоциированных людей из самых разных частей и
добавленной к природе. Она устанавливает зависи
мость социальных явлений не от голода, жажды, поло
вого желания и т. п., но от состояния, в котором
находится мастерство людей, от вытекающих отсюда
образов жизни - словом, от коллективных творений.
Конечно, первоначально люди, как и другие живот
ные, имели в качестве поля деятельности только при
родную среду. Но история не должна добираться до
этой гипотетической эпохи, о которой теперь мы не
можем составить себе никакого эмпирического пред
ставления. Она начинается только тогда, когда дана
сверхприродная среда, какой бы элементарной она ни
была, так как только тогда впервые появляются соци
альные явления; и она не должна заниматься тем спо
собом (впрочем, неопределенным), которым человече
ство возвысилось над чистой природой и образовало
новый мир. Следовательно, можно сказать, что метод
экономического материализма применим к истории в
целом.
Из этих абстрактных принципов логически вытекает
революционный социализм. Великие изменения про
изошли за последнее столетие в промышленной практи
ке; из этого должны следовать равные по значению
изменения в социальной организации. А поскольку все,
что касается природы и формы производства, фундамен
тально и существенно, то и потрясение, произошедшее в
результате,- это не легкое, незначительное социальное
недомогание, которое могут исцелить частичные меры в
области нашей коллективной экономики. Это с необхо
димостью возникающая болезнь totius substantiae, ко
торая может быть излечена только путем радикальной
Материалистическое понимание истории 203
трансформации общества. Необходимо, чтобы все преж
ние социальные формы были разрушены, чтобы все
социальное вещество было освобождено и имело воз
можность быть отлито в новые формы.
Таково резюме этой работы, которую Сорель в пре
дисловии не без основания представляет как важный
вклад в социалистическую литературу. Можно, конеч
но, выразить сожаление по поводу чрезмерной детали
зации в изложении, очевидных недостатков в структу
ре, некоторых сильных выражений, неуместных в на
учной дискуссии; тем не менее это, на наш взгляд, одно
из самых серьезных усилий, сделанных с целью свести
марксистскую доктрину к ее изначальным понятиям и
углубить их. Мысль автора не пытается, как это слиш
ком часто бывает, скрыться в туманных нюансах; она
движется прямо, как будто заряженная юношеским
задором. У автора нет иной заботы, кроме ясного виде
ния принципа верований, все логические следствия
которого он заранее и решительно принимает. Это изло
жение теоретической системы замечательно также тем,
что в нем хорошо проявляются и плодотворные взгля
ды, и слабости.
Мы считаем плодотворной идею о том, что социаль
ная жизнь должна объясняться не теорией, которую
создают о ней те, кто в ней участвуют, но глубокими
причинами, ускользающими от сознания; и мы также
думаем, что эти причины следует искать главным обра
зом в способе, которым сгруппированы ассоциирован
ные индивиды. Нам представляется даже, что при этом,
и только при этом условии может стать наукой история
и, следовательно, может существовать социология. Ведь
для того, чтобы коллективные представления были умо
постигаемы, необходимо, чтобы они из чего-то появля
лись, а поскольку они не могут образовывать круг,
замкнутый в самом себе, источник, из которого они
возникают, должен находиться вне их. Либо коллек
тивное сознание висит в воздухе, будучи чем-то вроде
невообразимого абсолюта, либо оно связано с остальной
частью мира, через посредство субстрата, от которого
оно, следовательно, зависит. С другой стороны, из чего
может состоять этот субстрат, если не из членов обще
ства, в той форме, в которой они социально скомбини204
Работы разных лет

рованы? Это представляется нам совершенно очевид
ным. Но в отличие от автора мы не видим никакого
основания связывать эту точку зрения с социалистиче
ским движением, от которого она совершенно не зави
сит. Что касается нас, то мы пришли к ней до знакомст
ва с Марксом, влияние которого мы никоим образом не
испытали. Причина этого в том, что в действительности
данная концепция является логическим следствием все
го исторического и психологического развития послед
них пятидесяти лет. Историки уже давно обнаружили,
что социальная эволюция обусловлена причинами, ко
торых авторы исторических событий не знают. Именно
под влиянием этих идей стремятся или отрицать или
ограничить роль великих людей, за литературными,
юридическими и другими подобными движениями ищут
выражение коллективного мышления, которое ника
кая определенная личность полностью не воплощает. В
то же время благодаря главным образом индивидуаль
ной психологии нам стало известно, что сознание инди
вида очень часто лишь отражает базовое состояние
организма; что течение наших представлений опреде
ляется причиныли, которые не представлены в созна
нии субъекта. Поэтому было вполне естественно рас
пространить эту концепцию на коллективную психоло
гию. Но мы не в состоянии понять, какую роль в
разработке или в развитии этой идеи смог сыграть
грустный факт конфликта между классами. Конечно,
эта идея появилась в свое время, тогда, когда возникли
условия, необходимые для ее появления. Она была
невозможна в любое другое время. Но речь идет о том,
чтобы узнать, каковы эти условия; а когда Лабриола
утверждает, что эта идея была вызвана "обширным,
осознанным и непрерывным развитием современной
техники, неизбежным воздействием нового мира, нахо
дящегося в процессе становления", то он выдвигает в
качестве очевидного тезис, который ничем не доказан.
Социализм смог использовать эту идею для своих це
лей, но он не породил ее, и, тем более, она не заключает
его в себе. Правда, если, как утверждает наш автор, эта
объективная концепция истории образует единое целое
с доктриной экономического материализма, а послед
няя, безусловно, имеет социалистическое происхождеМатериалистическое
понимание истории 205
hue*, то можно подумать, что и первая сформировалась
под тем же влиянием и вдохновлялась тем же принци
пом. Но это смешение лишено всякого основания, и
важно решительно от него отказаться. Между этими
двумя теориями, научная ценность которых в высшей
степени различна, нет никакой взаимозависимости.
Настолько же, насколько нам представляется истин
ным то, что причины социальных явлений следует
искать за пределами индивидуальных представлений,
настолько нам представляется ложным, что эти причи
ны сводятся в конечном счете к состоянию индустри
альной техники и что экономический фактор - движу
щая сила прогресса.
Даже если не выдвигать против экономического ма
териализма какого-то определенного факта, то как мож
но не заметить недостаточность доказательств, на кото
рых он базируется? Вот закон, претендующий на то,
чтобы быть ключом ко всей истории Но для его доказа
тельства довольствуются тем, что приводят несколько
разбросанных повсюду, не связанных между собой фак
тов, которые не образуют никакого методически вы
строенного ряда и интерпретация которых далеко не
определена: ссылаются на первобытный коммунизм,
борьбу между патрициатом и плебсом, третьим сослови
ем и дворянством, объясняя все это экономическим
фактором. Даже тогда, когда к этим немногочисленным
фактам, подвергнутым беглому обзору, добавляется не
сколько примеров, взятых из индустриальной истории
Англии, доказательство обобщения такого масштаба не
получается. В этом отношении марксизм противоречит
своему собственному принципу. Он начинается с заяв
ления, что социальная жизнь зависит от причин, кото
рые ускользают от сознания и рассуждающего рассуд
ка. Но в таком случае, чтобы их постигнуть, он должен
использовать средства по крайней мере столь же изо
щренные и сложные, как и те, что используют науки о
природе; разного рода наблюдения, опыты, тщательные
сравнения необходимы для того, чтобы обнаружить
один за другим некоторые из этих факторов, не обсуж
дая при этом вопрос о том, чтобы в настоящее время

' Хотя в ортодоксальном экономизме есть также и свой материализм.
206 Работы разных лет
достигнуть о них единого обобщающего представления.
И вот в одно мгновение все эти тайны раскрыты, и
найдено простое решение проблем, в которые, казалось,
с таким трудом мог вникнуть человеческий ум! Значит
ли это, что объективная концепция, которую мы крат
ко изложили выше, также не доказана адекватным
образом? Это совершенно не так. Но она и не ставит
перед собой задачу приписать социальным явлениям
один определенный источник; она ограничивается
утверждением того, что они имеют причины. Ведь гово
рить, что они имеют объективные причины, не имеет
иного смысла, кроме того, что коллективные представ
ления не могут иметь свои конечные причины в самих
себе. Это просто постулат, призванный руководить ис
следованием, всегда нуждающийся в проверке, так как
в конечном счете решать должен опыт. Это методиче
ское правило, а не закон, из которого можно выводить
важные следствия, теоретические или практические.
Марксистская гипотеза не только не доказана, но
она противоречит фактам, которые, как представляет
ся, уже установлены. Все большее число социологов и
историков сходятся в том, что религия - наиболее
первобытное из всех социальных явлений. Именно из
нее путем последовательных трансформаций возникли
все другие проявления коллективной деятельности: пра
во, мораль, искусство, наука, политические формы и
т. д. В принципе все религиозно. Стало быть, мы не
знаем ни какого-то средства сведения религии к эконо
мике, ни какой-то попытки реально осуществить такое
сведение. Никто еще не показал, из-за каких экономи
ческих влияний натуризм возник из тотемизма, в ре
зультате каких изменений в технике он в одном месте
стал абстрактным монотеизмом Яхве, в другом - гре
ко-латинским политеизмом, и мы сильно сомневаемся,
что когда-нибудь подобная попытка окажется успеш
ной. Вообще говоря, неоспоримо, что первоначально
экономический фактор рудиментарен, тогда как рели
гиозная жизнь, наоборот, носит избыточный и всеохва
тывающий характер. Как же в таком случае она может
быть его следствием и разве не вероятно, что, наоборот,
экономика зависит от религии гораздо больше, чем
последняя от первой?
Материалистическое понижание истории 207
Не следует, впрочем, доводить изложенные идеи до
крайности, в которой они утрачивают какую бы то ни
было истинность. Психофизиология, после того как
обнаружила в органическом субстрате основу психиче
ской жизни, часто допускала ошибку, отказывая по
следней во всякой реальности; отсюда возникла теория,
сводящая сознание к некоему эпифеномену. Было поте
ряно из виду, что, хотя представления изначально за
висят от органических состояний, как только они сфор
мировались, они тем самым уже становятся реальностя
ми sui generis, автономными, способными быть в свою
очередь причинами и порождать новые явления. Социо
логия должна всячески остерегаться той же ошибки.
Если различные формы коллективной деятельности так
же имеют свой субстрат и в конечном счете из него
возникают, то как только они начинают существовать,
они в свою очередь становятся особыми источниками
действия, они обладают своей собственной действенно
стью, они оказывают обратное воздействие на сами
причины, от которых зависят. Мы далеки, стало быть,
от утверждения, что экономический фактор - это лишь
эпифеномен; после того, как он начинает существовать,
он обладает своим особым влиянием и может частично
изменять сам субстрат, из которого он происходит. Но
нет никаких оснований каким-то образом смешивать
его с этим субстратом и делать из него нечто особенно
фундаментальное. Все, наоборот, заставляет думать,
что этот фактор является вторичным и производным.

Отсюда следует, что экономические трансформации,
которые произошли в этом столетии, смена малой ин
дустрии крупной, никоим образом не вызывают необхо
димости полного переворота и обновления социального
порядка, и источник недомогания, от которого страда
ют европейские общества, вероятно, находится даже не
в этих трансформациях.
ПРЕДСТАВЛЕНИЯ ИНДИВИДУАЛЬНЫЕ
И ПРЕДСТАВЛЕНИЯ КОЛЛЕКТИВНЫЕ
Хотя аналогия и не является методом доказательства в
собственном смысле, она все же представляет собой
способ иллюстрации и вторичной верификации, кото
рый может оказаться полезным.
В любом случае небезынтересно поискать, не обнару
жится ли закон, установленный на основе определен
ной категории фактов, в другом месте, mutatis mutan
dis; это сопоставление может даже способствовать под
тверждению этого закона и лучшему пониманию его
значения. Короче говоря, аналогия - это вполне право
мерная форма сравнения, а сравнение - единственное
практическое средство, которым мы располагаем, что
бы сделать вещи понятными. Ошибка социологов-биологистов
поэтому состоит не в том, что они его исполь
зовали, а в том, что они его использовали плохо. Они
хотели не проверять законы социологии с помощью
законов биологии, а выводить первые из вторых. Но
такого рода заключения не представляют особой ценно
сти, так как, если законы жизни и обнаруживаются
в обществе, то в новых формах, со специфическими
признаками, которые невозможно обнаружить путем
аналогии, а можно постигнуть только путем прямого
наблюдения. Но если мы начали с определения, посред
ством социологических процедур, некоторых условий
социальной организации, то вполне правомерно иссле
довать затем, не содержат ли они частичные сходства с
условиями организации животного мира в том виде,
как определяет их со своей стороны биолог. Можно
даже предположить, что любая организация должна
иметь общие черты, которые небесполезно выявить.
Но еще более естественно исследовать аналогии, ко
торые могут существовать между социологическими и
психологическими законами, потому что эти две сферы
более непосредственно соприкасаются друг с другом.
Коллективная жизнь, как и психическая жизнь инди
вида, состоит из представлений; следовательно, можно
допустить, что индивидуальные представления и сопиПредставления
индивидуальные и представления... 209
альные представления каким-то образом сравнимы меж
ду собой. Мы попытаемся действительно показать, что
те и другие находятся в одинаковом отношении со
своим соответствующим субстратом. Но это сопоставле
ние далеко от обоснования концепции, сводящей со
циологию лишь к какому-то королларию индивидуаль
ной психологии; наоборот, оно подчеркивает относи
тельную независимость этих двух миров и этих двух
наук.
Психологическая концепция Хаксли и Модсли*, кото
рая сводит сознание к некоему эпифеномену физиче
ских явлений, больше почти не имеет защитников; даже
наиболее признанные представители психофизиологи
ческой школы безусловно отвергают ее и стремятся по
казать, что она не содержится в их теоретических прин
ципах. Дело в том, что в действительности главное по
нятие этой системы является чисто вербальным. Суще
ствуют явления, воздействие которых ограничено, т. е.
они лишь слабо затрагивают окружающие их явления;
но идея некоего добавочного явления, которое ни для
чего не пригодно, ничего не делает, ничего из себя не
представляет, лишена всякого позитивного содержания.

Сами метафоры, которые теоретики школы используют
чаще всего, чтобы выразить свою мысль, оборачиваются
против них. Они говорят, что сознание есть простое от
ражение лежащих в его основании мозговых процессов,
отблеск, который их сопровождает, но не создает их. Но
отблеск - не ничто: это реальность, которая свидетель
ствует о своем присутствии специфическими следствия
ми. Предметы различны и оказывают различное воздей
ствие в зависимости от того, освещены они или нет;
даже их характерные признаки могут изменяться на
правленным на них светом. Точно так же тот факт, что
мы знаем, пусть и несовершенно, органический про
цесс, который хотят изобразить как сущность психиче
ского факта, представляет собой нечто новое, имеющее
немаловажное значение и проявляющееся во вполне раз
личимых признаках. Ведь чем больше развита эта спо
собность к познанию того, что в нас происходит, тем
210 Работы разных лет
больше реакции субъекта теряют автоматизм, характер
ный для биологических организмов. Субъект, одарен
ный сознанием, ведет себя не так, как существо, чья
активность сводится к системе рефлексов: он колеблет
ся, ищет, обдумывает, и именно по этой особенности мы
узнаем его. Внешнее раздражение не реализуется непо
средственно в движениях; по пути оно останавливается,
так как подвергается переработке вш generis, и прохо
дит более или менее значительное время, прежде чем
возникнет двигательная реакция. Эта относительная не
определенность не существует там, где нет сознания, и
она растет вместе с ростом сознания. Стало быть, созна
нию не свойственна инерция, которую ему приписыва
ют. Да и как могло бы быть иначе? Все, что существует,
существует определенным образом, обладает характер
ными свойствами. Но всякое свойство выражается через
внешние проявления, которых бы не было, если бы не
было его самого, так как именно через эти проявления
оно определяется. Сознание, как бы его ни называли,
обладает характерными признаками, без которых оно
не могло бы быть представимо для ума. Следовательно,
с того момента, как оно существует, вещи не могут быть
такими же, как если бы оно не существовало.
То же возражение может быть высказано в другой
форме. То, что всякое явление подвержено измене
нию,- общее место для науки и философии. Но изме
няться - значит производить какие-то следствия; ибо
даже самый пассивный движущийся предмет все-таки
активно участвует в движении, пусть даже посредством
оказываемого ему сопротивления. Его скорость, его
направление отчасти зависят от его веса, молекулярно
го строения и т. д. Если же всякое изменение предпола
гает в том, что изменяется, некоторую причинную дей
ственность и если, тем не менее, сознание, будучи
произведенным, неспособно ничего произвести, то надо
сказать, что начиная с того момента, как оно существу
ет, оно оказывается вне процесса изменения. Оно оста
ется поэтому тем, что оно есть, таким, как оно есть; ряд
трансформаций, в которых оно участвует, на нем оста
навливается; за ним ничего больше нет. В этом случае
оно было бы, в известном смысле, предельным пунктом
реальности, finis ultimus naturae. Нет нужды отмечать,
Представления индивидуальные и представления... 211
что подобное понятие немыслимо; оно противоречит
принципам всякой науки. Каким образом происходит
угасание представлений, становится также непонятным
с э*ой точки зрения, так как соединение, которое раз
лагается, в некоторых отношениях всегда является фак
тором своего собственного разложения.
На наш взгляд, бессмысленно дальше обсуждать сис
тему, которая, строго говоря, противоречива в своих
основных понятиях. Если наблюдение обнаруживает
существование категории явлений, называемых пред
ставлениями, которые отличаются особыми признака
ми от других явлений природы, то рассматривать их
так, как если бы они не существовали,- значит всту
пать в противоречие с любой теоретической системой.

Они, разумеется, имеют причины, но в свою очередь
сами являются причинами. Жизнь - это лишь сочета
ние минеральных частиц; никто не думает, однако,
делать из нее эпифеномен мертвой материи.- Если мы
согласны с этим положением, то необходимо признать и
его логические следствия. Тем не менее существует
одно из них, причем фундаментальное, которое, повидимому,
ускользает от многих психологов и которое
мы постараемся прояснить.
Тенденция сводить память к некоему органическому
факту стала почти классической. Говорят, что пред
ставление не сохраняется как таковое; когда ощуще
ние, образ, понятие перестали присутствовать в нас,
они тем самым перестают существовать, не оставив
после себя никакого следа. Только органическое впе
чатление, предшествующее этому представлению, не
исчезает полностью: остается некоторая модификация
нервного элемента, которая предрасполагает его к тому,
чтобы вновь вибрировать, так же как он вибрировал в
первый раз. Поэтому стоит какой-нибудь причине воз
будить этот элемент, как та же самая вибрация повто
рится, и мы увидим, как рикошетом в сознании вновь
появится психическое состояние, которое уже имело
место, в тех же условиях, во время первого опыта. Вот
откуда происходит и в чем состоит воспоминание. Ста
ло быть, это обновленное состояние кажется нам воз
рождением первого в результате настоящей иллюзии.
На самом деле, если теория точна, то оно составляет
212 Работы разных лет.
совершенно новое явление. Это не то же самое ощуще
ние пробуждается после того, как в течение какого-то
времени оно оставалось как бы в оцепенении; это ощу
щение совершенно своеобразное, поскольку от того, что
имело место первоначально, ничего не остается. И мы
бы действительно думали, что мы никогда его не испы
тывали, если бы благодаря хорошо известному меха
низму оно само собой не локализовалось в прошлом.
Единственное, что является тем же самым в обоих
опытах, это нервное состояние, условие как первого
представления, так и второго.
Это положение поддерживает не только психофизио
логическая школа; оно явно принимается и многими
психологами, которые верят в реальность сознания и
даже доходят до того, что видят в существовании созна
ния высшую форму действительности. Так, Леон Дюмон
утверждает: "Когда мы не мыслим больше идею,
она больше не существует даже в латентном состоянии;
но существует лишь одно ее условие, которое остается
постоянным и служит объяснением того, как, при со
действии других условий, та же мысль может повто
риться". Воспоминание проистекает "из сочетания двух
элементов: 1) способа существования организма; 2) до
полнительной силы, идущей извне"*. М. Рабье выска
зывается почти в тех же выражениях: "Условие повто
рения состояния сознания - это новое возбуждение,
которое, добавляясь к условиям, формировавшим при
вычку, имеет следствием восстановление состояния пер
вичных центров (впечатления), подобного, хотя и обыч
но более слабого, тому, которое вызвало первоначаль
ное состояние сознания"*. Уильям Джеймс выражается
еще более определенно: "Феномен удержания в созна
нии абсолютно не относится к фактам психического
порядка (it is not а fact of the mental order at all). Это
чисто физический феномен, морфологическое состоя
ние, которое заключается в присутствии некоторых
проводящих путей в глубине мозговых тканей"*. Пред
ставление прибавляется к новому возбуждению затро'
Ос rhabitude. Revue philosoplllque, I, р. 350, 351.
* Le(ons de phjlosophie, I, p. 164.
' Principles of Psychology, I, p. 655.

Представления индивидуальные и представления... 213
аутом участка, так же как оно прибавилось к первому
возбуждению; но в промежутке оно полностью переста
ло существовать. Джеймс энергичнее всех настаивает
на дуализме и разнородности обоих состояний. Между
ними нет ничего общего, кроме того, что следы, остав
ленные в мозгу предыдущим опытом, делают второй
более легким и быстрым*. Следствие при этом логиче
ски вытекает из самого принципа объяснения.
Но как можно не заметить, что таким образом проис
ходит возврат к той самой теории Модели, которая
сначала была отвергнута, причем не без пренебреже
ния?' Если психическая жизнь состоит исключительно
в состояниях, актуально данных в каждый момент
времени ясному сознанию, то это значит, что она сво
дится к небытию. В самом деле, известно, что поле
деятельности сознания, как говорит Вундт, очень не
значительно по размеру; его элементы можно легко
перечислить. Поэтому если они являются единственны
ми психическими факторами нашего поведения, то сле
дует признать, что последнее целиком находится под
исключительным влиянием физических сил. То, что
нами управляет, состоит не в некоторых идеях, занима
ющих в настоящее время наше внимание; это все осад
ки, оставленные нашей предыдущей жизнью; это при
обретенные привычки, предрассудки - словом, это все
то, что составляет нашу нравственную натуру. Если же
все это не является психическим, если прошлое сохра
няется в нас только в материальной форме, то оказыва
ется, что в сущности человеком управляет организм.
Ведь то, что сознание может постигнуть из этого про
шлого в данное мгновение,- ничто в сравнении с тем,
что остается из него незамеченным, а с другой стороны,
совершенно новые впечатления составляют несущест
венное исключение. Впрочем, из всех интеллектуаль
ных явлений чистое ощущение, в той мере, в какой оно
существует, есть то явление, к которому слово "эпифе
номен" применимо в наибольшей степени. Ведь вполне
очевидно, что оно прямо зависит от устройства органов,
если только другое психическое явление не вступит в
' lbid., р. 656.
' lbid., р. 145, 188".
214 Работы разных лет
игру и не изменит его, так что в этом случае оно уже не
будет чистым ощущением.
Но пойдем дальше; посмотрим, что происходит в
сознании в данный момент. Можно ли сказать, что, по
крайней мере, некоторые занимающие его состояния
имеют специфическую природу, что они подчинены
особым законам и что если их влияние и слабо по
причине их малочисленности, то все же они своеобраз
ны? То, что прибавится таким образом к действию
витальных сил, будет, вероятно, незначительно; тем не
менее это будет нечто. Но как это возможно? Собствен
ное существование этих состояний может заключаться
только в способе sui generis, которым они группируют
ся. Необходимо, чтобы они могли порождать друг дру
га, ассоциироваться согласно сходствам, вытекающим
из их внутренних признаков, а не из свойств и задатков
нервной системы. Но если память - явление органи
ческое, то эти ассоциации сами по себе могут быть
также лишь простым отражением органических связей.
Ведь если определенное представление может быть вы
звано лишь посредством предшествующего физическо
го состояния, поскольку последнее само может быть
восстановлено только благодаря физической причине,
то идеи связываются между собой лишь потому, что
сами соответствующие участки мозга между собой свя
заны, причем материально. Впрочем, это то, что прямо
высказывают сторонники отмеченной теории. Выводя
этот королларий из провозглашенного ими принципа,
мы можем быть уверены, что не искажаем их мысль,
так как мы не приписываем им ничего, что бы они не
признавали прямо, поскольку их к этому обязывает
логика. Психологический закон ассоциации, говорит
Джеймс, "состоит лишь в отражении в сознании того
вполне психического факта, что нервные токи распро
страняются легче через проводящие пути, которые уже
были пройдены"'. И М. Рабье утверждает: "Когда речь
идет об ассоциации, внушающее состояние (а) имеет
своим условием нервное первое впечатление (А); вну
шаемое состояние (Ъ) имеет своим условием другое нерв
ное впечатление (В). Установив это, чтобы объяснить,

' Ор. cit., 1, р. 563.
Представления индивидуальные и представления... 215
как эти два впечатления и, следовательно, эти два
состояния сознания следуют друг за другом, остается
сделать лишь один, поистине легкий шаг: предполо
жить, что нервное возбуждение распространилось от А
в В; и это потому, что, поскольку в первый раз движе
ние уже проходило по этому маршруту, тот же путь для
него отныне становится более легким"*.
Но если психическая связь - это только отзвук
связи физической и лишь повторяет ее, то зачем она
нужна? Почему нервное движение не определяет непо
средственно мускульное движение, так чтобы призрак
сознания не встревал между ними? Можно ли сказать,
вновь обращаясь к только что использованным нами
выражениям, что этот отзвук обладает собственной ре
альностью, что молекулярное движение, сопровождае
мое сознанием, не тождественно тому же движению без
сознания; что, следовательно, появилось нечто новое?
Но и защитники эпифеноменалистической концепции
используют те же выражения. Они также хорошо зна
ют, что бессознательная мозговая деятельность отлича
ется от того, что они называют сознательной мозговой
деятельностью. Но только речь идет о том, чтобы выяс
нить, вытекает ли это различие из сущности мозговой
деятельности, например, из большей интенсивности
нервного возбуждения, или же оно вызвано главным
образом прибавлением сознания. Чтобы это прибавле
ние не составляло простого излишества, нечто вроде
бессмысленной роскоши, необходимо, чтобы это приба
вившееся таким образом сознание обладало своим соб
ственным способом деятельности, принадлежащим
только ему; чтобы оно было способно производить след
ствия, которые без него не имели бы места. Но если,
как предполагается, законы, которым оно подчине
но,- это лишь преобразование тех законов, которые
управляют нервной материей, то они просто дублируют
последние. Не могут даже допустить, что комбинация
мозговых процессбв, хотя и воспроизводит некоторые
иэ них, тем не менее порождает новое состояние, кото
рое наделено относительной автономией и не образует
суррогат какого-нибудь органического явления. Ведь
' Ор. cit., 1, р. 195.
216 Работы разных лет
согласно гипотезе, некое состояние не может длиться
какое-то время, если главное в нем целиком не коре
нится в определенной поляризации мозговых клеток.
Но что такое состояние сознания без длительности?
Вообще, если представление существует лишь по
стольку, поскольку поддерживающий его нервный эле
мент находится в определенных условиях интенсивно
сти и качества, если оно исчезает, как только эти
условия не реализуются в том же виде, то само по себе
оно ничто; у него нет иной реальности, кроме той, что
оно содержит в своем субстрате. Это, как говорят Мод
ели и его школа, тень, от которой больше ничего не
остается, когда предмет, очертания которого она смут
но воспроизводит, уже отсутствует. Отсюда надо заклю
чить, что не существует ни собственно психической
жизни*, ни, следовательно, области, изучаемой соб
ственно психологией. Ведь в таком случае если мы
хотим понять психические явления, пути их возникно
вения, воспроизведения и изменения, то мы должны
рассматривать и анализировать не их, а анатомические
явления, которые они просто отображают более или
менее верно. Невозможно даже сказать, что психиче
ские явления воздействуют друг на друга и видоизме
няют друг друга, поскольку их отношения - это лишь
мнимая театральная постановка. Когда мы говорим об
отражениях, увиденных в зеркале, что они сближают
ся, отдаляются, следуют друг за другом и т. п., то мы
хорошо знаем, что это выражения метафорические; в
точном смысле они верны только по отношению к те
лам, которые производят эти движения. В действитель
ности этим проявлениям приписывают столь мало зна
чения, что даже не возникает желания задаться вопро
сом, чем они становятся впоследствии и как происхо
дит, что они исчезают. Находят вполне естественным,
что идея, которая только что занимала наше сознание,
может превратиться в ничто мгновение спустя; чтобы
она могла исчезнуть так легко, очевидно, необходимо,
чтобы она всегда имела лишь видимость существова
ния.

Если же память есть исключительно свойство тка
ней, то психическая жизнь - ничто, так как она не
существует вне памяти. Это не значит, что наша ИнтелПредставления
индивидуальные и представления... 217
лектуальная деятельность заключается только в неиз
менном воспроизведении ранее испытанных состояний
сознания. Но чтобы они могли быть подвергнуты насто
ящей интеллектуальной переработке, отличной, следо
вательно, от тех изменений, которые предполагают
только законы живой материи, необходимо еще, чтобы
их существование было относительно независимым от
их материального субстрата. Иначе они будут группи
роваться, так же как они рождаются и возрождаются,
согласно чисто физическим сходствам. Правда, иногда
надеются избежать этого интеллектуального нигилиз
ма, придумывая некую субстанцию или какую-то фор
му, высшую по отношению к миру явлений; в этом
случае туманно говорится о мышлении, отличающемся
от материалов, которыми мозг его обеспечивает и кото
рые он вырабатывает посредством процедур sui generis.
Но что такое мышление, не являющееся системой и
рядом отдельных мыслей, как не реализованная аб
стракция? Наука не должна познавать ни субстанции,
ни чистые формы, независимо от того, существуют они
или нет. Для психолога представление как таковое -
это не что иное, как совокупность представлений. Если
же представления любого уровня умирают тотчас, как
они родились, то из чего тогда может состоять психи
ка? Нужно выбрать одно из двух: или эпифеноменализм
прав, или существует собственно психическая
память. Но мы уже видели уязвимость первого реше
ния. Поэтому второе - единственно правильное для
каждого, кто хочет быть последовательным, оставаясь
в ладу с самим собой.
Второе решение верно еще и по другой причине.
Мы только что показали, что если память есть ис
ключительно свойство нервной субстанции, то идеи не
могут взаимно вызывать друг друга в сознании; поря
док, в котором они приходят в сознание, может лишь
воспроизводить порядок, в котором возбуждаются их
физические предшественники, и само это возбуждение
может вызываться только чисто физическими причина
ми. Это положение настолько прочно укоренилось в
218 Работы разных лет.
главных предпосылках отмеченной теоретической сис
темы, что оно безусловно признается всеми ее сторон
никами. Но оно, как мы только что показали, не только
приводит к тому, что изображает психическую жизнь
как нечто мнимое, нереальное; оно также входит в
прямое противоречие с фактами. Встречаются факты,
причем наиболее существенные, когда способ образова
ния идей, по-видимому, не может объясняться подоб
ным образом. Вероятно, можно вполне допустить, что
две идеи не могут возникнуть в сознании одновременно
или непосредственно следовать одна за другой, без того,
чтобы участки головного мозга, служащие для них
субстратами, не соединились между собой материально.
Поэтому нет ничего невозможного а priori в том, что
всякое новое возбуждение одного из них, следуя линии
наименьшего сопротивления, распространяется на дру
гой и определяет таким образом новое появление своего
психического следствия. Но не существует таких из
вестных органических связей, которые бы могли сде
лать понятным, как две сходные идеи могут притяги
ваться друг к другу только самим фактом своего сходст
ва. Ничто из того, что мы знаем о механизме мозга, не
позволяет нам понять, как движение, происходящее в
участке *, может иметь тенденции к тому, чтобы рас
пространиться на участок 3, только благодаря тому,
что между представлениями о и Ъ существует какое-то
сходство. Вот почему всякая психология, которая ви
дит в памяти чисто биологический факт, может объяс
нять ассоциации по сходству, только сводя их к ассо
циациям по смежности, т. е. отказываясь признать за
ними всякую реальность.

Попытка такой редукции была сделана". Утвержда
ется, что если два состояния сходны между собой, то
это значит, что они имеют по крайней мере одну общую
часть. Последняя, повторяясь тождественным образом
в двух опытах, имеет в обоих случаях один и тот же
нервный элемент в качестве опоры. Этот элемент ока
зывается, таким образом, связанным с обеими различ
ными группами клеток, которым соответствуют раз
личные части этих двух представлений, поскольку он
' См.: James. Ор. cit., 1, р. 690*.
Представления индивидуальные и представления... 219
действовал одновременно как в одних, так и в других.
Поэтому он служит средством связи между этими час
тями, и так вот сами идеи связываются между собой.
Например, я вижу лист белой бумаги; понятие, которое
у меня есть о нем, включает в себя определенный образ
белизны. Пусть какая-нибудь причина особенно сильно
возбудит клетку, породившую в таком состоянии это
цветовое ощущение, и в ней зародится нервный ток,
который распространится повсюду вокруг, но следуя
преимущественно по уже проложенным путям. Это зна
чит, что он направится к другим участкам, которые
уже сообщались с первым. Но те участки, которые
удовлетворяют этому условию, это также те, которые
вызвали сходные представления в одном участке, в
первом. Именно таким образом белизна бумаги заста
вит меня подумать о белизне снега. Два сходных между
собой понятия окажутся поэтому ассоциированными,
хотя ассоциация будет результатом не сходства в соб
ственном смысле, а чисто материальной смежности.
Это объяснение базируется, однако, на ряде произ
вольных постулатов. Прежде всего, нет оснований смо
треть на представления как на сформированные из
определенных элементов, из чего-то вроде атомов, кото
рые, оставаясь тождественными самим себе, могут вмес
те с тем входить в структуру самых разных представле
ний. Наши психические состояния не образуются из
различных кусков и кусочков, которые они заимствуют
друг у друга сообразно случаю. Белизна данной бумаги
и белизна снега - не одна и та же и дана нам в
различных представлениях. Можно ли сказать, что оба
ее вида сливаются воедино в том, что ощущение белиз
ны вообще обнаруживается в обоих случаях? Тогда
надо было бы допустить, что идея белизны вообще
образует нечто вроде отдельной сущности, которая,
группируясь с другими различными сущностями, по
рождает такое-то определенное ощущение белизны. Но
нет ни одного факта, который бы мог обосновать подоб
ную гипотезу. Наоборот, все доказывает (и любопытно,
что Джеймс более, чем кто-либо, способствовал доказа
тельству этого положения), что психическая жизнь есть
непрерывное течение представлений, что никогда не
возможно сказать, где кончается одной где начинается
220 Работы разных лет
другое. Они проникают друг в друга. Вероятно, созна
ние постепенно достигает того, что различает в них
отдельные части. Но эти различия - наше творение;
это мы вводим их в психический континуум, но отнюдь
не находим их там. Это абстракция позволяет нам
анализировать таким образом то, что нам дано в состо
янии нераздельной сложности. Но согласно гипотезе,
которую мы обсуждаем, наоборот, мозг должен сам по
себе осуществлять весь этот анализ, поскольку все от
меченные деления имеют анатомическую основу. Из
вестно, впрочем, с каким трудом, благодаря словесным
ухищрениям, нам удается придать продуктам абстрак
ции нечто вроде устойчивости и индивидуальности. И
далеко не всегда это разделение соответствует изна
чальной природе вещей1

Но физиологическая концепция, лежащая в основе
отмеченной теории, еще менее убедительна. Допустим
все же, что идеи разложимы таким образом на состав
ные части. Тогда помимо этого надо будет допустить,
что каждой из частей, из которых они состоят, соответ
ствует определенный нервный элемент. Стало быть,
должна существовать одна часть мозга, которая служит
местонахождением для ощущения красного, другая -
для зеленого и т. п. Но это еще не все. Необходим
особый субстрат для каждого оттенка зеленого, красно
го и т. д., так как, согласно указанной гипотезе, два
оттенка одного и того же цвета* могут вызывать друг
друга в сознании только в том случае, если участки,
которые у них сходны, соответствуют одному и тому же
органическому состоянию; ведь всякое психическое
сходство предполагает пространственное совпадение. Но'
такого рода мозговая география принадлежит скорее к
жанру романа, чем к жанру науки. Конечно, мы знаем,
что некоторые интеллектуальные функции более тесно
связаны с одними участками мозга, чем с другими;
локализации этих функций пока еще совершенно не
точны и не строги, что доказывается фактом их заме
щения. Идти дальше, допускать, что каждое представ
ление сосредоточено в определенной клетке,- это уже
необоснованное положение, невозможность доказатель
ства которого будет показана в ходе этого исследова
ния. Что же сказать тогда о гипотезе, согласно которой
Представления индивидуальные и представления... 221
первичные элементы представления (если предполо
жить, что таковые существуют и за этим выражением
имеется какая-то реальность) сами по себе не менее
точно локализованы? Таким образом, представление
листа, на котором я пишу, окажется буквально рассея
но по всем уголкам мозга! Окажется, что не только в
одной стороне находится ощущение цвета, в другом
месте - формы, в третьем - сопротивления, но еще и
понятие о цвете вообще сосредоточено здесь, отличи
тельные признаки такого-то частного оттенка располо
жены там, в другом месте находятся особые признаки,
которые обретает этот оттенок в теперешнем индивиду
альном случае, который у меня перед глазами, и т. д.
Даже если не принимать во внимание любые другие
доводы, как тут не увидеть, что если существование
психики до такой степени разделено, если она сформи
рована из такого необозримого множества органиче
ских элементов, то невозможно понять присущие ей
целостность и преемственность?
Можно спросить также: если сходство двух пред
ставлений вызвано присутствием одного-единственного
элемента в одном и в другом, то как этот единственный
элемент может представляться двойным? Если мы име
ем один образ ABCD и другой ABFG, порожденный
первым, если, следовательно, весь процесс может быть
изображен схемой (ВСО) А (EFG), то как мы можем
заметить два А? Могут ответить, что это различение
осуществляется благодаря различным элементам, кото
рые даны в одно и то же время: поскольку А вовлечено
одновременно в систему BCD и в систему EFG, а эти
системы отличаются друг от друга, то, как нам говорят,
логика обязывает нас допускать, что А является двой
ным. Но если таким образом можно вполне объяснить,
почему мы должны постулировать эту двойственность,
то это все же не дает нам понять, как в действительно
сти мы ее воспринимаем. Можно предположить, что
один и тот же образ относится к двум различным
системам обстоятельств, но отсюда вовсе не следует,
что мы видим его раздвоившимся. В данный момент я
представляю себе одновременно, с одной стороны, этот
лист белой бумаги, с другой - снег, покрывший землю.
Это значит, что в моем сознании имеется два представ222
Работы разных лета

ленна белизны, а не одно. Дело в том, что в действи
тельности происходит искусственное упрощение вещей,
когда подобие сводится только к некоему частичному
тождеству. Две сходные идеи различны даже в тех
точках, где они соединяются между собой. Элементы, о
которых говорят, что они являются общими для обоих
представлений, существуют раздельно и в одном и в
другом; мы не смешиваем их даже тогда, когда их
сравниваем и сближаем. Между ними устанавливается
отношение sui generis, особое сочетание, которое они
образуют благодаря этому сходству, своеобразные при
знаки этого сочетания, создающие у нас впечатление
подобия. Но сочетание предполагает множественность.
Невозможно, следовательно, сводить сходство к
смежности, не искажая природу сходства и не выдви
гая ничем не обоснованные гипотезы, как физиологиче
ские, так и психологические; отсюда следует, что па
мять не есть чисто физический факт, что представле
ния, как таковые, способны сохраняться. В самом деле,
если бы они полностью исчезали, как только они ухо
дят из теперешнего сознания, если бы они сохранялись
только в форме органического следа, то подобия, кото
рые они могут иметь с теперешней актуальной идеей,
не могли бы извлечь их из небытия; ибо не может быть
никакого отношения подобия, ни прямого, ни косвен
ного, между этим следом, чье сохранение предполагает
ся, и существующим в данный момент психическим
состоянием. Если в момент, когда я вижу этот лист
бумаги, в моей психике не остается ничего от снега,
который я видел раньше, то ни первый образ не может
воздействовать на второй, ни наоборот; следовательно,
один не может вызывать другой только благодаря тому,
что он на него похож. Но этот феномен не содержит в
себе больше ничего непонятного, если существует пси
хическая память, если прошлые представления продол
жают сохраняться в качестве представлений, если, на
конец, смутное воспоминание состоит не в новом и
оригинальном творении, а только в новом появлении
при свете сознания. Если наша психическая жизнь не
исчезает по мере того, как она течет, то не существует
разрыва между нашими предшествующими и тепереш
ними состояниями; стало быть, нет ничего невозможноПредставления
индивидуальные и представления... 223
го в том, что они воздействуют друг на друга, и в том,
что результат этого взаимного воздействия может в
определенных условиях достаточно усиливать интен
сивность первых, чтобы они вновь становились созна
тельными.
Правда, в качестве возражения иногда утверждают,
что сходство не может объяснить, как идеи ассоцииру
ются, потому что оно может появиться только если
идеи уже ассоциированы. Говорят, что если оно извест
но, то это потому, что сближение уже произошло; сход
ство не может поэтому быть его причиной. Но подоб
ный аргумент ошибочно смешивает сходство и воспри
ятие сходства. Два представления могут быть сходны
ми, как и вещи, которые они выражают, так, что мы об
этом не знаем. Главные научные открытия как раз и
состоят в обнаружении неизвестных аналогий между
идеями, известными всем. Почему же это незамеченное
сходство не может порождать следствия, которые бы
как раз и способствовали тому, чтобы его охарактеризо
вать и сделать заметным? Образы, идеи действуют друг
на друга, и эти действия и противодействия необходимо
должны варьировать вместе с особенностями представ
лений; прежде всего они должны изменяться сообразно
тому, сходны представления, оказавшиеся таким обра
зом связанными, различаются они или контрастируют.
Не существует причины, из-за которой сходство не
может развить свойство sui generis, благодаря которому
два состояния, разделенные каким-то временным ин
тервалом, сближаются между собой. Чтобы допустить
реальность этого, совсем не обязательно думать, что
представления - своего рода вещи в себе; достаточно
признать, что они - не ничто, что они - феномены, но
реальные, наделенные специфическими свойствами, и
ведут они себя по отношению друг к другу по-разному в
зависимости от того, есть у них общие свойства или
нет. В науках о природе можно найти множество фак
тов, в *'старых сходство действует подобным образом.

Когда вещества различной плотности смешиваются, те,
которые обладают сходной плотностью, имеют тенден
цию к соединению и отделению от других. У живых
существ сходные элементы настолько сближаются меж
ду собой, что в конце концов погружаются друг в друга
224 Работы разных лета
и становятся неразличимыми. Вероятно, эти явления
притяжения и слияния объясняются механическими
причинами, а не таинственным притяжением, которое
. подобное оказывает на подобное. Но почему группиров
ка сходных представлений в психике не может объяс
няться аналогичным образом? Почему не может суще
ствовать психический механизм (а не исключительно
физический), который бы объяснял эти ассоциации, не
заставляя прибегать ни к какому-то мистическому свой
ству, ни к какой-нибудь схоластической сущности?
Может быть, даже уже сейчас возможно увидеть, по
крайней мере в общих чертах, в каком направлении
следует искать это объяснение. Представление не мо
жет возникать, не воздействуя на тело и на психику.
Уже само его возникновение предполагает некоторые
движения. Чтобы увидеть дом, находящийся сейчас
перед моими глазами, мне необходимо определенным
образом сократить мышцы глаз, придать голове опреде
ленный наклон сообразно высоте и размерам здания;
кроме того, ощущение, поскольку оно уже существует,
в свою очередь вызывает известные движения. Но если
оно уже имело место в первый раз, т. е. если тот же дом
когда-то ранее я уже видел, то те же самые движения
были совершены в том случае. Были приведены в дви
жение те же мышцы и таким же способом, по крайней
мере отчасти, т. е. в той мере, в какой объективные и
субъективные условия опыта идентично повторяются.
Отныне, следовательно, существует отношение сродст
ва между образом этого дома, в том виде, в каком
сохранила его моя память, и определенными движения
ми; и поскольку эти движения - те же, что сопровож
дают теперешнее ощущение этого же самого объекта,
через них оказывается установленной связь между мои
ми теперешним и прошлым восприятиями. Вызванные
первым восприятием, эти движения снова вызывают
второе, пробуждают его; ведь известно, что, придавая
телу определенное положение, мы вызываем соответ
ствующие мысли и эмоции.
И тем не менее этот первый фактор не может быть
самым важным. Как бы реальна ни была связь между
идеями и движениями, она очень неопределенна. Одна
и та же система движений может способствовать реалиПредставления
индивидуальные и представления... 225
зации совершенно разных идей, не изменяясь в такой
же степени; кроме того, ощущения, которые она про
буждает, носят очень общий характер. Придавая телу
соответствующее положение, можно вызвать у субъекта
мысль о молитве, но не о такой-то молитве. Кроме того,
если и верно, что всякое состояние сознания окружено
движениями, то следует добавить, что чем больше пред
ставление отдаляется от чистого ощущения, тем боль
ше также двигательный элемент теряет влияние и ре
альное значение. Высшие интеллектуальные функции
предполагают главным образом торможение движений,
что доказывается и важнейшей ролью, которую играет
в них внимание, и самой сущностью внимания, которое
состоит главным образом в максимально возможной
задержке физической активности. Но просто отрицание
двигательной активности не может помочь охарактери
зовать бесконечное разнообразие сферы идей. Усилие,
прилагаемое нами, чтобы воздержаться от действия, не
более связано с этим понятием, чем с другим, если
второе потребовало от нас того же усилия внимания,
что и первое.- Но связь между настоящим и прошлым
может также устанавливаться с помощью чисто интел
лектуальных посредников. В самом деле, всякое пред
ставление в момент, когда оно появляется, помимо
органов затрагивает и самое психику, т. е. составляю
щие ее теперешние и прошлые представления, во вся
ком случае, если вместе с нами допустить, что прошлые
представления продолжают в нас сохраняться. Карти
на, которую я вижу в данный момент, определенным
образом воздействует на присущие мне такой-то способ
видения, такое-то стремление, такое-то желание; ее
восприятие, следовательно, оказывается связанным с
этими различными психическими элементами. Пусть
теперь это восприятие появится у меня снова, и тогда
оно будет воздействовать таким же образом на эти же
самые элементы, которые продолжают существовать
по-прежнему, если не считать тех изменений, которые
вызвало в них время. Оно возбудит их поэтому, как и в
первый раз, и через них это возбуждение передастся
предшествующему представлению, с которым эти эле
менты теперь уже связаны и которое будет таким обра
зом возрождено. Если только не отказывать психиче8
Зак. 1144

226 Работы разных лета
спим состояниям в какой бы то ни было действенности,
то неясно, почему бы им также не обладать свойством
передавать имеющуюся в них жизнь другим состояни
ям, с которыми они связаны, точно так же, как клетка
может передавать свое движение соседним клеткам.
Эти явления перемещения даже легче понять примени
тельно к жизни представлений, учитывая, что она не
состоит из атомов, отделенных друг от друга; это непре
рывное целое, все части которого проникают друг в
друга. Впрочем, мы представляем читателю эту попыт
ку объяснения только в качестве предварительных на
меток. Наша цель состоит главным образом в том,
чтобы показать, что нет ничего невозможного в том,
что сходство само по себе есть причина ассоциаций.
Поскольку эту мнимую невозможность часто обосновы
вали, с тем чтобы сводить сходство к смежности и
психическую память к физической, то важно показать,
что трудность решения проблемы вполне преодолима.
Итак, предположение о способности представлений со
храняться в качестве представлений - это не только
единственное средство, позволяющее избавиться от эпифеноменалистской
психологии; это сохранение прямо
доказывается существованием ассоциаций идей по сход
ству.
Но против этого возражают, утверждая, что от ука
занных трудностей удается избавиться лишь за счет
создания другой, не менее значительной. Говорится,
что в действительности представления могут сохра
няться как таковые только вне сознания, так как у нас
нет никакого осознания тех идей, ощущений и т. п.,
которые мы могли испытать в прошедшей жизни и
которые мы способны вспомнить в будущем. Таким
образом, выдвигается принцип, согласно которому пред
ставление может определяться только сознанием; отсю
да вывод о том, что бессознательное представление -
это негодное понятие, что оно противоречиво.
Но на каком основании ограничивают таким образом
психическую жизнь? Конечно, если речь идет лишь об
определении слова, то оно правомерно уже потому, что
Представления индивидуальные и представления... 227
зависит от воли того, кто его дает, только из этого
нельзя делать никаких выводов. Из того, что кто-то
условился называть психологическими только созна
тельные состояния, вовсе не следует, что там, где боль
ше нет сознания, остаются только органические или
физико-химические явления. Это вопрос, относящийся
к области фактов, и он может быть решен только путем
наблюдения. Может быть, этим хотят сказать, что если
изъять сознание из представления, то оставшееся не
представимо для воображения? Но существуют тысячи
фактов подобного рода, которые также можно было бы
отрицать. Мы не знаем, что такое невесомая материаль
ная среда, и не можем составить себе о ней никакого
понятия; тем не менее гипотеза относительно нее необ
ходима, чтобы объяснить распространение световых
волн. Сколько точно установленных фактов доказыва
ет, что мысль может передаваться на расстоянии; при
этом трудность, которую мы можем испытывать, пред
ставляя себе столь озадачивающий феномен, не будет
достаточным основанием, чтобы можно было оспари
вать его реальность, и нам придется допустить сущест
вование мысленных волн, понятие о которых превосхо
дит все наши теперешние знания или даже противоре
чит им. До того как существование темных световых
лучей, проникающих сквозь непрозрачные тела, было
продемонстрировано, легко было доказать, что они не
совместимы с природой света. Перечень примеров легко
было бы продолжить. Таким образом, даже тогда, когда
какой-нибудь феномен ясно не представим для созна
ния, мы не вправе его отрицать, если он проявляется
через определенные следствия, которые представимы и
служат его знаками. В этом случае мы его мыслим не в
самом себе, но в функции тех следствий, которые его
характеризуют. Собственно, нет науки, которая бы не
была обязана совершать такого рода окольные пути,
чтобы постигнуть сущность изучаемых ею вещей. Она
движется от внешнего к внутреннему, от внешних и
непосредственно ощущаемых проявлений к внутрен
ним чертам, которые эти проявления обнаруживают.

Нервный ток, световой луч - это сначала нечто неопре
деленное; его присутствие мы узнаем по тем или иным
его следствиям, и задача науки как раз и состоит в том,
228 Работы разных лет
чтобы последовательно определять содержание этих
первоначальных понятий. Следовательно, если нам при
ходится констатировать, что некоторые явления могут
быть порождены только представлениями, т. е. эти
явления образуют внешние знаки сферы представле
ний, и если, с другой стороны, представления, которые
обнаруживаются таким образом, неизвестны субъекту,
в котором они развертываются, то мы скажем, что здесь
могут иметь место психические состояния, лишенные
сознания, как бы трудно ни было воображению себе их
представить.
Впрочем, фактов такого рода - бесчисленное мно
жество, во всяком случае, если под сознанием понимать
восприятие данного состояния данным субъектом. В
самом деле, в каждом из нас происходит множество
событий, которые являются психическими, не будучи
воспринятыми. Мы говорим, что они психические, по
тому что они выражаются вовне через характерные
признаки психической активности, а именно, через
колебания, пробы, приспособление движений к заранее
намеченной цели. Если, когда имеет место акт, направ
ленный к какой-то цели, мы не убеждены, что он
разумен, уместно задаться вопросом, чем ум может
отличаться от того, что им не является. Известные
опыты Пьера Жане доказали, что многие акты отлича
ются всеми этими признаками и тем не менее они не
являются сознательными. Например, индивид, кото
рый только что отказывался выполнить приказание,
покорно подчиняется ему, если постараться отвлечь его
внимание в момент, когда произносятся слова приказа.
Очевидно, что его установку ему диктует совокупность
представлений, так как приказ может оказать воздей
ствие только при условии, что он услышан и понят.
Испытуемый, однако, не догадывается о том, что про
изошло; он даже не знает, что он подчинился; и если в
момент, когда он выполняет требуемое действие, на это
обращают его внимание, то это оказывается для него
удивительнейшим открытием'. Точно так же, когда
загипнотизированному индивиду велят не видеть тако
го-то человека или такой-то предмет, находящиеся пе'
См.: L'Autonmtislne psychologique, р. 237, etc.
Представления индивидуальные и представления... 229
ред его глазами, то запрет может действовать только в
том случае, если они представлены в психике. Созна
нию, однако, об этом ничего не известно. Приводились
также случаи бессознательного счета, достаточно слож
ных вычислений, которые делались индивидом, совер
шенно не ощущающим это'''. Правда, эти опыты, ко
торые всячески варьировались, проводились с анор
мальными состояниями; но они лишь воспроизводят в
преувеличенном виде то, что происходит в нас в нор
мальном состоянии. Наши суждения постоянно преры
ваются, искажаются бессознательными суждениями;
мы видим лишь то, что наши предрассудки позволяют
нам видеть, и мы не знаем наших предрассудков. С
другой стороны, мы всегда находимся в состоянии не
которой рассеянности, так как внимание, концентри
руя психику на малом количестве объектов, отвлекает
ее от значительно большего числа других; но следстви
ем всякой рассеянности оказывается то, что она удер
живает вне сознания психические состояния, которые
остаются реальными, поскольку они действуют. Сколь
ко раз случается даже так, что образуется подлинный
контраст между действительно испытанным состояни
ем и тем, как оно выступает для сознания! Мы думаем,
что кого-то ненавидим, тогда как мы его любим, и
реальность этой любви проявляется через акты, значе
ние которых не вызывает сомнений у посторонних в тот
самый момент, когда мы думаем, что находимся под
влиянием противоположного чувства".

Кроме того, если бы все, что является психическим,
" lbid., р. 225.
" Согласно Джеймсу, в этом нет никакого доказательства реальности
бессознательного. Когда я принимаю за ненависть или за безразличие охва
тывающую меня любовь, я лишь неправильно называю состояние, которое
полностью осознаю. Мы признаемся, что не понимаем смысла этого утверж
дения. Если я неправильно называю состояние, то потому, что само его
осознание ошибочно, потому, что оно не выражает все характерные черты
этого состояния. Тем не менее эти черты, не являющиеся осознанными,
действуют. Поэтому в известном отношении они бессознательны. Моему
чувству свойственны основные черты любви, поскольку оно соответственно
определяет мое поведение; но я их не воспринимаю, так что моя страсть
толкает меня в одном направлении, а мое осознание этой страсти - в другом.
Оба явления, следовательно, не совпадают друг с другом. Вместе с тем,
представляется затруднительным видеть в такой склонности, как любовь,
нечто иное, нежели психическое явление (см. James, 1, р. 174.)
230 Работы разных лет
было сознательным, а все бессознательное было физио
логическим*, то психология должна была бы вернуться
к старому интроспективному методу. Ведь если реаль
ность психических состояний совпадает с нашим осо
знанием их, то сознания достаточно для того, чтобы
познать эту реальность целиком, поскольку оно совпа
дает с ней, и нет надобности прибегать к сложным и
изощренным методам, применяемым в настоящее вре
мя. В самом деле, мы уже покончили со взглядом на
законы явлений как на высшие по отношению к самим
явлениям и определяющие их извне; законы имманент
но присущи им, они суть лишь способы существования
явлений. Если, следовательно, психические факты су
ществуют только так, как они осознаются нами, и
действуют именно таким образом, как мы осознаем их
(что одно и то же), то тем самым нам даны и их законы.
Чтобы их познать, достаточно лишь наблюдать. Что
касается факторов психической жизни, которые, буду
чи бессознательными, не могут быть познаны этим
путем, то они относятся не к психологии, а к физиоло
гии. Нам нет нужды приводить здесь доводы, по кото
рым невозможно больше отстаивать эту несложную пси
хологию; не вызывает сомнений, что внутренний мир
еще в значительной мере не изучен, что открытия в
этой области совершаются постоянно, что многие еще
предстоит совершить и, следовательно, недостаточно
просто небольшого внимания, чтобы познать этот мир.
Напрасно говорят, что эти представления, которые счи
таются бессознательными, воспринимаются только не
полно и неясно. Ведь эта неясность может быть вызвана
только одной причиной: тем, что мы не воспринимаем
все, что эти представления в себе заключают; дело в
том, что в них находятся элементы, реальные и дей
ствующие, которые, следовательно, не являются чисто
физическими фактами и, однако, не очевидны для со
знания. Это смутное сознание, о котором иногда роворят,
представляет собой лишь частичное бессознатель
ное, а это равнозначно признанию того, что границы
сознания не совпадают с границами психической дея
тельности.
Чтобы избежать слова "бессознательное" и трудно
стей, которые испытывает ум в постижении выражаеПредставлечия
индивидуальные и представления... 231
маго им явления, предпочтительней, возможно, свя
зать эти бессознательные явления со вторичными цен
трами сознания, рассеянными по всему организму и
неизвестными главному центру, хотя и, как правило,
подчиненными ему; или можно даже допустить, что
здесь, возможно, имеет место сознание без Я, без вос
приятия психического состояния данным субъектом.
Мы не намерены в настоящий момент обсуждать эти
гипотезы, впрочем, весьма правдоподобные", но не ка
сающиеся положения, которое мы хотим обосновать.

Все, что мы хотим сказать, в действительности состоит
в том, что в нас имеют место явления, которые относят
ся к психическим и тем не менее не познаются тем Я,
которое мы собой представляем. Что касается знания о
том, воспринимаются ли они неизвестными Я, или же о
том, чем они могут быть вне всякого восприятия, то это
для нас несущественно. Пусть только согласятся с нами
в том, что существование представлений распространя
ется за пределы нашего теперешнего сознания, и кон
цепция психологической памяти становится постижи
мой. Все, что мы стремимся здесь доказать, заключает
ся в том, что эта память существует; при этом мы не
должны выбирать между всеми возможными способами
ее понимания.

IV

Теперь мы можем сделать общие выводы.
Если представления, поскольку они уже существу
ют, продолжают сохраняться сами по себе, так что их
существование не зависит постоянно от состояния нерв
ных центров, если они способны прямо воздействовать
друг на друга, комбинироваться согласно своим соб
ственным законам, то это потому, что они - реальные
" В сущности понятие бессознательного представления и понятие созна
ния без воспринимающего Я равнозначны. Ведь когда мы говорим, "то
психический факт бессознателен, мы имеем в виду только то, что он не
воспринят. Весь вопрос в том, чтобы выяснить, кокос выражение лучше всего
использовать. С точки зрения воображения и то и другое имеют одинаковый
недостаток. Нам так же нелегко вообразить представление без субъекта,
который представляет себе, как и представление без сознания.
232 Работы разных лета
образования, которые хотя и поддерживают со своим
субстратом тесные связи, тем не менее в определенной
мере независимы от него. Разумеется, их автономия
может быть лишь относительной, в природе не суще
ствует такой сферы, которая бы не зависела от другой
сферы; следовательно, нет ничего более абсурдного,
чем возводить психическую жизнь в нечто вроде аб
солюта, который появляется ниоткуда и не связан с
остальной частью вселенной. Вполне очевидно, что со
стояние мозга затрагивает все интеллектуальные явле
ния и представляет собой непосредственный фактор
некоторых из них (чистых ощущений). Но с другой
стороны, из предыдущего следует, что существование
представлений не заключено во внутренней природе
нервной материи, поскольку оно отчасти сохраняется
благодаря своим собственным силам и выступает в спе
цифических для него формах. Представление - это не
просто внешняя сторона того состояния, в котором
нервный элемент находится в момент, когда представ
ление имеет место, так как оно сохраняется и тогда,
когда этого состояния больше нет, и поскольку отноше
ния между представлениями по своей природе отлича
ются от лежащих в их основании нервных элементов.
Представление - это нечто новое, что, несомненно,
возникает под известным воздействием некоторых
свойств клетки; но их недостаточно, чтобы создать
представление, так как оно переживает их и обнаружи
вает иные свойства. Но сказать, что психическое состо
яние не вытекает прямо из клетки, значит сказать, что
оно не включено в нее, что оно формируется частично
вне ее и в той же мере находится вне ее. Если бы оно
полностью зависело от нее, то оно и находилось бы в
ней, поскольку его реальность не черпалась бы им из
другого источника.
Когда мы сказали в другом месте*, что социальные
факты в известном смысле независимы от индивидов и
являются внешними по отношению к индивидуальным
сознаниям, мы лишь утверждали по поводу социальной
сферы то же, что мы только что установили относитель
но сферы психической. Общество имеет в качестве сво
его субстрата совокупность ассоциированных индиви
дов. Система, которую они образуют, соединяясь, и

Представления индивидуальные и представления... 233
которая видоизменяется в зависимости от их располо
жения на территории, от характера и количества путей
сообщения, составляет основу, на которой строится
социальная жизнь. Представления, образующие ткань
этой жизни, выделяются из отношений, которые уста
навливаются между определенным образом соединен
ными индивидами или между вторичными группами,
располагающимися между индивидом и обществом в
целом. Но если мы не видим ничего необычного в том,
что индивидуальные представления, порожденные дей
ствиями и противодействиями между нервными эле
ментами, внутренне не присущи этим элементам, то что
удивительного в том, что коллективные представления,
порожденные действиями и противодействиями между
элементарными сознаниями, из которых состоит обще
ство, прямо не вытекают из последних и, следователь
но, выходят за их пределы? Связь, которая в теории
соединяет социальный субстрат с социальной жизнью,
в любом отношении должна быть аналогичной той,
которую мы предполагаем между физиологическим суб
стратом и психической жизнью индивидов, если мы не
хотим отрицать возможность любой психологии в соб
ственном смысле. Поэтому одни и те же следствия
должны иметь место в обоих случаях. Независимость,
относительно внешнее существование социальных фак
тов по отношению к индивидам, видны даже более
непосредственно, чем у психических фактов по отноше
нию к клеткам мозга, так как первые или, по крайней
мере, важнейшие из ддах, явным образом несут на себе
печать своего происхождейДЯ. В самом деле, если, мо
жет быть, и можно оспаривать 'ft?; что все без исключе
ния социальные явления навязывакГГСя индивиду из
вне, то это несомненно так в таких яД*ниях, как
религиозные верования и обряды, правила морд.T, бес
численные правовые предписания, т. е. в наиболее *Р--
рактерных проявлениях коллективной жизни. Все они
носят безусловно обязательный характер, а обязанность
есть доказательство того, что эти способы деятельности
и мышления не сотворены индивидом, но исходят из
моральной силы, которая выше его, которую либо пред
ставляют себе мистическим образом в форме Бога, либо
создают о ней более мирскую и более научную концеп234
Работы разных лет
цию". Итак, в обеих сферах обнаруживается один и тот
же закон.
К тому же в обоих случаях он и объясняется одина
ково. Если можно сказать, что в некоторых отношени
ях коллективные представления являются внешними
по отношению к индивидуальным сознаниям, то это
потому, что они исходят не из индивидов, взятых изо
лированно друг от друга, но из их соединения, а это
совершенно иное дело. Конечно, каждый вносит свою
долю в общий результат, но личные чувства становятся
социальными, только комбинируясь под воздействием
сил sui generis, которые развивает ассоциация; вследст
вие этих комбинаций и проистекающих из них взаимно
обусловленных изменений, эти чувства становятся дру
гим явлением. Происходит своего рода химический син
тез, который концентрирует, соединяет синтезируемые
элементы и тем самым преобразовывает их. Поскольку
этот синтез - творение целого, то именно целое есть та
сцена, на которой разворачивается его действие. Поэто
му равнодействующая сила, выделяющаяся из него,
выходит за пределы каждого индивидуального созна
ния, как целое выходит за пределы части. Она суще
ствует как в целом, так и посредством целого. Вот в
каком смысле эта равнодействующая является важней
шей по отношению к отдельным людям. Конечно, каж
дый содержит в себе нечто от нее, но целиком ее нет sa
у кого. Чтобы узнать, что она есть на салом деле,
необходимо принять во внимание агрггат в его тоталь
ности'*. Именно он думает, чувс*зует, желает, хотя он
может желать, чувствоватт, или действовать только че"
А если этот обязат*ьный и принудительный характер столь существен
но важен в этих., а высшей степени социальных, фактах, то насколько же
велика веро*ность (заметная еще до всякого исследования), что он обнару
жится '*кже и в других социологических явлениях, хотя и менее явным
окладом! Ведь невозможно предположить, чтобы одни и те же по природе
явления различались до такой степени, что одни проникают в индивида
извне, а другие развиваются противоположным образом.

В этой связи постараемся исправить одну неточную интерпретацию
нашей мысли. Когда мы сказали, что обязательность или принуждение - это
характерный признак социальных фактов, мы никоим образом не думали
давать таким образом общее объяснение последних; мы хотели только ука
зать удобный знак, по которому социолог может распознать факты, относя
щиеся к его науке.
" см. нашу книгу "Le suicide", р. 345-363.
Представления индивидуальные и представления... 235
pea посредство отдельных сознаний. Вот почему также
социальный феномен не зависит от личной природы
индивидов. Причина заключается в том, что в том
сплаве, из которого он возникает, все индивидуальные
признаки, разнообразные по определению, взаимно ней
трализуются и сглаживаются. Сохраняются лишь наи
более общие свойства человеческой природы, и именно
по причине их крайней общности они не могут объяс
нить весьма специфические и сложные формы, харак
терные для коллективных фактов. Дело не в том, что
эти свойства не оказывают никакого воздействия на
результат, но они составляют лишь его опосредованные
и отдаленные условия. Его бы не было, если бы они ему
противоречили, но не они его определяют.
Внешнее существование психических фактов по от
ношению к клеткам мозга имеет такие же причины и
такую же природу. В самом деле, нет никаких основа
ний предполагать, что представление, каким бы эле
ментарным оно ни было, может быть прямо порождено
клеточным колебанием определенной интенсивности и
тональности. Но нет такого ощущения, в котором бы не
участвовало известное количество клеток. Способ, ко
торым осуществляются церебральные локализации, не
оставляет места для иной гипотезы, так как образы
всегда поддерживают только определенные отношения
с более или менее обширными зонами. Возможно даже,
что мозг в целом участвует в деятельности, благодаря
которой они возникают, что, по-видимому, доказывает
ся фактом субституций. Наконец, это также, по-види
мому, единственный способ понять, как ощущение за
висит от мозга, образуя в то же время новый феномен.
Оно зависит от него потому, что состоит из различных
колебаний молекул (а иначе из чего оно может быть
сделано и откуда оно могло появиться?); но оно в то же
время нечто иное, потому что оно проистекает из ново
го синтеза особого рода, в который эти колебания вхо
дят в качестве элементов, но в котором они преобразо
ваны самим фактом их соединения. Конечно, мы не
знаем, как движения могут, комбинируясь, порождать
представление. Но мы так же не знаем, как механиче
ское движение может, когда оно останавливается, пре
вращаться в тепло или обратно. И все-таки это преобра236
Работы разных лет
зование не подвергается сомнению; почему же первое
преобразование менее возможно? Вообще, если бы по
добное возражение было приемлемо, то пришлось бы
отрицать любое изменение, так как между следствием и
его причинами, равнодействующей и ее элементами,
всегда существует какой-то разрыв. Это дело метафизи
ки найти концепцию, которая бы делала эту разнород
ность представимой; что касается нас, то нам достаточ
но того, чтобы само ее существование было признано
бесспорным.
Но в таком случае, если каждое понятие (или, по
крайней мере, каждое ощущение) порождается синте
зом некоторого количества клеточных состояний, ском
бинированных вместе законосообразно еще непознан
ными силами, то очевидно, что оно не может быть
заключено ни в одной определенной клетке. Оно усколь
зает от каждой, потому что ни одной из них недоста
точно, чтобы породить его. Существование представле
ний не может точно распределяться между различными
нервными элементами, поскольку нет такого представ
ления, в котором бы не соучаствовало несколько этих
элементов; ко это существование возможно только в
целом, образованном их объединением, точно так же,
как коллективное существование возможно только в
целом, образованном объединением индивидов. Ни то
ни другое не состоит из определенных частей, прикреп
ленных к определенным частям их соответствующего
субстрата. Каждое психическое состояние оказывается
таким образом перед лицом структуры, присущей нерв
ным клеткам, в тех же условиях относительной незави
симости, в каких социальные явления находятся перед
лицом отдельных людей. Поскольку оно не сводится к
простому колебанию молекул, оно не зависит от коле
баний такого рода, которые могут происходить отдель
но в различных участках головного мозга; только
физические силы, затрагивающие всю группу клеток,
которая служит этому состоянию опорой, могут затро
нуть также и его. Но для продолжения своего суще
ствования у него нет нужды в том, чтобы постоянно
поддерживаться и как бы непрерывно воссоздаваться
непрерывным привнесением нервной энергии. Чтобы
признать за психикой эту ограниченную автономию,

Представления индивидуальные и представления... 237
которая есть, по существу, то, что заключает в себе
позитивного и важного наше понятие духовности, сле
довательно, нет необходимости воображать душу, отде
ленную от ее тела и ведущую в какой-то неведомой
идеальной среде мечтательное и уединенное существо
вание. Душа присутствует в этом мире; она соединяет
свою жизнь с жизнью вещей, и можно, если угодно,
сказать обо всех наших мыслях, что они находятся в
мозгу. Необходимо только добавить, что внутри мозга
они точно не локализуются, они не расположены там в
определенных участках, даже тогда, когда с одними
участками они связаны более тесно, чем с другими.
Одного этого рассеяния достаточно, чтобы доказать,
что мысли - это нечто специфическое, так как для
того, чтобы они были рассеяны подобным образом,
совершенно необходимо, чтобы они были составлены
иначе, чем мозговое вещество, и, следовательно, их
форма бытия специфична.
Таким образом, те, кто обвиняет нас в том, что в
нашей трактовке социальная жизнь остается лишенной
всякого основания, потому что мы отказываемся рас
творять ее в индивидуальном сознании, не заметили,
вероятно, все следствия их возражения. Если бы оно
было обоснованным, оно точно так же могло бы отно
ситься к отношениям психики и мозга; следовательно,
чтобы быть логичным, надо было бы также растворить
мысль в клетке и отказать психической жизни в какой
бы то ни было специфике. Но тогда мы сталкиваемся с
непреодолимыми трудностями, которые мы отметили.
Более того, исходя из того же принципа, надо было бы
сказать также, что свойства жизни заключены в части
цах кислорода, водорода, углерода и азота, образующих
живую протоплазму, так как она не содержит ничего
другого помимо этих минеральных частиц, точно так
же как общество не содержит ничего, кроме индиви
дов*R. Но в данном случае неприемлемость опровергае
мой нами концепции, возможно, выглядит еще более
очевидной, чем в предыдущих. Во-первых, как жизнен
ные движения могут располагаться в элементах, кото"
По крайней мере, индивиды составляют его единственные активные
элементы. Строго говоря, общество включает в себя также и вещи.
238 Работы разных лет
рые не являются живыми? Во-вторых, как характер
ные свойства жизни распределяются между этими эле
ментами? Они не могут находиться одинаково во всех,
потому что элементы эти разнородны: кислород не мо
жет ни выполнять ту же функцию, что углерод, ни
обладать теми же свойствами. Точно так же невозмож
но предположить, чтобы каждый аспект жизни вопло
щался в отдельной группе атомов. Жизнь не разделяет
ся подобным образом; она есть единое целое и, следова
тельно, может иметь своим местонахождением только
живую субстанцию в ее целостности. Она существует в
целом, а не в частях. Если для ее обоснования нет
необходимости разделять ее между элементарными си
лами, равнодействующей которых она является, то по
чему должно быть иначе с индивидуальной мыслью по
отношению к клеткам мозга и с социальными фактами
по отношению к индивидам?
В конечном счете индивидуалистическая социология
лишь применяет к социальной жизни принцип старой
материалистической метафизики: в действительности
она стремится объяснить сложное простым, высшее
низшим, целое частью, что противоречиво в самых
исходных понятиях. Правда, и противоположный прин
цип не представляется нам более убедительным; точно
так же невозможно вместе с идеалистической и теоло
гической метафизикой выводить часть из целого, так
как целое - ничто без составляющих его частей, и оно
не может черпать из небытия то, в чем оно нуждается
для своего существования. Остается, стало быть, объяс
нять явления, происходящие в целом, свойствами, ха
рактерными для целого, сложное - сложным, социаль
ные факты - обществом, витальные и психические
факты - комбинациями sui generis, из которых они
проистекают. Таков единственный путь, которым мо
жет следовать наука. Это не значит, что между различ
ными стадиями развития реальности связи разорваны.

Целое образуется только посредством группирования
частей, а это группирование не совершается мгновенно,
благодаря внезапному чуду; существует бесконечный
ряд промежуточных звеньев между состоянием чистой
изолированности и состоянием явной ассоциации. Но
по мере того как ассоциация формируется, она порожПредставления
индивидуальные и представления... 239
дает явления, которые не вытекают прямо из сущности
ассоциированных элементов; и эта частичная независи
мость тем более ярко выражена, чем эти элементы
многочисленней и сильней синтезированы. Именно от
сюда, вероятно, проистекают гибкость, мягкость, из
менчивость, которые проявляют высшие формы реаль
ности в сравнении с низшими, внутрь которых, однако,
они уходят своими корнями. В самом деле, когда ка
кая-нибудь форма бытия или деятельности зависит от
целого и при этом не зависит непосредственно от со
ставляющих его частей, она обладает, благодаря этому
рассеянию, вездесущностью, которая до известной сте
пени освобождает ее. Поскольку эта форма не прикова
на к определенному участку пространства, она не под
чинена строго ограниченным условиям существования.
Если какая-то причина стимулирует ее изменения, то
изменения столкнутся с меньшим сопротивлением и
произойдут легче, потому что они имеют в некотором
роде больший простор. Если такие-то части отказыва
ются от них, то другие смогут оказать необходимую
поддержку для нового устройства, не испытывая необ
ходимости из-за этого в собственном переустройстве.
Таким образом можно, во всяком случае, понять, как
один и тот же орган может приспосабливаться к раз
личным функциям, как различные участки мозга могут
заменять друг друга, как один, и тот же социальный
институт может последовательно служить самым разно
образным целям.
Поэтому коллективная жизнь, целиком располага
ясь в коллективном субстрате, посредством которого
она связана с остальной частью мира, тем не менее не
растворяется в этом субстрате. Она одновременно зави
сит от него и отличается от него, так же как функция
соотносится со своим органом. Конечно, поскольку она
из него исходит (а иначе откуда она приходит?), то
формы, в которые она облечена в то время, когда она из
него выделяется и которые, следовательно, существен
ны, несут на себе печать их происхождения. Вот почему
первоначальное содержание всякого социального созна
ния тесно связано с числом социальных элементов, со
способом, которым они сгруппированы и распределены
и т. д., т. е. с природой субстрата. Но как только перво240
Работы разных лет
начальный запас представлений таким образом сформи
ровался, они становятся, по причинам, о которых мы
говорили, частично автономной реальностью, живущей
своей собственной жизнью. Эти представления способ
ны притягиваться, отталкиваться, образовывать между
собой разного рода синтезы, которые определяются их
естественными близкими свойствами, а не состоянием
среды, внутри которой они развиваются. Следователь
но, новые представления, являющиеся продуктом этих
синтезов, той же природы: их ближайшие причины -
другие коллективные представления, а не тот или иной
характер социальной структуры. Вероятно, наиболее
поразительные примеры этого феномена обнаружива
ются в эволюции религии. Конечно, невозможно по
нять, как образовался греческий или римский пантеон,
если мы не знаем устройства гражданской общины, не
знаем, как первобытные кланы постепенно смешались
между собой, как организовалась патриархальная семья
и т. д. Но, с другой стороны, все эти пышно разросшие
ся мифы и легенды, все эти теогонические, космологи
ческие и прочие системы, которые конструирует рели
гиозное мышление, прямо не связаны с определенными
особенностями социальной морфологии. И именно из-за
этого часто не признавали социальный характер рели
гии: считали, что она формируется в значительной мере
под влиянием внесоциологических причин, потому что
не видели непосредственной связи между большинст
вом религиозных верований и социальной организа
цией. Но в таком случае надо было бы также вывести за
пределы психологии все, что проходит через чистое
ощущение. Ведь ощущения, первое основание индиви
дуального сознания, могут объясняться только состоя
нием мозга и органов (иначе откуда они берутся?); но
когда они уже существуют, они соединяются между со
бой по законам, для объяснения которых ни морфоло
гии, ни физиологии мозга недостаточно. Из ощущений
возникают образы, а образы, группируясь в свою оче
редь, становятся понятиями. И по мере того как новые
состояния прибавляются таким образом к старым, по
скольку они отделены более многочисленными посред
никами от той органической основы, на которой всетаки
базируется вся психическая жизнь, они от нее

Представления индивидуальные и представления... 241
зависят все менее непосредственно. Тем не менее эти
состояния остаются психическими; именно в них могут
даже лучше всего прослеживаться характерные черты
психики*".
Возможно, эти сопоставления помогут лучше по
нять, почему мы так настойчиво стремимся отличать
социологию от индивидуальной психологии.
Речь идет просто о том, чтобы внедрить и привить в
социологии конпепцию, подобную той, которая стано
вится преобладающей в психологии. Действительно, в
последнее десятилетие в этой науке имело место важное
нововведение: были предприняты интересные попытки
создать психологию, которая была бы собственно пси
хологической, без всякого другого эпитета. Старый интроспекционизм
довольствовался описанием психиче
ских явлений без их объяснения; психофизиология объ
ясняла их, но оставляя в стороне как малосуществен
ные их отличительные черты; сейчас формируется
третья школа, которая стремится объяснить их, остав
ляя за ними их специфику. Для интроспекционизма
психическая жизнь обладает своей собственной приро
дой, но, полностью отделяя эту жизнь от остального
мира, он лишает ее возможности применять обычные
" Отсюда видно, в чем сопат недостаток определения юциальных фак
тов как явлений, порождаемых одновременно в обществе и обществом.
Последнее выражение неточно, так как имеются социологические факты,
причем немаловажные, которые являются не продуктами общества, а уже
образовавшимися социальными продуктами. Это подобно тому, как если бы
мы определили психические факты как те, которые произошли от комбини
рованного действия всех мозговых клеток или некоторого их количества. Во
всяком случае такое определение не может послужить выделению и установ
лению границ объекта социологии. Ведь эти вопросы о происхождении могут
решаться только по мере того, как наука продвигается вперед; когда исследо
вание только начинается, мы не знаем, каковы причины явлений, которые
мы собираемся изучить, да и вообще мы всегда знаем их лишь частично.
Необходимо поэтому ограничить поле исследования согласно другому крите
рию, если мы не хотим оставить это поле неопределенным, т. е. если мы
хотим знать, что изучаем.
Что касается процесса, благодаря которому образуются эти социальные
продукты второго уровня, то хотя он в какой-то мере подобен процессу,
наблюдаемому в сфере индивидуального сознания, он все же обладает своим
собственным обликом. Комбинации, из которых произошли народные
мифы, теогонии, космогонии, не тождественны ассоциациям идей, образую
щимся у индивидов, хотя те и другие могут прояснять друг друга. Целая
ограсль социологии, которую еще предстоит создать, должна исследовать
законы коллективного существования идей.
242 Работы, разных лет
методы науки; для психофизиологии, наоборот, психи
ческая жизнь сама по себе ничто, и роль ученого состо
ит в том, чтобы отбросить этот поверхностный слой и
сразу же достигнуть покрываемые им реальности; обе
школы сходятся, однако, в том, что видят в психике
лишь тонкий слой явлений, прозрачный для сознания
согласно одним, лишенный всякой основательности со
гласно другим. Но новейшие эксперименты показали
нам, что ее надо понимать главным образом как обшир
ную систему реальностей sui generis, состоящую из
значительного множества расположенных друг над дру
гом слоев, систему, слишком глубокую и сложную,
чтобы простой рефлексии было достаточно для проник
новения в ее тайны, слишком специфическую, чтобы
чисто физиологические соображения могли объяснить
ее. Именно таким образом та духовность, которой ха
рактеризуют факты интеллектуальной сферы и которая
некогда, казалось, располагала их либо выше, либо
ниже науки, сама стала объектом позитивной науки, и
между идеологией интроспекционистов и биологиче
ским натурализмом утвердился психологический нату
рализм, доказательству правомерности которого, воз
можно, будет способствовать настоящая статья.

Подобная трансформация должна произойти и в со
циологии, и именно к этой цели направлены все наши
усилия. Хотя теперь уже почти нет мыслителей, осме
ливающихся открыто выводить социальные факты за
пределы природы, многие еще думают, что для того,
чтобы их обосновать, достаточно придать им в качестве
опоры сознание индивида; некоторые даже доходят до
того, что сводят их к общим свойствам организованной
материи. Для тех и для других, следовательно, общест
во само по себе - ничто; это лишь эпифеномен индиви
дуальной жизни (неважно, органической или психиче
ской), точно так же, как индивидуальное представле
ние, согласно Модели и его последователям,- это лишь
эпифеномен физических свойств. Общество в таком
понимании не имеет иной реальности, кроме той, что
ему сообщает индивид, точно так же, как индивидуаль
ное представление не имеет иного существования, кро
ме того, которым его наделяет нервная клетка; социо
логия таким образом оказывается лишь прикладной
Представления индивидуальные и представления... 243
психологией**. Но пример самой психологии доказыва
ет, что следует отказаться от этой концепции науки. За
пределами как идеологии психосоциологов, так и мате
риалистического натурализма социоантропологии*, есть
место для социологического натурализма, который ви
дит в социальных явлениях специфические факты и
стремится объяснить их, относясь с благоговейным по
чтением к их специфике. Стало быть, только вследст
вие в высшей степени странного недоразумения нас
иногда упрекали в чем-то вроде материализма. Как раз
наоборот, с той точки зрения, на которой мы стоим,
если называть духовностью отличительное свойство
сферы представлений у индивида, то о социальной жиз
ни надо сказать, что она определяется сверхдуховностъю;
под этим мы имеем в виду, что определяющие
признаки психической жизни в ней обнаруживаются,
но они возведены в гораздо более высокую степень и
образуют нечто совершенно новое. Несмотря на то, что
это слово выглядит метафизически, оно обозначает
лишь совокупность естественных фактов, которые дол
жны объясняться естественными причинами. Но оно
указывает и на то, что новый мир, открытый таким
образом для науки, превосходит все другие в сложно
сти; что это не просто увеличенная форма более низких
сфер; в этом мире действуют еще не познанные силы,
законы которых не могут быть открыты только посред
ством внутреннего анализа.
" Когда мы говорим просто "психология", мы имеем в виду индивидуаль
ную психологию, и для ясности при обсуждениях следовало бы ограничить
таким образом смысл этого слова. Коллективная психология - это вся
социология целиком; почему бы в таком случае не пользоваться только
последним выражением? Напротив, слово "психология" всегда обозначало
науку о психике индивида; почему бы не сохранить за ним это значение? Мы
избежали бы благодаря этому множества недоразумений.
ПЕДАГОГИКА И СОЦИОЛОГИЯ
Господа!
Заменить на этой кафедре человека высокого ума и
твердой воли, которому Франция столь сильно обязана
обновлением своего начального образовааия,- для меня
высочайшая честь, и я это очень хорошо осознаю. На
ходясь в тесном контакте с нашими школьными учите
лями пятнадцать лет, в течение которых я преподавал
педагогику в Бордоском университете, я смог вблизи
увидеть результаты работы, с которой имя г. Бюиссона
останется связанным навсегда, поэтому мне известно
все ее значение*. Если тем более представить себе состо
яние, в котором начальное образование находилось в то
время, когда его реформа была начата, то невозможно
не восхититься полученными результатами и быстро
той достигнутого прогресса. Увеличение числа и мате
риальное преобразование школ, рациональные методы,
сменившие прежнюю рутину, подлинный подъем педа
гогической мысли, общая поддержка разного рода ини
циатив, все это - безусловно одна из величайших и
счастливейших революций в истории нашего нацио
нального образования. Для науки было большой уда
чей, когда г. Бюиссон, считая свою задачу выполнен
ной, отказался от некоторых ответственных обязанно
стей, с тем чтобы сообщить публике путем преподава
ния результаты своего уникального опыта. Столь
многообразная практика, освещенная к тому же широ
ким взглядом на вещи, одновременно осторожным и
проявляющим интерес ко всему новому, с необходимо
стью должна была придать его слову авторитет, кото
рый повышался еще более благодаря нравственному
обаянию его личности и памяти о заслугах во всех
великих делах, которым г. Бюиссон посвятил свою
жизнь.

Я не могу дать вам ничего, что приближалось бы к
столь высокой компетентности. Поэтому я мог бы по
чувствовать страх перед лицом ожидающих меня труд
ностей, если бы немного не успокаивал себя мыслью о
том, что столь сложные проблемы могут успешно изуПедагогика
и социология 245
чаться различными умами и с различных точек зрения.
Поскольку я социолог, я буду говорить с вами о воспи
тании главным образом в качестве социолога. Впрочем,
это отнюдь не означает, что мы подвергаемся опасности
видеть и показывать вещи не с той стороны, искажая
их; наоборот, я убежден, что нет метода более пригод
ного для того, чтобы выяснить их истинную природу. В
самом деле, я считаю как раз основой всякого теорети
ческого построения в педагогике положение о том, что
воспитание - явление главным образом социальное
как по своим функциям, так и по происхождению, и,
следовательно, педагогика зависит от социологии силь
нее, чем от любой другой науки. А поскольку эта идея
должна доминировать во всем моем преподавании, так
же как она доминировала в подобных курсах, которые
я ранее преподавал в другом университете*, то мне
показалось, что в этой первой беседе ее следует под
черкнуть и прояснить с тем, чтобы вы могли лучше
следить за ее дальнейшим развитием и применением.
Речь не может идти о том, чтобы в течение одной
только лекции осуществить строгое доказательство этой
идеи. Столь общий принцип со столь же обширными
следствиями может проверяться лишь постепенно, по
мере того, как мы вникаем в подробности фактов и
видим, как он к ним применяется. Но что возможно
уже сейчас, так это дать краткое изложение этого прин
ципа; привести вам основные соображения, которые
должны убедить принять его с самого начала исследова
ния в качестве временного предположения и при усло
вии необходимых верификаций; наконец, указать как
его значение, так и его границы; все это и будет предме
том нашей первой лекции.
Сразу же обратить ваше внимание на эту фундаменталь
ную аксиому тем более необходимо, что она, как прави
ло, не признается. Вплоть до самых последних лет (и
пока можно назвать лишь несколько исключений)* поч
ти все педагоги Нового времени были едины во взгляде,
' Эту идею уже сформулировал Лают во вступительной лекции, опубли246
Работы разных лет.
согласно которому воспитание - это явление главным
образом индивидуальное и, следовательно, педагогика -
это непосредственный и прямой королларий только пси
хологии. Для Канта и Милля, для Гербарта и Спенсера
воспитание имеет своей целью прежде всего реализо
вать в каждом индивиде определяющие признаки чело
веческого рода в целом, доведя их до наивысшей степе
ни их возможного совершенства. В качестве очевидной
истины утверждалось, что существует одно, и только
одно воспитание, которое, исключая любое другое, под
ходит одинаково ко всем людям, каковы бы ни были
исторические и социальные условия, от которых они
зависят; и именно этот абстрактный и единственный
идеал теоретики воспитания стремились определить.
Предполагалось, что существует одна человеческая при
рода, формы и свойства которой можно определить раз
и навсегда, и педагогическая проблема состоит в поиске
того, как воспитательное воздействие должно осущест
вляться в отношении таким образом определяемой че
ловеческой природы. Никто, конечно, никогда не ду
мал, что человек сразу, как только он вступает в жизнь,
становится тем, чем он может и должен быть. Слишком
очевидно, что человеческое существо формируется лишь
постепенно, в ходе медленного становления, которое
начинается при рождении с тем, чтобы завершиться
лишь в зрелом возрасте. Но при этом предполагалось,
что отмеченное становление лишь актуализирует по
тенциальные возможности, высвобождает скрытые энер
гии, которые уже существовали, были заложены в фи
зическом и психическом организме ребенка. Воспитате
лю поэтому не остается добавить ничего существенного
к творению природы. Он не создает ничего нового. Его
роль ограничивается противодействием тому, чтобы эти
существующие потенции не атрофировались из-за без
деятельности, не уклонялись от своего нормального на
правления или не развивались слишком медленно. Па
кованной в "Monatshefte der ComemusgeseUschaft", Bd Ill, S. 107. Ее воспроиз
вел Лоренц фон Штейн в его "Velwaltungslehot", Bd V. К. той же тенденции
примыкают Вилльман (Willmann. Didalltik als Bildungslehte, 2 vol, 1894),
Натсрп (Natorp. Social-paedogogik, 1899), Бергеман (Bergenlann. Soziale PaedagogUc,
1900). Отметим также работы: С. Edgar Vincent. The Social mind and
education; Elsiander. L'Mucation an point de vile sociologique, 1899.

Педагогика и социология 247
этому условия места и времени, состояние, в котором
находится социальная среда, теряют для педагогики
всякий интерес. Поскольку человек носит в самом себе
все зародыши своего развития, то только его одного
надо наблюдать, когда мы пытаемся определить, в ка
ком направлении и каким образом этим развитием сле
дует управлять. Важно знать только, каковы его при
родные способности и какова их сущность. А наука,
имеющая объектом описание и объяснение индивиду
ального человека,- это психология. Представляется по
этому, что ее должно быть вполне достаточно для удов
летворения всех педагогических потребностей.
К сожалению, эта концепция воспитания оказывает
ся в резком противоречии со всем, чему учит нас исто
рия: в действительности не существует народа, у кото
рого она когда-нибудь применялась бы. Прежде всего,
не бывает воспитания, повсеместно пригодного для все
го человеческого рода; более того, не бывает, в извест
ном смысле, общества, где бы различные педагогиче
ские системы не сосуществовали и не функционировали
параллельно. Допустим, общество состоит из каст. В
таком случае воспитание варьирует от одной Касты к
другой; у патрициев оно не то, *и у плебеев, у брахма
на - не та. Что у шудры. Точно так же и в средние
века: насколько велик разрыв между культурой моло
дого пажа, обученного всем рыцарским искусствам, и
культурой крестьянина, изучавшего в своей приходской
школе несколько скудных элементов грамматики, цер
ковного календаря и пения1 И разве сегодня еще мы не
видим, как воспитание варьирует в различных социаль
ных классах или даже типах поселения? Городское вос
питание отличается от сельского, воспитание буржуа -
от воспитания рабочего. Могут сказать, что такая орга
низация морально не оправдана, что здесь можно ви,-
деть лишь пережиток, обреченный на исчезновение.
Утверждение это легко отстаивать. Очевидно, что вос
питание наших детей не должно зависеть от случая,
заставляющего их рождаться здесь, а не там, от этих
родителей, а не от других. Но даже если бы моральное
сознание нашей эпохи получило в этом вопросе ожида
емое им удовлетворение, воспитание все равно не стало
бы от этого более единообразным. Даже если карьера
248 Работы разных лет
каждого ребенка не была бы, по крайней мере в значи
тельной части, предопределена слепой наследственно
стью, нравственное разнообразие, вызываемое различи
ями в профессиях, неизбежно повлекло бы за собой
значительное педагогическое разнообразие. В самом
деле, каждая профессия образует среду sui generis, ко
торая требует особых склонностей и специальных зна
ний, в которой господствуют определенные идеи, навы
ки, способы видения вещей; а поскольку ребенок дол
жен быть подготовлен к функции, которую он будет
призван выполнять, то воспитание, начиная с известно
го возраста, не может быть одинаковым для всех инди
видов. Вот почему мы видим, как во всех цивилизован
ных странах оно имеет тенденцию все более дифферен
цироваться и специализироваться, и эта специализация
постоянно становится все более ранней. Возникающая
таким образом разнородность, в отличие от той, суще
ствование которой мы только что констатировали, не
базируется на несправедливом неравенстве; но она не
менее значительна. Чтобы обнаружить абсолютно одно
родное и уравнительное воспитание, следовало бы обра
титься к доисторическим обществам, где не существует
никакой дифферещкациИ; впрочем, такого рода обще
ства составляют лишь логический и скоастоуированный
этап в истории человечества.

Очевидно, что эти специальные виды воспитания
никоим образом не направлены на формирование инди
видов. Конечно, иногда случается, что они имеют своим
результатом развитие у индивида особых склонностей,
которые ему были внутренне присущи и нуждались
лишь в том, чтобы начать действовать; в этом смысле
можно сказать, что они помогают ему реализовать свою
природу. Но мы хорошо знаем, насколько редко встре
чается такое узко определенное призвание. Чаще всего
мы не предназначены нашим интеллектуальным или
нравственным темпераментом к выполнению точно
определенной функции. Средний человек преимуще
ственно пластичен; он одинаково может быть использо
ван в очень разных видах занятий. Если же он специа
лизируется и специализируется в такой-то форме, а не
в другой, то не по причинам, которые являются вну
тренними для него; он не принуждается к этому потребПедагогика
и социология 249
Настями своей природы. Это общество, чтобы иметь
возможность сохраняться, нуждается в том, чтобы труд
между его членами разделялся, причем разделялся меж
ду ними так, а не иначе. Вот почему оно готовит себе
своими собственными руками, посредством воспитания,
специализированных работников, в которых оно нуж
дается. Поэтому именно для него, а также благодаря
ему, воспитание дифференцировалось таким образом.
Более того. Эта специальная подготовка отнюдь не
обязательно приближает нас к человеческому совер
шенству, она не обходится без частичного вырождения,
и это даже в том случае, когда она оказывается в
гармоническом соответствии с естественными предрас
положениями индивида. Ведь мы не можем с необходи
мым напряжением развивать специальные способно
сти, которых требует наша функция, не оставляя в
бездействии и не притупляя другие способности, следо
вательно, не принося в жертву значительную часть
нашей натуры. Например, человек как индивид в не
меньшей степени создан для того, чтобы действовать,
чем для того, чтобы мыслить. Поскольку он прежде
всего живое существо, а жизнь - это действие, способ
ности к действию для него, вероятно, даже более суще
ственны, чем другие. И тем не менее, начиная с того
момента, как интеллектуальная жизнь обществ достиг
ла известного уровня развития, существуют и обяза
тельно должны существовать люди, которые посвяща
ют себя только ей, которые только мыслят. Но мышле
ние может развиваться, только отрываясь от действия,
сосредоточиваясь в самом себе, отвращая предающегося
ему субъекта от действия. Так формируются неполные
натуры, у которых вся энергия деятельности, так ска
зать, обратилась в рефлексию и которые, однако, каки
ми бы неполноценными они ни были в некоторых отно
шениях, образуют необходимый фактор научного про
гресса. Никогда абстрактный анализ человеческой при
роды не позволил бы предвидеть ни того, что человек
способен так исказить то, что считается его сущностью,
ни того, что необходимо воспитание, специально подго
тавливающее эти полезные искажения.
И все же, каково бы ни было значение этих специа
лизированных видов воспитания, они, бесспорно, не
250 Работы разных лет
охватывают все воспитание. Можно даже сказать, что
они не самодостаточны; повсюду, где мы их встречаем,
они расходятся между собой только начиная с опреде
ленного пункта, за которым они сливаются воедино.
Все они покоятся на общем основании. В самом деле,
любой народ обладает известным множеством идей,
чувств и религиозных обрядов, которые воспитание
должно привить всем детям без различия, независимо
от того, к какой социальной категории они принадле
жат. Это то самое общее воспитание, которое обычно
считается даже подлинным воспитанием. Только оно
кажется вполне заслуживающим этого наименования.

Ему приписывают нечто вроде превосходства над всеми
другими видами воспитания. Поэтому именно относи
тельно него главным образом важно узнать, заключено
ли оно целиком, как часто утверждается, в понятии
человека и может ли оно быть выведено из этого поня
тия.
По правде говоря, подобный вопрос даже не возника
ет, когда речь идет о системах воспитания, известных в
истории. Они столь очевидно связаны с определенными
социальными системами, что неотделимы от них. Если,
вопреки различиям, отделявшим патрициат от плебса,
в Риме существовало все-таки воспитание, общее для
всех римлян, то характерная черта этого воспитания
состояла в том, что оно было главным образом рим
ским. Оно предполагало определенную организацию
гражданской общины, которая одновременно была его
основой. И то, что мы говорим о Риме, может быть
сказано обо всех исторических обществах. Каждый тип
народа имеет свое собственное воспитание, которое мо
жет способствовать его определению так же, как его
нравственная, политическая и религиозная организа
ция. Это одна из сторон его характера. Вот почему
воспитание столь сильно варьировало в зависимости от
времени и страны; вот почему в одном месте оно при
учает индивида полностью отдавать свою личность в
руки государства, тогда как в другом, наоборот, оно
стремится сделать из него самостоятельное существо,
законодателя для своего собственного поведения; вот
почему оно является аскетическим в Средние века,
либеральным в эпоху Возрождения, литературным в
Педагогика и социология 251
XVII веке, научным в наши дни. Дело не в том, что изза
ряда аберраций люди постоянно ошибались относи
тельно природы людей и их потребностей, а в том, что
их потребности варьировали, и варьировали они пото
му, что социальные условия, от которых зависят чело
веческие потребности, не оставались одинаковыми.
Но то, что охотно признают относительно прошлого,
вследствие бессознательного противоречия отказыва
ются допустить относительно настоящего и еще боль
ше - будущего. Все легко соглашаются с тем, что в
Греции и Риме воспитание имело единственной целью
создавать греков и римлян и, следовательно, оказыва
лось тесно связанным со всей совокупностью полити
ческих, моральных, экономических и религиозных ин
ститутов. Но нам нравится думать, что наше современ
ное воспитание ускользает от действия общего закона,
что в настоящее время оно уже менее прямо зависит от
социальных обстоятельств и в будущем ему предстоит
полностью от них освободиться. Разве мы не повторяем
непрерывно, что хотим сделать из наших детей людей
еще до того, как сделать их гражданами, и разве нам не
кажется, что наше человеческое качество естественно
состоит в том, чтобы избежать коллективных влияний,
поскольку оно им логически предшествует?
И все же не было бы чем-то вроде чуда, если бы
воспитание, которое в течение веков и во всех извест
ных обществах обладало всеми признаками социально
го института, смогло бы настолько полно изменить
свою природу? Подобная трансформация покажется еще
более удивительной, если подумать о том, что она будто
бы совершилась как раз в тот момент, когда воспитание
начало становиться настоящей сферой общественного
обслуживания, так как с конца минувшего века мы
видим, как не только во Франции, но и во всей Европе
оно все более стремится стать объектом прямого кон
троля и управления со стороны государства. Правда,
цели воспитания постоянно все больше отдаляются от
местных или этнических условий, которые раньше обо
собляли их; они становятся более общими и абстракт
ными. Но тем не менее они остаются главным образом
коллективными. В самом деле, разве не общество нам
их навязывает? Разве не оно повелевает нам развивать

252 Работы разных лет
у наших детей прежде всего те качества, которые род
нят их со всеми людьми? Более того. Оно не только
посредством общественного мнения оказывает на нас
моральное давление для того, чтобы мы таким образом
понимали наши воспитательские обязанности, но оно
придает им такое значение, что, как я только что
напомнил, само берет на себя выполнение этой задачи.
Легко догадаться, что если общество придает этому
делу столь важное значение, то потому, что оно чув
ствует заинтересованность в нем. И действительно, толь
ко широкая общечеловеческая культура может дать
современным обществам граждан, в которых они нуж
даются. Поскольку каждый из великих европейских
народов занимает огромную площадь, поскольку каж
дый из них формируется из самых различных рас,
поскольку труд здесь разделен до бесконечности, со
ставляющие народ индивиды настолько отличаются
друг от друга, что между ними нет почти ничего обще
го, за исключением их качества человека вообще. Они
могут, стало быть, сохранить однородность, необходи
мую для какого-либо социального консенсуса, только
при условии, что они будут насколько возможно сход
ны между собой единственной стороной, которой они
все похожи друг на друга, т. е. тем, что все они -
человеческие существа. Иными словами, в столь диф
ференцированных обществах не может быть почти ни
какого иного коллективного типа, кроме родового типа
человека. Стоит этому типу потерять часть своей все
общности, стоит ему поддаться влиянию старого парти
куляризма, как мы увидим распад этих больших госу
дарств и их разложение на бесчисленное множество
маленьких парцеллярных групп. Таким образом, наш
педагогический идеал объясняется нашей социальной
структурой, точно так же, как идеал греков и римлян
можно объяснить только организацией гражданской
общины. Если наше современное воспитание не являет
ся больше узко национальным, то причину этого следу
ет искать в устройстве современных наций.
Но это еще не все. Именно общество не только возвы
сило человеческий тип до уровня достойного образца,
который воспитатель должен стремиться воспроизве
сти, но оно же конструирует этот тип и конструирует
Педагогика и социология 253
его сообразно своим потребностям. Ошибочно думать,
что тип этот целиком дан в природной конституции
человека, которому остается лишь обнаружить его в
ней путем методического наблюдения и затем только
приукрасить его с помощью воображения и максималь
но развить с помощью мышления все найденные там
задатки. Человек, которого воспитание должно реали
зовать в нас,- это не тот человек, которого создала
природа, но тот, каким общество хочет, чтобы он был, а
оно хочет, чтобы он был таким, как требует внутреннее
устройство общества. Это доказывается тем, как варьи
рует наша концепция человека в различных обществах.
Ведь древние также думали, что создают из своих детей
людей, точно так же как и мы. Если они отказывались
видеть себе подобного в чужестранце, то как раз пото
му, что в их глазах только воспитание гражданской
общины могло создать истинно и собственно человече
ские существа. Но человечество они понимали по-свое
му, не так, как мы. Любое более или менее значитель
ное изменение в организации общества влечет за собой
такое же по значению изменение в понятии человека о
самом себе. Если под давлением возросшей конкурен
ции разделение общественного труда увеличится, если
специализация каждого работника одновременно ста
нет более ярко выраженной и ранней, то круг явлений,
охватываемый общим воспитанием, должен будет по
необходимости сузиться и, следовательно, тип человека
по своим свойствам оскудеет. Некогда знание литерату
ры рассматривалось как существенный элемент челове
ческой культуры вообще, а теперь наступают времена,
когда оно, возможно, будет лишь одной из специально
стей. Точно так же, если существует признанная иерар
хия между нашими способностями, если среди них есть
такие, которым мы приписываем своего рода первенст
во и которые по этой причине мы должны развивать
больше, чем другие, то это не в силу внутренне прису
щих им достоинств, не в силу того, что сама природа
навечно определила им это первостепенное значение, а
потому, что они имеют более высокую ценность для
общества. Поэтому, поскольку шкала этих ценностей
необходимо изменяется вместе с изменением обществ,
эта иерархия никогда не оставалась одинаковой в раз254
Работы разных лет

личные моменты истории. Вчера на первом месте была
храбрость,' а вместе с ней - все способности, которых
требует доблесть воина; сегодня это мышление и спо
собность к мыслительной деятельности; завтра, воз
можно, это будет утонченность вкуса, способность к
восприятию произведений искусства. Таким образом,
как в прошлом, так и в настоящее время наш педагоги
ческий идеал даже в деталях есть творение общества.
Именно оно рисует нам портрет того человека, которым
мы должны быть, и в этом портрете отражаются все
особенности социальной организации.
Итак, воспитание отнюдь не имеет единственной или
главной целью индивида и его интересы, оно есть пре
жде всего средство, с помощью которого общество по
стоянно воспроизводит условия своего собственного су
ществования. Общество может существовать только тог
да, когда между его членами существует достаточная
степень однородности. Воспитание воспроизводит и
укрепляет эту однородность, изначально закладывая в
душе ребенка главные сходства, которых требует кол
лективное существование. Но с другой стороны, без
известного разнообразия любая кооперация была бы
невозможна. Воспитание обеспечивает сохранение это
го необходимого разнообразия; при этом само оно диф
ференцируется и специализируется. Стало быть, в обо
их своих аспектах оно состоит в целенаправленной
социализации молодого поколения. В каждом из нас,
можно сказать, живут два существа, которые хотя и
можно разделить только путем абстракции, тем не ме
нее различны. Одно из них состоит из всех психических
состояний, которые относятся только к нам самим и к
событиям нашей личной жизни. Это то, что можно
назвать индивидуальным существом. Другое представ
ляет собой систему идей, чувств, привычек, которые
выражают в нас не нашу личность, а группу или раз
личные группы, часть которых мы составляем; таковы
религиозные верования, нравственные верования и обы
чаи, национальные или профессиональные традиции,
разного рода коллективные мнения. Их совокупность
Педагогика и социология 255
образует социальное существо. Сформировать это су
щество в каждом из нас - такова цель воспитания.
К тому же именно через эту цель лучше всего прояв
ляются его значение и плодотворность его воздействия.
В самом деле, это социальное существо не только не
дано в готовом виде в первоначальной конституции
человека, но оно и не вырастает из нее путем спонтан
ного развития. Человек спонтанно не был склонен к
тому, чтобы подчиняться политической власти, соблю
дать нравственную дисциплину, приносить пользу дру
гим людям, жертвовать собой. В нашей природе не
было ничего, что изначально предназначало бы нас к
тому, чтобы становиться слугами божеств, символиче
ских эмблем общества, поклоняться им, подвергать
себя лишениям ради того, чтобы почитать их. Именно
общество, по мере того как оно формировалось и укреп
лялось, извлекло из своих собственвых недр те великие
моральные силы, перед лицом которых человек почув
ствовал свою неполноценность. Но если абстрагиро
ваться от смутных и неопределенных тенденций, кото
рые могут быть связаны с наследственностью, то ребе
нок, вступая в жизнь, приносит в нее с собой только
свою индивидуальную природу. В каждом новом поко
лении общество оказывается, так сказать, перед почти
чистой чертежной доской, на которой ему необходимо
проектировать, осуществляя новые затраты. Необходи
мо, чтобы самым быстрым путем к только что родивше
муся эгоистическому и асоциальному существу оно до
бавило другое, способное вести социальную и нрав
ственную жизнь. Вот в чем состоит дело воспитания, и
вы можете оценить все его значение. Общество не огра
ничивается тем, что развивает индивидуальный орга
низм в направлении, обозначенном природой, и тем,
что делает явными скрытые силы, которые требовалось
лишь раскрыть. Оно создает в человеке нового челове
ка, и этот новый человек создан из всего, что в нас есть
лучшего, из всего, что придает жизни ценность и досто
инство. Это созидательное свойство составляет, кроме
того, особую привилегию человеческого воспитания.

Животные получают совершенно иное воспитание, если
можно называть так постепенно усиливающуюся трени
ровку, которой они подвергаются со стороны родите256
Работы разных лет
лей. Оно вполне может ускорять развитие некоторых
инстинктов, дремлющих в животном; но оно не приоб
щает его к существованию нового рода. Оно облегчает
действие природных функций, но оно ничего не творит.
Обученный своей матерью, детеныш может быстрее ле
тать или вить гнездо; но он не усваивает от своих
родителей почти ничего, что бы он не мог обнаружить
своим личным опытом. Причина в том, что животные
либо живут вне всякого социального состояния, либо
образуют довольно простые общества, функционирую
щие благодаря инстинктивным механизмам, которые
каждый индивид носит в себе в готовом виде с самого
рождения. Воспитание поэтому не может добавить ни
чего существенного к природе, поскольку последней
достаточно для всего, как для жизни индивида, так и
для жизни группы. У человека, наоборот, всякого рода
склонности, которые предполагает социальная жизнь,
слишком сложны, чтобы иметь возможность вопло
титься каким-то образом в наших тканях, чтобы мате
риализоваться в форме органических предрасположе
ний. Отсюда следует, что они не могут передаваться от
одного поколения к другому наследственным путем.
Эта передача осуществляется посредством воспитания.
В очень многих обществах существует один обряд,
который отчетливо выявляет эту отличительную черту
человеческого воспитания и даже показывает, что чело
век очень рано ее уловил. Это обряд инициации. Он
имеет место в тот момент, когда воспитание завершено;
обычно он даже закрывает последний период, когда
старики заканчивают обучение молодого человека, рас
крывая для него тайну наиболее фундаментальных ве
рований и священных ритуалов племени. Как только
этот обряд совершен, индивид, который прошел через
него, занимает место в обществе; он покидает женщин,
среди которых прошло все его детство; отныне он зани
мает четко определенное место среди воинов; одновре
менно он обретает сознание принадлежности к своему
полу и связанных с ним прав и обязанностей. Теперь он
стал человеком и гражданином. И у всех подобных
народов существует повсеместно распространенное ве
рование, согласно которому инициируемый, благодаря
самому факту инициации, становится совершенно ноПедагогика
и социология 257
вым человеком; он меняет личность, получает новое
имя, а известно, что имя здесь рассматривается не как
простой вербальный знак, но как существенный эле
мент личности. Инициация рассматривается как второе
рождение. Эту трансформацию первобытный ум пред
ставляет себе символически, воображая, что некий ду
ховный принцип и нечто вроде новой души воплоти
лись в индивиде. Но если убрать из этого верования
мифические формы, в которые оно облечено, то не
находим ли мы за символом смутно угадываемую идею
о том, что воспитание имеет своим результатом созда
ние в человеке нового существа? Это социальное суще
ство.
Могут сказать, однако, что если и в самом деле
собственно нравственные качества, поскольку они на
вязывают индивиду лишения, поскольку они стесняют
его естественные движения, могут возникать в нас толь
ко под воздействием извне, то разве нет других качеств,
таких, которые любой человек заинтересован достиг
нуть и к которым он спонтанно стремится? Таковы
разнообразные умственные качества, позволяющие ему
лучше приспосабливать свое поведение к природе ве
щей. Таковы также физические качества, и все, что
способствует крепости и здоровью организма. Кажется,
что, по крайней мере, в отношении первых качеств
воспитание, развивая их, лишь идет навстречу разви
тию самой природы, лишь ведет индивида к состоянию
относительного совершенства, к которому он стремится
сам по себе, хотя и достигает его быстрее благодаря
поддержке общества.- Но вопреки видимости, то, что
в данном случае, как и в других, воспитание отвечает
прежде всего внешним, т. е. социальным, потребно
стям, убедительно доказывается тем, что существуют
общества, где эти качества не культивировались вооб
ще; во всяком случае они понимались совершенно поразному
в различных обществах. Далеко не все народы
признавали преимущества основательной интеллекту
альной культуры. Наука, критический дух, столь высо
ко ценимые нами сегодня, долгое время находились под
подозрением. Разве мы не знаем одно великое учение,
провозгласившее блаженными нищих духом? И не сле
дует думать, что это безразличие к знанию было искусЧ
Зак. 1144

258 Работы разных лет
ственно навязано людям вопреки их природе. Сами по
себе они тогда не испытывали никакого стремления к
науке, просто потому, что общества, членами которых
они были, не испытывали в ней никакой необходимо
сти. Чтобы существовать, эти общества нуждались пре
жде всего в крепких и почитаемых традициях. Но
традиция скорее не пробуждает, а стремится отвергнуть
мышление и рефлексию. Так же обстоит дело и с физи
ческими качествами. Если состояние социальной среды
склоняет общественное сознание к аскетизму, то и фи
зическое воспитание будет спонтанно отбрасываться на
последний план. Примерно так и произошло в школах
средневековья. Точно так же, в соответствии с направ
лениями общественного мнения, это самое воспитание
понималось в самых различных смыслах. В Спарте оно
имело главной целью сделать людей нечувствительны
ми к усталости; в Афинах оно было средством придать
телу красивый вид; во времена рыцарства от него требо
валось сформировать ловких и гибких воинов; в наши
дни оно имеет уже только гигиенические цели и занято
главным образом обузданием опасных последствий чрез
мерно интенсивной интеллектуальной подготовки. Та
ким образом, даже к этим качествам, которые на пер
вый взгляд кажутся спонтанно столь желаемыми, ин
дивид стремится лишь тогда, когда общество к ним
побуждает, и стремится так, как оно ему предписывает.
Вы видите, что педагогу далеко недостаточно иметь
в качестве ресурса одну лишь психологию* Именно
общество, как я уже показал вам вначале, создает для
индивида идеал, который он должен реализовать благо
даря воспитанию; но, кроме того, в природе индивида
нет определенных тенденций, нет определенных состо
яний, которые были бы своего рода первоначальным
стремлением к этому идеалу, которые могли бы рас
сматриваться как его низшая и заранее данная форма.
Это не значит, конечно, что в нас не существует очень
общих склонностей, без которых он, очевидно, был бы
нереализуем. Если человек может научиться жертво
вать собой, значит, у него есть способность к самопо
жертвованию; если он смог подчинить себя научной
дисциплине, значит, он к ней пригоден. Уже благодаря
тому, что мы составляем неотъемлемую часть вселенПедагогика
и социология 258
ной, мы зависим от чего-то кроме самих себя; таким
образом, в нас существует безличное первоначало, ко
торое подготавливает бескорыстие. Точно так же, уже
благодаря тому, что мы мыслим, мы обладаем извест
ной склонностью к познанию. Но между этими смутны
ми и расплывчатыми предрасположениями, к тому же
смешанными со всякого рода противоположными пред
расположениями, и той определенной и ярко выражен
ной формой, которую они приобретают под воздействи
ем общества, существует пропасть. Даже посредством
самого глубокого анализа невозможно заранее уловить
в этих неопределенных задатках, чем они призваны
стать после того, как они будут оплодотворены коллек
тивным существованием. Ведь последнее не ограничи
вается тем, что придает им недостающую им рельеф
ность; оно нечто добавляет к ним. Оно добавляет к ним
свою собственную энергию и уже тем самым трансфор
мирует их и извлекает из них результаты, которые
первоначально в них не содержались. Таким образом,
даже когда в индивидуальном сознании для нас не
будет больше никаких тайн, даже когда психология
будет завершенной наукой, она не сможет дать знать
воспитателю о цели, которой ему следует добиваться.
Только социология может либо помочь нам понять ее,
связывая ее с социальными состояниями, от которых
она зависит и которые выражает, либо помочь нам
обнаружить ее, когда общественное мнение, смущенное
и нерешительное, уже не знает, какой эта цель должна
быть.

Но если социология играет главную роль в определении
целей воспитания, то имеет ли она такое же значение в
отношении выбора средств?
Здесь бесспорно психология вновь вступает в свои
права. Если педагогический идеал выражает прежде
всего социальные потребности, то реализован он может
быть все-таки только в индивидах и индивидами. Для
того, чтобы он не был просто обычной теоретической
концепцией, бесполезной рекомендацией общества сво
им членам, необходимо найти средства приспособить к
260 Работы разных лет.
нему сознание ребенка. Сознание имеет свои собствен
ные законы, которые надо знать, чтобы уметь изменять
его, если, во всяком случае, мы хотим избежать осно
ванных на эмпиризме действий наугад, которые педаго
гика как раз и должна свести к минимуму. Чтобы
иметь возможность стимулировать активность в опре
деленном направлении, надо также знать, каковы ее
движущие силы и какова их природа, так как именно
при этом условии будет возможно со знанием дела
применять к ней надлежащие действия. Допустим, речь
идет о пробуждении любви к отечеству или чувства
гуманности. Мы сможем тем лучше повернуть нрав
ственные чувства наших учеников в том или ином
направлении, чем более полными и точными будут
наши понятия о совокупности явлений, называемых
стремлениями, привычками, желаниями, эмоциями и
т. п., о различных условиях, от которых они зависят, о
форме, в которой проявляются у ребенка. В зависимо
сти от того, видим мы в стремлениях результат прият
ных или неприятных опытов, произведенных человече
ским родом, или же, наоборот, видим в них факт
изначальный, предшествующий аффективным состоя
ниям, которые сопровождают их функционирование,
мы должны очень по-разному подходить к регулирова
нию их развития. И именно психологии, и прежде всего
детской психологии, следует решать эти вопросы. Если
психология недостаточно компетентна для определения
цели, точнее, целей воспитания, то не вызывает сомне
ний, что она может сыграть полезную роль в формиро
вании его методов. Даже если учесть, что никакой
метод не может применяться одинаково к различным
детям, психология все-таки должна помочь нам ориен
тироваться среди множества разнообразных умов и ха
рактеров. Известно, к сожалению, что мы еще далеки
от того момента, когда она будет действительно в состо
янии удовлетворять этот desideratum.
Итак, нельзя не признать пользы, которую способна
принести педагогике наука об индивиде, и мы сможем
воздать ей должное. И тем не менее, даже в том круге
проблем, в которых она может с пользой просветить
педагога, она не может обойтись без участия социоло
гии.
Педагогика и социология 261
Прежде всего, поскольку цели воспитания являются
социальными, средства, которыми эти цели могут быть
достигнуты, необходимо должны носить тот же соци
альный характер. И в самом деле, среди воспитатель
ных институтов, вероятно, нет ни одного, который бы
не был аналогом социального института, главные черты
которого он воспроизводит в уменьшенной форме и как
бы сокращенно. В школе существует дисциплина, так
же как и в сообществе граждан. Правила, определяю
щие для школьника его обязанности, подобны тем пра
вилам, что определяют поведение взрослого человека.
Наказания и поощрения, связанные с первыми прави
лами, сходны с наказаниями и поощрениями, санкцио
нирующими вторые. Мы преподаем детям уже готовую
науку. Но наука, которая еще создается, также препо
дается. Она не остается заточенной в мозгу тех, кто ее
создает; она становится по-настоящему действенной
только при условии передачи другим людям. Но эта
передача, использующая целую сеть социальных меха
низмов, формирует преподавание, которое, будучи ад
ресовано взрослому, по природе не отличается от того,
что школьник получает от своего учителя. Впрочем, не
говорится разве, что ученые - это учителя для своих
современников и разве не называют школами группы,
которые образуются вокруг них?' Число примеров мож
но увеличить. Дело в том, что в действительности,
поскольку школьная жизнь - это лишь зародыш соци
альной жизни, поскольку последняя - это лишь про
должение и развитие первой, то невозможно, чтобы
основные способы функционирования одной не обнару
живались и в другой. Можно, стало быть, ожидать
того, что социология, наука о социальных институтах,
поможет нам понять, чем являются, или предположить,
чем должны быть воспитательные институты. Чем луч
ше мы знаем общество, тем лучше мы сможем объяс
нить себе все, что происходит в том социальном микро
косме, каковым является школа. И наоборот, вы види
те, насколько осторожно, с каким чувством меры следу
ет использовать данные психологии, даже когда речь
идет об определении методов. Сама по себе она не

' Willmann. Ор. cit., 1, р. 40.
262 Работы разных лет
сможет обеспечить нас элементами, необходимыми для
построения техники, которая, по определению, имеет
свой прототип не в индивиде, а в обществе.
К тому же социальные состояния, от которых зави
сят педагогические цели, не ограничивают ими свое
воздействие. Они затрагивают также концепцию мето
дов, так как природа цели отчасти влияет и на природу
средств. Допустим, общество ориентируется в направ
лении индивидуализма; тогда все воспитательные сред
ства, которые могут иметь результатом насилие над
индивидом, непризнание его внутренней свободы, пока
жутся нестерпимыми и будут отвергнуты. И наоборот,
допустим, под давлением длительных или мимолетных
обстоятельств оно почувствует необходимость навязы
вать всем более жесткий конформизм; тогда все, что
может вызывать сверх меры интеллектуальную иници
ативу, будет запрещаться. Фактически всякий раз, ког
да система методов воспитания глубоко трансформиро
валась, это происходило под влиянием одного из тех
великих социальных течений, воздействие которых
ощущалось во всем пространстве коллективной жизни.
Отнюдь не вследствие психологических открытий Воз
рождение противопоставило целую совокупность новых
методов тем, которые применяло средневековье. Дело в
том, что вследствие изменений, произошедших в струк
туре европейских обществ, в конце концов родилась
новая концепция человека и его места в мире. Точно
так же педагоги, которые в конце XVIII - начале
XIX вв. начали заменять интуитивный метод абстракт
ным, откликнулись прежде всего на стремления своего
времени. Ни Базедов, ни Песталоцци, ни Фрёбель не
были очень крупными психологами. В их учении про
являются главным образом то уважение к внутренней
свободе, тот ужас перед всяким принуждением, та лю
бовь к человеку н, следовательно, к ребенку, которые
лежат в основе нашего современного индивидуализма.
Итак, с какой бы стороны мы ни рассматривали воспи
тание, оно везде обнаруживает один и тот же характер
ный признак. Идет ли речь о преследуемых им целях
или об используемых им средствах, оно отвечает соци
альным потребностям, оно выражает коллективные
Педагогика и социология 263
идеи и чувства. Конечно, сам индивид находит это
выгодным для себя. Мы ясно признали, что воспитанию
мы обязаны лучшим в себе. Но дело в том, что эта
лучшая часть нас самих имеет социальное происхожде
ние. Поэтому следует всегда обращаться к исследова
нию общества; только в нем педагог может найти прин
ципы своих теорий. Психология вполне сможет указать
ему, как лучше приступить к делу, чтобы применить
эти принципы к воспитанию ребенка, когда они уже
установлены, но едва ли сможет открыть их.
В заключение добавлю, что если когда-нибудь суще
ствовали время и страна, в которых бы социологиче
ская точка зрения была столь необходимой для педаго
гов, то это несомненно наша страна и наше время.
Когда общество находится в состоянии относительной
стабильности, временного равновесия, например, фран
цузское общество в XVII в.; когда в связи с этим
устанавливается система воспитания, которая какое-то
время никем не оспаривается, тогда единственными
насущными вопросами являются вопросы ее примене
ния. Не возникает никакого серьезного сомнения ни по
поводу цели, ни по поводу общей направленности мето
дов; стало быть, расхождения могут касаться только
лучшего способа их практического применения, и как
раз эти трудности может разрешить психология. Мне
нет надобности вам говорить, что эта социальная и
моральная безмятежность чужда нашей эпохе; в этом
одновременно ее беда и величие. Глубокие трансформа
ции, которые испытали или испытывают современные
общества, требуют соответствующих трансформаций в
сфере национального воспитания. Но хотя мы хорошо
понимаем, что изменения необходимы, мы плохо зна
ем, какими они должны быть. Каковы бы ни были
убеждения отдельных индивидов или партий, общест
венное мнение продолжает пребывать в состоянии нере
шительности и беспокойства. Поэтому мы не можем
решать педагогическую проблему так же безмятежно,
как люди XVII в. Речь теперь идет не о том, чтобы
пускать в ход уже усвоенные идеи, а о *ом, чтобы найти
идеи, которые бы нас направляли. Как же их обнару
жить, если не восходить к самому источнику воспита
ния, т. е. к обществу? Необходимо, стало быть, зада264
Работы разных лета

вать вопросы обществу, необходимо знать его потреб
ности, поскольку именно его потребности надо удовле
творять. Обращать наши взоры только внутрь самих
себя - это значит отвращать их от той самой реально
сти, которую нам нужно постигнуть; это значит сделать
для нас невозможным что-либо понять в движении,
которое увлекает за собой окружающий нас мир и нас
вместе с ним. Я не думаю поэтому, что просто подчи
няюсь какому-то предрассудку или чрезмерной любви к
науке, которой занимаюсь всю жизнь, когда говорю,
что никогда социологическая подготовка не была вос
питателю более необходима. Это не значит, что социо
логия может снабдить нас совершенно готовыми при
емами, которыми останется лишь воспользоваться.
Впрочем, существуют ли таковые вообще? Но она мо
жет сделать больше и лучше. Она может дать нам то, в
чем мы нуждаемся самым настоятельным образом; я
имею в виду систему ведущих идей, которые способны
одухотворить нашу практику и быть ее опорой, придать
смысл нашей деятельности и основательно связать нас с
ней; а это составляет необходимое условие для того,
чтобы эта деятельность была плодотворной.
СОЦИОЛОГИЯ И СОЦИАЛЬНЫЕ НАУКИ
1. ИСТОРИЧЕСКИЙ ОЧЕРК
Когда речь идет о такой новой науке, как социология,
которая, родившись совсем недавно, находится еще в
процессе своего формирования, то лучший способ объ
яснить ее сущность, предмет и метод - это дать крат
кий очерк ее происхождения.
Слово "социология" было создано Огюстом Кантом
для обозначения науки об обществах*. Новое слово по
явилось потому, что само явление было новым; нео
логизм здесь был необходим. Конечно, в весьма широ
ком смысле можно сказать, что теоретизирование по
поводу политических и социальных явлений началось
до XIX в.: "Республика" Платона, "Политика" Аристо
теля, бесчисленное множество трактатов, для которых
эти два произведения послужили своего рода образца
ми, трактаты Кампанеллы, Гоббса, Руссо и многие дру
гие уже рассматривали эти вопросы. Но эти разнообраз
ные исследования отличались от тех, которые обознача
ются словом "социология", одной существенной чертой.
В действительности они имели целью не описывать и
объяснять общества такими, как они суть или какими
они были, но обнаруживать, чем они должны быть, как
они должны организовываться, чтобы быть как можно
более совершенными. Совершенно иная цель у социоло
га, который исследует общества просто чтобы знать и
понимать их, так же как физик, химик, биолог отно
сятся к физическим, химическим и биологическим яв
лениям. Его задача состоит исключительно в том, чтобы
четко определить исследуемые им факты, открыть зако
ны, согласно которым они существуют, предоставляя
другим возможность, если таковая имеется, находить
применение установленных им научных положений.
' Это слово, образованное из соединения латинского и греческого слов,
носит гибридный характер, что часто подвергалось упрекам со стороны
пуристов. Но, несмотря на этот неправильный способ образования, оно
завоевало сегодня право гражданства во всех европейских языках.
266 Работы разных лета
Это значит, что социология могла появиться только
тогда, когда стали понимать, что общества, как и
остальная часть мира, подчинены законам, которые
необходимо вытекают из их природы и ее выражают.
Но эта концепция формировалась очень медленно. Ве
ками люди думали, что даже минералы не управляются
определенными законами, а могут приобретать любые
формы и свойства, если только достаточно сильная
воля постарается это сделать. Думали, что некоторые
формулы или жесты обладают свойством трансформи
ровать мертвую вещь в живое существо, человека - вживотное
или растение, и наоборот. Подобная иллю
зия, по отношению к которой у нас есть нечто вроде
инстинктивной наклонности, должна была естественно
сохраняться гораздо дольше в области социальных фак
тов.

Действительно, поскольку они гораздо более слож
ны, то присутствующий в них порядок заметить значи
тельно сложнее, а потому люди склонны думать, что
все здесь происходит случайно и более или менее беспо
рядочно. Насколько велик на первый взгляд контраст
между простой, неукоснительной последовательностью,
с которой развертываются явления физической вселен
ной, и хаотичным, переменчивым, приводящим в заме
шательство видом событий, которые фиксируются ис
торией! С другой стороны, само то, что мы участвуем в
этих событиях, склоняло к мысли, что, существуя че
рез нас, социальные факты зависят исключительно от
нас и могут быть такими, как мы захотим. В этих
условиях для их наблюдения не было оснований, по
скольку сами по себе они не были ничем, черпая все
свое реальное содержание только из нашей воли. С этой
точки зрения, единственный вопрос, который мог воз
никнуть, состоял не в том, чтобы выяснить, что они
собою представляют и согласно каким законам суще
ствуют, а какими они могут и должны быть по нашему
мнению.
Только в конце XVIII в. начали замечать, что соци
альный мир, как и другие природные миры, имеет свои
собственные законы. Монтескье, заявляя, что "зако
ны - это необходимые отношения, вытекающие из
природы вещей", хорошо понимал, что это превосходСоциология
ц социальные науки 267
Ное определение естествениого закона применимо к со
циальным явлениям так же, как и к другим; его "Дух
законов" как раз и имеет целью показать, как юриди
ческие институты базируются на природе людей и их
среды. Немного времени спустя Кондорсе предпринял
попытку обнаружить порядок, согласно которому осу
ществляется прогресс человечества*, что было лучшим
способом показать, что он не содержит в себе ничего
случайного и переменчивого, но зависит .от определен
ных причин. В это же время экономисты учили, что
факты промышленной и торговой жизни управляются
законами, которые, по их мнению, они уже даже от
крыли.
Тем не менее, хотя эти различные мыслители подго
товили путь к концепции, на которой базируется со
циология, у них еще было довольно туманное и рас
плывчатое представление о том, что такое законы соци
альной жизни. В самом деле, они не стремились пока
зать, что социальные факты порождают друг друга
согласно отношениям причины и следствия, определен
ным и неизменным, что ученый стремится наблюдать
их посредством приемов, подобных тем, которые ис
пользуются в науках о природе. Они считали лишь, что
если принимать во внимание природу человека, то тем
самым уже оказывается намеченным единственный
путь, который является естественным и которым чело
вечество должно следовать, если оно хочет быть в
согласии, с самим собой и осуществить свое предназна
чение; при этом оставалась все же возможность того,
что оно уклонится от этого пути.
И действительно считалось, что ему постоянно при
ходится от него уклоняться в результате прискорбных
заблуждений, которые, впрочем, не очень старались
объяснить. Для экономистов, например, подлинная эко
номическая организация, единственная, которую дол
жна изучать наука, в известном смысле никогда не
существовала; она является скорее идеальной, чем ре
альной, так как люди под влиянием своих правителей и
вследствие настоящего ослепления всегда от нее отка
зывались. Это значит, что ее в гораздо большей мере
' В "Эскизе исторической картины прогресса человеческого разума".

268 Работы разных лет
конструировали дедуктивно, чем наблюдали; таким об
разом, происходил, хотя и не прямой, но все же возврат
к концепциям, лежащим в основе политических теорий
Платона и Аристотеля.
Только в начале XIX в., у Сен-Симона" и особенно у
его ученика Огюста Копта, новая концепция оконча
тельно появилась на свет.
Осуществляя в своем "Курсе позитивной филосо
фии" общий обзор всех сформировавшихся наук своего
времени. Копт установил, что все они базируются на
аксиоме, согласно которой изучаемые ими факты свя
заны необходимыми отношениями, т. е. на принципе
детерминизма; отсюда он заключил, что этот принцип,
который подтвердился во всех других природных ми
рах, от мира математических величин до сферы жизни,
должен также быть истинным по отношению к соци
альному миру. Само сопротивление, оказываемое те
перь этому распространению идеи детерминизма, не
должно останавливать философа, так как оно оказыва
лось постоянно, каждый раз, когда возникал вопрос о
распространении на новую сферу этого основополагаю
щего постулата, и сопротивление это всегда бывало
сломленным. Было время, когда отказывались призна
вать этот принцип даже при изучении мира мертвых
предметов, а он там утвердился. Потом его отрицали по
отношению к миру живых и думающих существ, а
теперь он неоспорим и в этой области.
Можно поэтому не сомневаться, что те же самые
предрассудки, с которыми этот принцип сталкивается,
когда речь заходит о его применении к социальному
миру, сохранятся лишь какое-то время. К тому же,
поскольку Кант утверждал в качестве очевидной исти
ны (впрочем, теперь неопровержимой), что психиче
ская жизнь индивида подчинена необходимым зако
нам, то как действия и противодействия, которыми
обмениваются между собой индивидуальные сознания,
когда они ассоциированы, могут не подчиняться той же
необходимости?
' К. основным трудам Сен-Симеиз, касающимся социальной науки, отно
сятся следующие: Mernoire sur la Science lie rhomme, 1813; L'lndustrie, 18161817;
L'Olganisateur, 1819; Do systeme industriel, 1821-1822; Catfchisme des
industriels, 1822-1824; De la physiologic appliqufe ачх ameliorations sociales.
Социология и социальные науки 269
С этой точки зрения общества переставали высту
пать как нечто вроде бесконечно податливой и пластич
ной материи, которую люди могут, так сказать, лепить
по своей воле; с этих пор в них нужно было видеть
реальности, природа которых нам навязывается и кото
рые могут изменяться, как и все естественные явления,
только сообразно управляющим ими законам. Учреж
дения различных народов нужно было рассматривать
уже не как продукт более или менее просвещенной воли
государей, государственных деятелей, законодателей, а
как необходимые следствия определенных причин, ко
торые физическим образом заключают их в себе. Если
даны способ, которым объединяется народ в какой-то
момент его истории, состояние его цивилизации в эту
же эпоху, то отсюда вытекает социальная организация
с теми или иными признаками, точно так же как
свойства физического тела вытекают из его молекуляр
ного строения. Мы оказываемся, таким образом, перед
лицом устойчивого, незыблемого порядка вещей, и на
стоящая наука становится возможной и вместе с тем
необходимой для того, чтобы его описывать и объяс
нять, чтобы выявлять его характерные признаки и
причины, от которых они зависят. Эта чисто умозри
тельная наука есть социология. Чтобы лучше показать
ее связь с другими позитивными науками. Копт часто
называет ее социальной физикой.

Иногда утверждалось, что эта точка зрения заключа
ет в себе нечто вроде фатализма. Если сеть социальных
фактов столь крепка и прочна, то не следует ли отсюда,
что люди неспособны ее изменять и, стало быть, не
могут воздействовать на свою историю? Но пример
того, что произошло в изучении других сфер природы,
показывает, насколько этот упрек необоснован. Было
время, когда, как мы только что отмечали, человече
ский ум не ведал, что физическая вселенная имеет свои
законы. Разве в эту эпоху человек обладал наибольшей
властью над вещами? Разумеется, колдун и маг думали,
что они могут по своей воле преобразовать одни предме
ты в другие; но могущество, которое они себе приписы
вали, было, как мы теперь знаем, чисто воображаемым.
Наоборот, как много изменений мы произвели во все
ленной, с тех пор как сформировались позитивные
270 Работы разных лет
науки (а они сформировались на основе постулата де
терминизма). Точно так же будет и с социальным ми
ром. Еще совсем недавно продолжали думать, что все в
нем произвольно, случайно, что законодатели или госу
дари могут, подобно алхимикам былых времен, по сво
ему желанию изменять облик обществ, переводить их
из одного типа в другой. В действительности эти мни
мые чудеса были иллюзией, и сколько серьезных оши
бок было вызвано этой еще слишком широко распро
страненной иллюзией! Наоборот, именно социология,
открывая законы социальной реальности, позволит нам
более обдуманно, чем ранее, управлять исторической
эволюцией, так как мы можем изменять природу, как
физическую, так и моральную, только сообразуясь с ее
законами. Успехи в политическом искусстве последуют
за успехами социальной науки, так же как открытия в
физиологии и анатомии способствовали совершенство
ванию медицинского искусства, как могущество про
мышленности стократно увеличилось после быстрого
развития механики и физико-химических наук. Науки,
объявляя необходимость характерным свойством ве
щей, одновременно дают нам в руки средства управлять
ею*. Копт подчеркивает даже, что из всех естественных
явлений социальные явления наиболее гибки, наиболее
подвержены изменениям, поскольку они самые слож
ные. Социология поэтому никоим образом не навязыва
ет человеку пассивную и консервативную позицию;
наоборот, она расширяет поле нашего действия уже
только тем, что расширяет поле нашей науки. Она
отвращает нас только от необдуманных и бесплодных
начинаний, вдохновляемых верой в то, что мы можем
по своему желанию изменять социальный порядок, не
учитывая привычки, традиции, психическую конститу
цию человека и различных обществ.
' Некоторые утверждают, что социологический детерминизм несовместим
со свободой воли. Но если бы существование свободы действительно пред
полагало отрицание всякого закона, то оно составляло бы непреодолимое
препятствие не только для социальных, но для всех наук, так как, поскольку
человеческая воля всегда связана с какими-то внешними движениями, то
свобода воли делает детерминизм так же непостижимым вне нас, как и
внутри. Тем не менее никто даже среди сторонников идеи свободы воли
больше не подвергает сомнению возможность физических и естественных
наук. Почему же с социологией должно быть иначе?
Социология u социальные науки 271
Но как бы ни был важен принцип детерминизма, его
не было достаточно для создания социологии. Для того,
чтобы у этой новой науки, названной этим именем,
существовал предмет изучения, нужно было также,
чтобы изучаемый ею объект не смешивался ни с одним
из тех, которыми занимаются другие науки. Но на
первый взгляд может показаться, что социология неот
личима от психологии; и этот тезис действительно обос
новывался, в частности ТардомR. Говорят, что общест
во - ничто вне составляющих его индивидов; они
составляют все реальное, что в нем есть. Как же наука
об обществах может отличаться от науки об индивидах,
т. е. от психологии?

Если рассуждать подобным образом, то можно с та
ким же успехом доказывать, что биология - это лишь
раздел физики и химии, так как живая клетка состоит
исключительно из атомов углерода, азота и т. д., кото
рые изучают физико-химические науки. Но это значит
забывать, что целое очень часто обладает свойствами,
весьма отличными от тех, которыми обладают состав
ляющие его части. Хотя в клетке имеются только мине
ральные вещества, последние, комбинируясь опреде
ленным образом, порождают свойства, которых у них
нет, когда они так не скомбинированы, и которые
характерны для жизни (способности питаться и раз
множаться); они образуют, стало быть, благодаря фак
ту их синтеза, реальность совершенно нового рода,
реальность жизни, которая составляет объект биоло
гии. Точно так же и индивидуальные сознания, ассоци
ируясь устойчивым образом, порождают, благодаря сло
жившимся между ними отношениями, новую жизнь,
весьма отличную от той, которая была бы, если бы они
оставались изолированными друг от друга; это социаль
ная жизнь. Религиозные институты и верования, поли
тические, юридические, моральные, экономические
институты - словом, все, что образует цивилизацию,
не существовало бы, если бы не было общества.
В самом деле, цивилизация предполагает сотрудни
чество не только всех членов одного и того же общест
ва, но и всех обществ, которые находятся в контакте
' См., например, его книгу "Законы подражания".
272 Работы, разных лет.
между собой. Кроме того, она возможна только в том
случае, если результаты, достигнутые одним поколени
ем, передаются следующему поколению, так чтобы они
могли приобщаться к тем результатам, которых достиг
ло последнее. Но для этого нужно, чтобы адсдующнр
друг за другом поколения, по мере того как они дости
гают зрелого возраста, не отделялись друг от друга, а
оставались в тесном контакте, т. е. ассоциировались
постоянным образом. Отсюда обширная совокупность
явлений, существующих только потому, что существу
ют человеческие ассоциации; и эти явления изменяют
ся сообразно тому, каковы эти ассоциации, каким обра
зом они организованы. Находя свое непосредственное
объяснение" в природе не индивидов, а обществ, эти
явления образуют, стало быть, предмет новой науки,
отличной от индивидуальной психологии, хотя и свя
занной с последней; это социология.
Копт не довольствовался тем, что теоретически уста
новил эти два принципа; он стремился реализовать их
практически и впервые сделал попытку создать социо
логию. Именно этому посвящены последние три тома
"Курса позитивной философии". Из частных сторон
его творчества сегодня мало что сохранило свое значе
ние. В его время исторические и особенно этнографи
ческие познания были еще слишком рудиментарны,
чтобы составить достаточно прочное основание для
социологических индукций. Кроме того, как мы уви
дим далее. Копт не отдавал себе отчета в многообразии
проблем, стоящих перед новой наукой; он думал со
здать ее сразу, как создают метафизическую систему,
тогда как социология, подобно любой науке, может
формироваться лишь постепенно, изучая один вопрос
за другим. Но главная идея основателя позитивизма
оказалась чрезвычайно плодотворной и пережила свое
го автора.
Сначала она была подхвачена Гербертом Спенсером*.
Затем в последние тридцать лет появился целый легион
' Разумеется, природа обществ отчасти зависит от природы человека
вообще; но прямое, непосредственное объяснение социальных фактов следу
ет искать в природе общества; иначе социальная жизнь изменялась бы не
больше, чем основные признаки человечества.

' см. его "Основания социологии".
Социология и социальные науки 273
тружеников, который занялся социологическими ис
следованиями в различных странах, но особенно во
Франции. Теперь социология уже вышла на героиче
ской стадии. Принципы, на которых она базируется и
которые первоначально были провозглашены чисто фи
лософски, диалектическим образом, получили теперь
подтверждение фактами. Она исходит из предположе
ния, что в социальных явлениях нет ничего случайного
и произвольного. Социологи показали, что в действи
тельности определенные моральные, юридические ин
ституты, религиозные верования тождественны повсю
ду, где условия социальной жизни обнаруживают ту же
тождественность. Они установили даже, что некоторые
обычаи сходны между собой вплоть до деталей, причем
в странах, весьма удаленных друг от друга и никогда не
имевших между собой никаких сношений. Это приме
чательное единообразие служит лучшим доказательст
вом того, что социальный мир подвержен действию
закона всеобщего детерминизмаR.
11. РАЗДЕЛЫ СОЦИОЛОГИИ:
ЧАСТНЫЕ СОЦИАЛЬНЫЕ НАУКИ
Хотя социология, в известном смысле,- единая наука,
она, тем не менее, включает в себя множество вопросов
и, следовательно, частных наук. Посмотрим же, како
вы эти науки, corpus которых она составляет.
Уже Копт почувствовал необходимость разделить ее
на части и выделял две из них: социальные статику и
динамику. Статика изучает общества, рассматривая их
как остановленные в какой-то момент их развития, и
выявляет законы их равновесия. В каждый момент
времени составляющие общества индивиды и группы
объединены между собой определенного рода связями,
которые обеспечивают социальную сплоченность, а раз
личные состояния одной и той же цивилизации нахо
дятся между собой в определенной связи, например,
такому-то состоянию науки соответствует такое-то со'
Несколько примеров этого можно найти в нашей работе "Метод социо
логии".
274 Работы разных лет.
стояние религии, морали, искусства, промышленности
и т. д. Статика стремится определить, в чем состоят эта
солидарность и эта связь. Динамика, наоборот, рас
сматривает общества в их эволюции и стремится вы
явить закон их развития. Но объект статики, в том
виде, как его понимал Кант, и как это вытекает из
только что приведенного определения, обозначен не
очень ясно; поэтому в "Курсе позитивной философии"
она и занимает всего несколько страниц. Все внимание
уделено динамике. Но динамика изучает только одну
проблему; согласно Канту, один и тот же закон управ
ляет ходом эволюции: это знаменитый закон трех со
стоянийR. Обнаружить этот закон - такова единствен
ная цель социальной динамики. В таком понимании
социология сводится к одной-единственной проблеме, и
в тот момент, когда эта единственная проблема будет
решена (а Копт был уверен, что нашел ее окончательное
решение), наука уже создана. Но по самой своей приро
де позитивные науки никогда не могут быть заверше
ны. Реальности, которые они изучают, слишком слож
ны, чтобы когда-нибудь оказаться изученными исчер
пывающим образом. Если социология - позитивная
наука, то можно быть уверенным, что она не заключа
ется в единственной проблеме, а наоборот, содержит в
себе различные части, разные науки, которые соответ
ствуют различным сторонам социальной жизни.

В действительности существует столько отраслей со
циологии, столько частных социальных наук, сколько
существует разновидностей социальных фактов. Мето
дическая классификация социальных фактов была бы
пока преждевременной, и, во всяком случае, попытка
такого рода здесь предпринята не будет. Но можно
указать их главные категории.
Прежде всего уместно исследовать общество в его
внешнем аспекте. Под этим углом зрения оно выступа
ет как состоящее из массы людей, обладающей извест
ной плотностью, расположенной на территории опреде
ленным образом, рассеянной по деревням или сконцен'
Согласно этому закону человечество последовательно проходило и не
избежно должно проходить через три эпохи: теологическую эпоху, затем
метафизическую и, наконец, эпоху позитивной науки.
Социология и социальные науки 275
трированной в городах и т. д.; она занимает более или
менее обширную территорию, расположенную тем или
иным образом по отношению к морям и территориям
соседних народов, в большей или меньшей степени
пересекаемую реками, всякого рода путями сообщения,
которые более или менее тесно связывают между собой
ее обитателей. Эта территория, ее размеры, конфигура
ция, состав передвигающегося по ее поверхности насе
ления - все это, естественно, важные факторы соци
альной жизни; это ее субстрат и, подобно тому, как у
индивида психическая жизнь варьирует сообразно ана
томическому строению мозга, так же и коллективные
явления варьируют сообразно строению социального
субстрата. Следовательно, должна существовать соци
альная наука, исследующая его анатомию; и, посколь
ку эта наука имеет своим объектом внешнюю и матери
альную форму общества, мы предлагаем назвать ее
социальной морфологией. Социальной морфологии не
следует, впрочем, ограничиваться описательным ана
лизом; она должна также заниматься объяснением. Она
должна выяснить, почему население скапливается боль
ше в одних местах, чем в других, в результате чего оно
является преимущественно городским или сельским,
каковы причины, способствующие или препятствую
щие развитию больших городов, и т. п. Мы видим, что
даже этой специфической науке предстоит исследовать
бесчисленное множество проблем*".
Но наряду с субстратом коллективной жизни суще
ствует сама эта жизнь. Здесь обнаруживается различие,
подобное тому, которое мы наблюдаем в других науках
о природе. Наряду с химией, изучающей строение ми
нералов, существует физика, имеющая предметом вся
кого рода явления, имеющие место в телах с таким-то
строением. В биологии анатомия (называемая также
морфологией) анализирует структуру живых существ,
состав их тканей, органов, тогда как физиология изуча
ет функции этих тканей и органов. Точно так же наря
ду с социальной морфологией уместна социальная фи"
То, что немцы называют "антропогеографией", имеет известное отноше
ние к тому, что мы называем социальной морфологией (см. труды Ратцеля в
Германии и Вадаля де ля Блаша во Франции).
276 Работы разных лет
зиология, которая изучает проявления жизненных сил
обществ.
Но социальная физиология сама по себе весьма слож
на и включает в себя множество частных наук, так как
социальные явления физиологического порядка очень
разнообразны и изменчивы.
Существуют прежде всего религиозные верования,
обряды и институты. Религия в действительности пред
ставляет собой социальное явление, поскольку она всег
да создавалась группой, а именно церковью, и очень
часто церковь и политическое сообщество даже слива
ются воедино. Вплоть до самого недавнего времени
люди были приверженцами таких-то богов уже только
благодаря тому, что были гражданами такого-то госу
дарства. Во всяком случае, догмы, мифы всегда заклю
чались в таких системах верований, которые были об
щими и обязательными для всех членов данного сооб
щества. То же самое характерно и для обрядов. Иссле
дование религии, стало быть, относится к социологии:
оно составляет объект социологии религии.

Моральные идеи и нравы образуют другую катего
рию, отличную от предыдущей. Мы увидим в следую
щем разделе, почему правила морали - это социальные
явления; они представляют собой объект социологии
морали.
Нет нужды доказывать социальный характер юриди
ческих институтов. Они изучаются юридической социо
логией. Последняя, впрочем, тесно связана с социоло
гией морали, так как нравственные идеи - душа права.
Авторитет какого-нибудь юридического кодекса созда
ется нравственным идеалом, который он воплощает и
выражает в определенных правовых формулах.
Существуют, наконец, экономические институты;
институты, относящиеся к производству богатств (кре
постничество, аренда, корпоративный строй, предпри
нимательство, кооперативный строй, фабричное, ману
фактурное, кустарное производство и т. д.); институты,
относящиеся к обмену (организация торговли, рынки,
биржи и т. д.); институты, относящиеся к распределе
нию (рента, проценты, заработная плата и т. д.). Они
образуют предмет экономической социологии.
Таковы главные отрасли социологии. Это не значит,
Социология и социальные науки 277
однако, что они единственные. Язык, который в неко
торых отношениях зависит от органических условий,
тем не менее представляет собой социальное явление,
так как он также творится группой и содержит в себе ее
признаки. Язык вообще составляет даже один из харак
терных элементов облика общества, и родство языков
часто не без основания рассматривалось как средство
доказательства родства народов. Следовательно, суще
ствует предмет социологического изучения языка, ко
торое, впрочем, уже началось'*. То же самое можно
сказать об эстетике; хотя каждый художник (поэт,
оратор, скульптор, живописец и т. д.) налагает печать
своей собственной личности на создаваемые им произ
ведения, те из них, которые творятся в одной и той же
социальной среде и в одну и ту же эпоху, в различных
формах выражают один и тот же идеал, тесно связан
ный с характером тех социальных групп, которым эти
произведения адресованы.
Правда, некоторые из этих фактов уже изучены
давно сформированными дисциплинами; например, эко
номические факты являются предметом изучения в той
совокупности различных исследований, анализов, тео
рий, которую обычно называют политической эконо
мией. Но, как мы отметили выше, политическая эконо
мия до сих пор осталась гибридным знанием, занимаю
щим промежуточное положение между искусством и
наукой; она гораздо меньше занята наблюдением про
мышленной и торговой жизни в том виде, в каком она
существует и существовала, с тем, чтобы познать ее и
определить ее законы, чем ее перестройкой, исходя из
того, чем она должна быть. Экономисты еще плохо
осознают, что экономическая реальность так же прину
дительно навязывается наблюдателю, как и физиче
ская реальность, что она подчинена такой же необходи
мости и, следовательно, прежде чем реформировать эту
реальность, нужно чисто теоретическим образом со
здать о ней науку. Кроме того, они изучают соответ
ствующие факты так, как если бы они состявляли
независимое и самодостаточное целое, которое может
" см. труды Меде и, в частности, работу, опубликомяную в журнале
"*'Аллее sociologiqllo (т. IX) под заголовком "Как изменяется смысл слов".
278 Работы разных лет
объясняться самим собой. Но в действительности эко
номические факты - это социальные функции, связан
ные с другими коллективными функциями; и они ста
новятся необъяснимыми, когда их искусственно отры
вают от последних. Заработная плата рабочих зависит
не только от соотношения спроса и предложения, но и
от определенных нравственных концепций; она повы
шается или понижается в зависимости от нашего пред
ставления о минимальном благосостоянии, которого
может требовать человеческое существо, т. е., в конеч
ном счете, в зависимости от того, какое представление
мы создаем о человеческой личности. Можно было бы
привести и множество других примеров. Оказавшись
отраслью социологии, экономическая наука, естествен
но, вырвется из этой изоляции и одновременно в боль
шей мере проникнется идеей научного детерминизма.

Следовательно, заняв таким образом место в системе
социальных наук, она не ограничится сменой вывески;
изменятся и дух ее, и применяемые ею методы.
Из этого анализа мы видим, что социология - дале
ко не простая наука, которая заключается, как думал
Кант, в одной проблеме. Сегодня социолог уже не мо
жет быть энциклопедистом в своей науке; необходимо,
чтобы каждый ученый сосредоточился на особой кате
гории проблем, если он не хочет довольствоваться весь
ма общими и туманными взглядами, которые в извест
ной мере могли быть полезными, пока социология еще
только пыталась нащупать свою область и осознать
самое себя, но на которых ныне она не должна больше
задерживаться. Это не значит, тем не менее, что не
нужна синтетическая наука, которая бы стремилась
объединить общие взгляды, вытекающие из всех этих
частных наук. Как бы ни отличались друг от друга
различные категории социальных фактов, это все же
разновидности одного и того же рода; следовательно,
есть основания исследовать то, что создает единство
рода, что характерно для социального факта in abstracto,
и выяснить, не существуют ли весьма общие зако
ны, лишь частными формами которых являются разно
образные законы, установленные специальными наука
ми. Это объект общей социологии, так же как объект
общей биологии состоит в обнаружении наиболее обСоциология
ц социальные науки 27в
щих свойств и законов жизни. Это философская часть
науки. Но поскольку ценность синтеза зависит от цен
ности анализов, из которых он производится, то про
двигать эту аналитическую работу - самая насущная
задача социологии.
В нижеследующей таблице схематически представ
лены основные подразделения социологии.
Социальная морфология
Исследование географической основы жизни народов в ее
связях с социальной организацией. Исследование народона
селения, его объема, плотности, размещения на территории
Социальная физиология
Социология религии
Социология морали
Юридическая социология
Экономическая социология
Лингвистическая социология
Эстетическая социология
Общая социология
Ill. СОЦИОЛОГИЧЕСКИЙ МЕТОД
После определения сферы социологии и ее основных
подразделений, нам необходимо попытаться охаракте
ризовать наиболее существенные принципы используе
мого ею метода.
Главные проблемы социологии заключаются в иссле
довании того, как сформировался политический, юри
дический, нравственный, экономический, религиозный
институт, верование и т. д.; какие причины их породи
ли; каким полезным целям они соответствуют. Сравни
тельная история, в том понимании, которое мы попыта
емся ниже прояснить,- это единственный инструмент,
которым социолог располагает, чтобы решать такого
рода вопросы.
В самом деле, чтобы понять какой-нибудь институт,
необходимо знать, из чего он состоит. Это сложное
целое, состоящее из различных частей; необходимо
знать эти части, объяснить каждую из них отдельно и
способ, которым они соединились вместе. Чтобы их

280 Работы разных лет
обнаружить, недостаточно рассматривать институт в
его завершенной и современной форме, так как, вслед
ствие того, что мы к нему привыкли, он кажется нам
чаще всего простым. Во всяком случае, ничто не указы
вает в нем на то, где начинаются и где заканчиваются
различные элементы, из которых он состоит. Нет гра
ницы, разделяющей их друг от друга видимым образом,
точно так же, как мы не воспринимаем невооруженным
глазом клетки, из которых состоят ткани живого су
щества, молекулы, из которых состоят мертвые предме
ты. Необходим аналитический инструмент для того,
чтобы заставить их проявляться зримым образом. Роль
этого инструмента играет история. В самом деле, рас
сматриваемый институт сформировался постепенно,
фрагмент за фрагментом; образующие его части роди
лись одна за другой и медленно присоединялись друг к
другу; поэтому достаточно проследить их возникнове
ние во времени, т. е. в историческом развитии, чтобы
увидеть различные элементы, из которых он возникает,
естественным образом разделенными. Они предстают
тогда перед наблюдателем один за другим, в том самом
порядке, в котором они сформировались и соединились
в единое целое. Кажется, нет ничего проще, чем поня
тие родства; история же нам демонстрирует его необык
новенную сложность: в него входит представление о
кровном родстве, но оно включает в себя и многое
другое, так как мы обнаруживаем такие типы семьи, в
которых кровное родство играет совершенно второсте
пенную роль. Родство по матери и родство по отцу -
это качественно различные явления, которые зависят
от совершенно разных причин и требуют, следователь
но, особого подхода и отдельного изучения, так как мы
находим в истории типы семьи, в которых существовал
один из этих двух видов родства, а другой отсутствует.
Короче, в сфере социальной реальности история играет
роль, подобную той, которую микроскоп играет в сфере
реальности физической.
Кроме того, только история дает возможность объяс
нять. В самом деле, объяснить институт - значит дать
представление о различных элементах, из которых он
состоит, показать их причины и предназначение. Но
как обнаружить эти причины, если не перенестись в то
Социология ц социальные науки 281
время, когда они были действующими, т. е. когда они
породили факты, которые мы стремимся понять? Ведь
только в этот момент можно уловить способ, которым
они действовали и породили свое следствие. Но этот
момент находится в прошлом. Единственное средство
выяснить, как каждый из этих элементов зародился,-
это наблюдать его в тот самый момент, когда он заро
дился, и присутствовать при его возникновении; но это
возникновение имело место в прошлом, и, следователь
но, о нем можно узнать только благодаря истории.
Например, родство в настоящее время имеет двойствен
ный характер; его считают как по отцовской, так и по
материнской линии. Чтобы выяснить определяющие
причины этой сложной организации, необходимо на
блюдать сначала общества, в которых родство является
главным образом или исключительно утробным**, и
определить, что его породило; затем следует рассмо
треть народы, у которых сформировалось агнатское
родство; наконец, поскольку последнее после своего
возникновения часто оттесняет первое на подчиненное
место, надо будет исследовать цивилизации, в которых
то и другое занимают равное положение, и постараться
обнаружить условия, определившие это равенство.
Именно таким образом социологические проблемы, так
сказать, выстраиваются на различных этапах прошло
го, и именно при условии такого их расположения, их
соотнесения с различными историческими средами, в
которых они родились, можно решить эти проблемы.

Социология, стало быть, в значительной мере пред
ставляет собой определенным образом понимаемую ис
торию. Историк также изучает социальные факты, но
он рассматривает их преимущественно с той стороны, в
которой они специфичны для определенного народа и
определенной эпохи. Обычно он ставит перед собой
цель изучить жизнь такой-то нации, такой-то коллек
тивной индивидуальности, взятых в такой-то момент
их эволюции. Его непосредственная задача состоит в
том, чтобы выявить и охарактеризовать собственный,
" Утробным называют такое родство, которое устанавливается исключи
тельно или преимущественно через посредство женщин; агнатским родст
вом - такое, которое устанавливается преимущественно или исключительно
через посрвдство мужчин.
282 Работы разных лета
индивидуальный облик каждого общества и даже каж
дого, из периодов жизни одного и того же общества.
Социолог же занят исключительно открытием общих
связей, законов, обнаруживаемых в различных общест
вах. Он не станет специально изучать, какой была
религиозная жизнь или право собственности во Фран
ции или в Англии, в Риме или в Индии, в том или ином
столетии; эти специальные исследования, которые,
впрочем, ему необходимы, для него лишь средства для
того, чтобы прийти к открытию каких-то факторов
религиозной жизни в целом. Но у нас есть лишь один
способ доказать, что между двумя фактами существует
логическая связь, например, причинная,- это срав
нить случаи, когда они одновременно присутствуют
или отсутствуют, и выяснить, свидетельствуют ли их
изменения в этих различных комбинациях обстоя
тельств о том, что один из них зависит от другого. В
сущности, эксперимент - это лишь форма сравнения;
он состоит в том, чтобы заставить некий факт изме
ниться, создавать его в различных формах, которые
затем методично сравниваются. Социолог, таким обра
зом, не может ограничиваться рассмотрением одногоединственного
народа и, тем более, единственной эпо
хи. Он должен сравнивать общества одного и того же
типа, а также различных типов, для того, чтобы изме
нения в них института, обычая, которые он хочет объ
яснить, сопоставленные с изменениями, параллельно
устанавливаемыми в социальной среде, позволили об
наружить отношения, объединяющие эти две группы
фактов, и установить между ними какую-то причинную
связь. Сравнительный метод поэтому является инстру
ментом преимущественно социологического метода.
История, в обычном смысле слова,- это для социоло
гии то же самое, что латинская, или греческая, или
французская грамматики, взятые и изучаемые отдель
но друг от друга, для новой науки, получившей назва
ние "сравнительная грамматика"''.
" У нас нет намерения высказываться здесь относительно того, какими в
будущем станут взаимоотношения социологии и истории; мы убеждены, что
они постоянно будут становиться все более тесными, и настанет день, когда
историческое мышление и социологическое мышление будут различаться
лишь оттенками. В самом деле, социолог может приступать к своим сравнеСоциология
ц социальные науки 283
Существуют, однако, случаи, когда материал для
. социологических сравнений следует черпать не из ис
тории, а из другой дисциплины. Бывает, что исследо
ванию подвергается не то, как сформировались юриди
ческая или моральная норма, религиозное верование,
а то, благодаря чему они более или менее соблюдаются
группами, в которых они существуют. Например, не
исследуется вопрос о том, как возникла норма, запре
щающая убийство человека, а ставится задача обнару
жить различные причины, благодаря которым народы,
всякого рода группы склонны в большей или меньшей
степени нарушать эту норму. Или можно поставить
перед собой задачу найти некоторые факторы, благо
даря которым браки заключаются более или менее
часто, более или менее рано, более или менее легко
распадаются путем развода и т. д. Чтобы решать тако
го рода проблемы, следует обращаться главным обра
зом к статистике. Таким образом можно будет иссле
довать, как число убийств, браков, разводов варьирует
в зависимости от характерных особенностей обществ,
вероисповеданий, профессий и т. д. Именно посредст
вом этого метода следует изучать проблемы, относя
щиеся к различным условиям, от которых зависит
нравственность народов**. С помощью того же приема
в экономической социологии можно изучить, в функ
ции каких причин варьируют заработная плата, уро
вень ренты, уровень процента, меновая стоимость де
нег и т. д.

Но к какой бы специальной технике ни прибегал
социолог, он никогда не должен терять из виду одно
правило: прежде чем приступить к исследованию опрениям
и индукциям только при условии основательного и непосредственного
знания отдельных фактов, на которые они опираются, такого же знания, как
у историка; а с другой стороны, конкретная реальность, которую непосред
ственно изучает историк, может проясняться результатами социологических
индукций. Если же в предыдущем изложении мы показываем различие
между историей и социологией, то не для того, чтобы вырыть непреодоли
мую пропасть между этими двумя дисциплинами, тогда как они, наоборот,
призваны становиться все более близкими друг другу; мы это делаем только
для того, чтобы как можно точнее охарактеризовать собственно социологи
ческую точку зрения.
" Не нужно смешивать мораль (1а morale) и нравственность (1а топни).
Нравственность равнозначна способу, которым применяется мораль. Тот же
самый вопрос можно поставить относительно религии.
284 Работы, разных лет
деленной категории социальных явлений, ему нужно
ивбавиться от тех понятий, которые у него сложились о
них в течение жизни; ему нужно исходить из принци
па, что он ничего не знает о них, об их характерных
признаках и о причинах, от которых они зависят;
короче, нужно, чтобы он вошел в такое же состояние
сознания, в каком находятся физики, химики, физио
логи, а теперь даже и психологи, когда они вступают в
еще неизведанную область своей науки.
К сожалению, такой позиции, как бы она ни была
необходима, нелегко придерживаться по отношению к
социальной реальности: нас отвращают от этого заста
релые привычки. Поскольку ежедневно мы применяем
правила морали и права, поскольку мы покупаем, про
даем, обмениваем стоимости и т. д., мы поневоле имеем
какое-то представление об этих различных вещах; без
этого мы не могли бы выполнять наши повседневные
задачи. Отсюда совершенно естественная иллюзия: мы
думаем, что вместе с подобными представлениями нам
дано все существенное в вещах, к которым они относят
ся. Моралист не слишком задерживается на объясне
нии того, что такое семья, родство, отцовская власть,
договор, право с*Эственности; таково же отношение
экономиста к стоимости, обмену, ренте и т. д. Многим
кажется, что об этих вещах существует нечто вроде
врожденной науки; в результате ограничиваются тем,
что стремятся как можно более ясно осознать обыден
ное представление об этих сложных реальностях. Но
подобные понятия, сформировавшиеся неметодическим
образом для того, чтобы отвечать практическим требо
ваниям, лишены всякой научной ценности; они выра
жают социальные явления не точнее, чем понятия обы
денного сознания о физических телах и их свойствах, о
свете, звуке, теплоте и т. а. Физик или химик абстра
гируются от этих обыденных представлений, и реаль
ность в том виде, в каком они знакомят нас с ней, в
действительности оказывается в высшей степени от
личной от той, которую непосредственно воспринима
ют наши органы чувств. Социолог должен действовать
таким же образом; он должен вступать в прямой кон
такт с социальными фактами, забывая все, что, как
ему представляется, он о них знает, как будто он БетуСоциология
и социальные науки 285
лает в контакт с чем-то совершенно неизвестным. Со
циология не должна быть иллюстрацией устоявшихся
и очевидных истин, которые к тому же обманчивы; она
должна работать над открытиями, которые иногда даже
будут вступать в противоречие с общепринятыми пред
ставлениями. Мы ничего еще не знаем о социальных
явлениях, среди которых живем; различным социаль
ным наукам предстоит постепенно познакомить нас с
ними.

ЦЕННОСТНЫЕ И "РЕАЛЬНЫЕ" СУЖДЕНИЯ
Предлагая данную тему для обсуждения на Конгрессе,
я поставил перед собой двойную цель: во-первых, пока
зать на отдельном примере, как социология может спо
собствовать решению философской проблемы, во-вто
рых, рассеять некоторые предрассудки, объектом кото
рых часто бывает так называемая позитивная социоло
гия.
Когда мы говорим, что тела обладают весом, что
объем газа изменяется обратно пропорционально испы
тываемому им давлению, мы формулируем суждения,
которые лишь выражают данные факты. В них выраже
но то, что есть, и по этой причине их называют "экзи
стенциальными" или "реальными" суждениями.
Цель других суждений - высказать не то, чем вещи
являются сами по себе, но то, какую ценность они
представляют по отношению к сознательному субъекту,
назвать ту цену, которую последний им назначает. Их
называют ценностными суждениями. Иногда это обо
значение распространяют на любое суждение, выража
ющее какую бы то ни было оценку. Но такое широкое
толкование может вызвать путаницу, которой необхо
димо избежать.
Когда я говорю: я люблю охоту, я предпочитаю пиво
вину, активную жизнь - отдыху и т. д.,- я высказы
ваю суждения, которые могут показаться оценками, но
в действительности являются простыми "реальными"
суждениями. Они говорят исключительно о том, каким
образом мы ведем себя в отношении определенных объ
ектов: что мы любим такие-то и предпочитаем другие.
Эти предпочтения являются фактами точно так же, как
вес тел или эластичность газов. Функция подобных
суждений, таким образом, состоит не в том, чтобы
приписывать вещам присущую им ценность, а только в
обозначении определенных состояний субъекта. Поэто
му выраженные таким образом предпочтения не подда
ются передаче. Те, кто их испытывает, вполне могут
сказать, что они их испытывают или, по крайней мере,
что они верят в это; но они не могут передать их
Ценностные и "реальные" суждения 287
другому. Они связаны с определенными личностями и
не могут быть от них отделены.
Совершено иначе обстоит дело, когда я говорю: этот
человек имеет высокую нравственную ценность; эта
картина имеет высокую эстетическую ценность; эта
драгоценность стоит столько-то. Во всех подобных
случаях я приписываю людям или вещам, о которых
идет речь, объективно существующее свойство, совер
шенно независимое от того, как я воспринимаю его в то
время, когда высказываюсь. Лично я могу не назначать
никакой цены за драгоценности, тем не менее их цен
ность останется в рассматриваемый момент той же са
мой. Как человек я могу отличаться весьма сомнитель
ными нравственными качествами, но это не может по
мешать мне признавать нравственную ценность там,
где она есть. По своему темпераменту я могу быть
равнодушен к радостям, доставляемым искусством, но
это не значит, что я должен отрицать существование
эстетических ценностей. Таким образом, все эти ценно
сти существуют, в некотором смысле, вне меня. Поэто
му, когда мы расходимся с другим относительно спосо
ба их восприятия и оценки, мы стараемся передать ему
наши убеждения. Мы не довольствуемся их высказыва
нием, а стремимся доказать их, опираясь в наших
высказываниях на доводы безличного характера. Сле
довательно, мы допускаем, что эти суждения соответ
ствуют какой-то объективной реальности, на которой
может и должно основываться согласие. Именно такую
реальность sui generis образуют ценности, а ценност
ные суждения суть те, которые относятся к этой
реальности.

Мы хотели бы выяснить, как возможны суждения
такого рода. Постановка вопроса видна из предшеству
ющего изложения. С одной стороны, всякая ценность
предполагает оценку, осуществляемую субъектом в тес
ной связи с определенным состоянием чувств. То, что
имеет ценность - хорошо в каком-то отношении; что
хорошо - желаемо; всякое желание есть внутреннее
состояние. И все же ценностям, о которых только что
шла речь, присуща та же объективность, что и вещам.
Как же эти два свойства, представляющиеся на первый
взгляд противоречивыми, могут совмещаться? Как со288
Работы разных лет
стояние чувства может не зависеть от испытывающего
это чувство субъекта?
Было предложено два противоречивых решения этой
проблемы.
Многим мыслителям, представляющим, впрочем, весь
ма разные направления, различие между этими двумя
видами суждений кажется чисто внешним. Говорят,
что ценность зависит главным образом от какой-нибудь
внутренней особенности вещи, которой она приписыва
ется, а ценностное суждение - лишь выражение того,
как эта особенность воздействует на формулирующего
суждение субъекта. Если это воздействие благоприят
но, ценность является положительной; в противном
случае она отрицательна. Если жизнь человека имеет
ценность, то это потому, что человек - живое сущест
во, а в природе живого содержится стремление жить.
Если хлеб обладает ценностью, то потому, что он слу
жит продуктом питания и способствует поддержанию
жизни. Справедливость - это добродетель, так как она
соответствует жизненным потребностям; убийство же
есть преступление по причине противоположного свой
ства. В общем ценность вещи выступает как простая
констатация впечатлений, производимых вещью в силу
ее внутренних свойств.
Но кто же тот субъект, по отношению к которому
ценность вещей подвергается и должна подвергаться
оценке?
Может быть, это индивид? Как объяснить тогда, что
может существовать система объективных ценностей,
признанных всеми людьми или, по крайней мере, всеми
людьми одной и той же цивилизации? С отмеченной
точки зрения ценность создается воздействием вещи на
чувства; известно, однако, насколько велико индивиду
альное разнообразие в чувствах. То, что нравится од
ним, вызывает отвращение у других. Даже само жела
ние жить испытывают не все, поскольку существуют
люди, лишающие себя жизни либо из отвращения к
ней, либо из чувства долга. А какие расхождения в
Ценностные и "реальные" суждения 289
понимании жизни! Один стремится сделать ее напря
женной, другой находит наслаждение в том, чтобы
сделать ее размеренней и проще. Это возражение слиш
ком часто выдвигалось против утилитаристской этики,
чтобы была надобность здесь его развивать. Заметим
лишь, что оно в такой же мере применимо ко всякой
теории, стремящейся объяснить чисто психологически
ми причинами экономические, эстетические или мета
физические ценности. Могут сказать, что имеется сред
ний тип, который обнаруживается у большинства инди
видов, и объективная оценка вещей выражает способ,
которым они воздействуют на среднего индивида. Но
существует огромная разница между тем, как в дей
ствительности оцениваются ценности обыкновенным
индивидом, и той объективной шкалой человеческих
ценностей, на которой в принципе должны основывать
ся наши суждения. Среднее нравственное сознание есть
нечто посредственное; оно слабо ощущает даже зауряд
ные обязанности и, следовательно, соответствующие
нравственные ценности; среди них существуют даже
такие, в отношении которых оно поражено чем-то вро
де слепоты. Поэтому оно не может обеспечить нас эта
лоном нравственности. Тем более так обстоит дело с
эстетическими ценностями, которые представляют со
бой нечто безжизненное для очень многих людей. Что
касается эковомических ценностей, то в некоторых
случаях, вероятно, дистанция менее значительна. И все
же, очевидно, отнюдь не воздействие физических
свойств бриллианта или жемчуга на большинство на
ших современников определяет их теперешнюю цен
ность.

Существует, к тому же, и другая причина, не позво
ляющая смешивать объективную и среднюю оценки:
дело в том, что реакции среднего индивида остаются
индивидуальными реакциями. Какое-то состояние
чувств не становится объективным из-за того, что оно
встречается у значительного числа субъектов. Из того,
что многие из нас одинаково оценивают вещь, не следу
ет, что эта оценка навязана нам какой-то внешней
реальностью. Это единодушие может быть вызвано чис
то субъективными причинами, в частности, определен
ной однородностью индивидуальных характеров. Меж10
Зак. 1144
290 Работы разных лет
ду двумя предложениями: "Я люблю это" и "Мы в
тжом-то количестве любим это" нет существенного
различия.
Этих трудностей пытались избежать, заменив инди
вида обществом. Так же как и в предыдущем утвержде
нии, доказывают, что ценность связана главным обра
зом с каким-то составным элементом вещи. Но цен
ность при этом создается тем, как вещь влияет на
коллективного, а не на индивидуального субъекта.
Оценка объективна уже благодаря тому, что она кол
лективна.
Это объяснение имеет перед предыдущим бесспорные
преимущества. Действительно, социальное суждение
объективно по отношению к индивидуальным суждени
ям; шкала ценностей оказывается таким образом сво
бодной от субъективных и изменчивых оценок индиви
дов. Последние находят вне себя уже устоявшуюся
классификацию, к которой они вынуждены приспосаб
ливаться, которая не является их собственным творе
нием и выражает нечто иное, нежели их личные чувст
ва. Ведь общественное мнение изначально располагает
нравственным авторитетом, благодаря которому оно
навязывается отдельным лицам. Оно противостоит по
пыткам выступить против него; оно реагирует на ина
комыслящих точно так же, как внешний мир чувстви
тельно воздействует на тех, кто пытается восстать про
тив него. Оно порицает тех, кто судит о нравственных
вещах согласно принципам, отличным от предписывае
мых им; оно высмеивает тех, кто вдохновляется эстети
кой, отличной от его собственной. Кто пытается приоб
рести вещь за цену, более низкую, чем ее ценность, тот
сталкивается с сопротивлением, подобным тому, кото
рое оказывают нам физические тела, когда мы не зна
комы с их природой. Таким образом можно объяснить
нечто вроде принуждения, которое мы испытываем и
осознаем, когда высказываем ценностные суждения.
Мы явственно ощущаем, что не являемся хозяевами
наших оценок, что мы связаны и принуждаемы. Нас
связывает общественное сознание. Правда, этот аспект
ценностных суждений - не единственный; существует
и другой, почти противоположный первому. Те же са
мые ценности, которые некоторыми сторонами произЦенностные
u "реальные" суждения 291
водят на нас впечатление навязываемой реальности, в
.то же время представляются нам желаемыми вещами,
которые мы искренне любим и к которым стремимся.
Но именно общество, будучи законодателем, которому
мы обязаны оказывать уважение, в то же время являет
ся творцом и хранителем всех благ цивилизации, к
которым мы привязаны всеми силами нашей души. Оно
не только повелевает, оно несет добро и милосердие.
Все, что увеличивает его жизненную силу, укличивает
и нашу. Поэтому неудивительно, что ага дорожим всем
тем, чем дорожит оно.
Но поаимаемая таким о*азом социологическая тео
рия ценностей попадает в свою очередь серьезные
трудности, которые, впрочем, характерны не только
для нее; они могут быть связаны и с психологической
теорией, о которой шла речь ранее.

Существуют различные типы ценностей. Одно дело -
экономическая ценность, другое - ценности нравствен
ные, религиозные, эстетические, метафизические.
Столь часто предпринидадвшиеся попытки свести друг к
другу идеи добра, прекрасного, истинного и полезного
всегда оставались напрасными. Ведь если ценность со
здается исключительно тем, как вещи затрагивают
функционирование социальной жизни, то разнообразие
ценностей становится труднообъяснимым. Если повсю
ду действует одна и та же причина, то откуда берутся
совершенно различные следствия?
С другой стороны, если бы ценность вещей действи
тельно измерялась степенью их социальной (или инди
видуальной) полезности, то система человеческих цен
ностей должна была бы быть подвергнута пересмотру и
полному разрушению, так как с э*ой точки зрения
место, отводимое в данной системе ценностям роскоши,
было бы непонятно и неоправданно. По определению,
избыточное не полезно или менее полезно, чем необхо
димое. То, что излишне, может отсутствовать, не затра
гивая серьезно жизненных функций. Словом, ценности
роскоши являются дорогостоящими по природе; они
стоят больше, чем приносят пользы. Поэтому встреча
ются доктринеры, которые смотрят на них с подозрени
ем и стремятся свести их к точно отмеренному миниму
му. Но в действительности в глазах людей они имеют
292 Работы разных лет
самую высокую цену. Все искусство целиком есть пред
мет роскоши; эстетическая деятельность не подчиняет
ся никакой утилитарной цели: она осуществляется про
сто из наслаждения, доставляемого ее осуществлением.
Точно так же чистая метафизика - это мышление,
освобожденное от всякой утилитарной цели, осущест
вляемое исключительно для того, чтобы осуществлять
ся, *то, однако, сможет оспорить, что во все времена
человече*ВО ставило художественные и метафизиче
ские ценности *оаздо выше ценностей экономических?
Точно так же, как z интеллектуальная жизнь, нрав
ственная жизнь обладает "21:?ей собственной эстетикой.
Самые высокие добродетели сеете*? не в регулярном и
строгом выполнении действий, непосредственно необ
ходимых для хорошего социального порядка, они со
зданы из действий свободных и самопроизвольных, из
жертв, к которым ничто не принуждает и которые
иногда даже противоположны предписаниям мудрой
упорядоченности. Существуют добродетели, являющие
ся безумствами, и именно их безумие придает им вели
чие. Спенсер сумел доказать, что филантропия часто
противоречит совершенно очевидному интересу общест
ва, но его доказательство не помешает людям очень
высоко оценивать осуждаемую им добродетель. Даже
сама экономическая жизнь не подчиняется целиком
экономическому регулированию. Если к предметам ро
скоши относятся наиболее дорогостоящие, то это не
только потому, что в общем они наиболее редкие, но
также и потому, что они самые высокоценимые. Жизнь,
как ее понимали люди всех времен, состоит не просто в
точном установлении бюджета индивидуального или
социального организма, в реагировании с наименьшими
затратами на внешние раздражители, в пропорциональ
ном соотнесении затрат и восстановления сил. Жить -
значит прежде всего действовать, действовать не счи
тая, ради удовольствия действовать. И если, очевидно,
мы не можем обойтись без экономии, если надо нако
пить, чтобы иметь возможность тратить, то все же
целью является трата, а трата - это деятельность.
Пойдем, однако, далее, вплоть до основополагающе
го принципа, на котором базируются все эти теории.
Все они исходят из предположения, что ценность содерЦенностные
и "реальные" суждения 293

жится в вещах и выражает их сущность. Но этот посту
лат противоречит фактам. Имеется множество случаев,
когда, так сказать, не существует никакой связи между
свойствами объекта и приписываемой ему ценностью.
Идол - вещь весьма святая, а святость есть самая
возвышенная ценность, какую только признавали ког
да-либо люди. Но очень часто идол - это лишь груда
камней или кусок дерева, сами по себе лишенные какой
бы то ни было ценности. Нет такого существа, даже
самого незначительного, нет такого объекта, даже са
мого заурядного, которые бы в определенный момент
истории не внушали чувств, основанных на религиоз
ном почитании. Обожествляли даже самых бесполез
ных или самых безвредных животных, почти лишен
ных каких-либо добродетелей. Ходячее представление,
что вещами, которым адресовался культ, всегда были
вещи, наиболее поражавшие воображение людей, опро
вергается историей. Поэтому несравненная ценность,
которая им приписывалась, не была связана с их вну
тренними особенностями. Не существует сколько-ни
будь живой веры, даже самой мирской, которая бы не
имела своих фетишей, поражающих этим же несоответ
ствием. Знамя - это лишь кусок ткани, однако солдат
дает убить себя ради спасения своего знамени. Нрав
ственная жизнь не менее богата контрастами такого
рода. С точки зрения анатомической, физиологической
и психологической различия между человеком и жи
вотным носят лишь количественный характер; и тем не
менее человеку свойственно величайшее нравственное
достоинство, у животного же его нет совсем. Стало
быть, в отношении ценностей между ними пропасть.
Люди неравны как в физической силе, так и в талан
тах, и тем не менее мы стремимся признавать за ними
всеми одинаковую нравственную ценность. Конечно,
нравственный эгалитаризм - это идеальный предел,
который никогда не будет достигнут, но мы все более
приближаемся к нему. Почтовая марка представляет
собой лишь крошечный бумажный квадратик, чаще
всего лишенный всяких эстетических достоинств, тем
не менее ее ценность может равняться целому состоя
нию. Очевидно, не внутренняя сущность жемчуга или
бриллианта, мехов или кружев обусловливает тот факт,
294 Работы разных лет
что ценность этих различных украшений изменяется
благодаря капризам моды.
Если, однако, ценность не содержится в вещах, если
она не связана главным образом с какой-либо особен
ностью эмпирической реальности, то не следует ли
отсюда, что ее источник находится вне данного нам в
восприятии и ape опыта? Таково в действительности
утверждение, более или менее явно отстаиваемое целой
династией мыслителей, учение которых через Ричля
восходит к кантовскому морализму. Человеку припи
сывают способность sui generis выходить за рамки опы
та, представлять себе нечто иное, чем то, что существу
ет, словом, выдвигать идеалы. Эту способность к созда
нию такого рода представлений в одних случаях изо
бражают в более интеллектуалистской, в других - вболее
чувственной форме, но всегда как совершенно
отличную от той способности, которую приводит в дей
ствие наука. Имеется, стало быть, один способ мыслить
реальное и другой, весьма отличный от него,- мыслить
идеальное. И именно по отношению к идеалам, понима
емым таким образом, оценивается ценность вещей. Го
ворят, что они обладают ценностью, когда каким-либо
образом выражают, отражают какой-то аспект идеаль
ного и что они имеют больше или меньше ценности
соответственно воплощаемому ими идеалу и тем его
сторонам, которые в них заключены.
Таким образом, в то время как в предыдущих теори
ях ценностные суждения представлялись нам как иная
форма "реальных" суждений, здесь разнородность тех
и других представляется радикальной: объекты, к ко
торым они относятся, различны так же, как и предпо
лагаемые ими способности. Поэтому возражения, вы
двинутые нами против первого объяснения, непримени
мы к последнему. Легко понять, что ценность в опреде
ленной мере независима от природы вещей, если она
зависит от причин, внешних по отношению к послед
ним. Одновременно легко становится обосновать приви
легированное место, всегда отводившееся ценностям
роскоши. Причина в том, что идеальное не находится в

Ценностные и "реальные" суждения 295
услужении у реального, оно существует для себя само
го; поэтому интересы реальности не могут быть его
мерой.
Однако ценность, приписываемая таким образом иде
алу, сама по себе не объясняется. Ее постулируют, но не
объясняют и не могут объяснить. Да и как в самом деле
это было бы возможно? Если идеальное не зависит от
реального, оно не может содержать в реальном причи
ны и условия, делающие его доступным пониманию. Но
вне реального где можно найти материал, необходимый
для какого бы то ни было объяснения? В сущности,
есть нечто глубоко эмпиристское в идеализме, понима
емом таким образом. Не вызывает сомнений тот факт,
что люди любят красоту, добро, истину, которые никог
да адекватным образом не осуществляются в реальных
фактах. Но само это лишь факт, безосновательно возво
димый в нечто абсолютное, ступать за пределы которо
го себе запрещают. Надо еще показать, откуда берется
то, что у нас есть одновременно потребность и средство
возвышаться над реальным, добавлять к чувственному
миру иной мир, в котором лучшие из нас видят свою
настоящую родину.
На последний вопрос подобие ответа дает теологиче
ская гипотеза. Предполагается, что мир идеалов реа
лен, что он существует объективно, но сверхопытным
существованием, и что эмпирическая реальность, часть
которой мы составляем, от него происходит и от него
зависит. Мы, стало быть, связаны с идеалом как с
самим источником нашего бытия. Но помимо извест
ных нам трудностей, порождаемых этой концепцией,
когда гипостазируют таким образом идеал, его тем
самым делают неподвижным и лишают себя всякой
возможности объяснить его бесконечное разнообразие.
Мы знаем теперь, что идеал не только изменяется вмес
те с различными человеческими группами, но и должен
изменяться. Наш идеал отличается и должен отличать
ся от идеала римлян; параллельно этому изменилась и
шкала ценностей. Эти изменения не являются резуль
татом человеческого безрассудства: они основаны на
природе вещей. Как объяснить их, если идеал выража
ет одну и ту же неизменную реальность? Следовало бы
тогда допустить, что и сам Бог варьирует как в про296
Работы разных лет.
странстве, так и во времени; и чем могло бы быть
вызвано это удивительное разнообразие? Божественное
становление было бы понятным, если бы сам Бог имел
задачу осуществить идеал, который выше его, и пробле
ма в таком случае была бы лишь передвинута.
Впрочем, по какому праву идеал помещают вне при
роды и науки? Проявляется он именно в природе; стало
быть, он обязательно должен зависеть от естественных
причин. Для того чтобы он был чем-то иным, нежели
простая умозрительная возможность, он должен быть
желаемым и, следовательно, обладать силой, способной
привести в движение наши воли. Только они могут
сделать из него живую реальность. Но поскольку эта
сила в конечном счете выражается в мускульных дви
жениях, она не может существенно отличаться от дру
гих сил вселенной. Почему же нельзя ее анализиро
вать, разлагать на элементы, выявлять причины, опре
делившие синтез, результирующей которого она явля
ется? Встречаются даже случаи, когда возможно ее
измерить. Каждая человеческая группа в каждый мо
мент своей истории обладает в отношении человече
ского достоинства чувством уважения определенной ин
тенсивности. Именно такое чувство, варьирующее со
гласно народам и эпохам, находится у истоков нрав
ственного идеала современных обществ. Поэтому число
преступных посягательств против личности зависит от
степени его интенсивности. Точно так же число адюль
теров, разводов, раздельного проживания супругов вы
ражает относительную силу, с которой идеал супруже
ства навязывается отдельным сознаниям. Конечно, та
кие методы измерения являются грубыми, но существу
ют ли физические силы, которые могли бы быть
изморены иначе, чем грубо, приблизительно? В этом
отношении физические силы и социальные различают
ся лишь степенью.

Существует, однако, особая категория ценностей,
которые не могут быть оторваны от опыта, не потеряв
всякий смысл; это экономические ценности. Всем ясно,
что они не выражают ничего потустороннего и не связа
ны ни с какой сверхопытной способностью. Правда, по
этой причине Кант отказывается видеть в них подлин
ные ценности: он стремится сохранить это качество
Ценностные и "реальные" суждения 297
только за нравственными явлениями*. Но подобное
'ограничение необосновано. Конечно, существуют раз
личные типы Ценностей, но это разновидности одного и
того же рода. Все они соответствуют оценке вещей,
хотя она может осуществляться в тех или иных случа
ях с различных точек зрения. Прогресс современной
теории ценности связан как раз с установлением все
общности и единства этого понятия. Но в таком случае,
если все виды ценностей родственны друг другу, а
некоторые из них столь глубоко укоренены в нашей
эмпирической действительности, то и другие не могут
не зависеть от нее.
Ill
Короче говоря, хотя и верно, что ценность вещей может
оцениваться и всегда оценивалась только по отноше
нию к некоторым идеальным понятиям, последние нуж
даются в объяснении. Чтобы понять, как возможны
ценностные суждения, недостаточно постулировать
определенные идеалы, надо объяснить их, надо пока
зать, откуда они проистекают, как они соединяются с
опытом и в чем состоит их объективность.
Поскольку они, так же как и системы соответствую
щих ценностей, варьируют вместе с человеческими
группами, то не следует ли отсюда, что и те, и другие
должны иметь коллективное происхождение? Правда,
мы представили ранее социологическую теорию ценно
стей, показав ее недостаточность. Но дело в том, что
она основана на концепции социальной жизни, игнори
рующей ее истинную природу. Общество представлено в
ней как система органов и функций, стремящаяся к
самосохранению в борьбе против деструктивных сил,
осаждающих ее извне, подобно живому телу, вся жизнь
которого состоит в соответствующих реакциях на раз
дражения, идущие от внешней среды. Но кроме этого,
оно в действительности есть средоточие внутренней
' Он утверждает, что экономические явления имеют цену (einen Лад,
einen Martapreis), а не внутреннюю ценность (emeu inneren Worth). см.
издание Hartenstein, т. VII, с. 270-271 и 614.
293 Работы разных лета
нравственной жизни, своеобразие и мощь которой не
всегда признавалась.
Когда индивидуальные сознания не остаются отде
ленными друг от друга, а вступают в тесные взаимоот
ношения, активно воздействуют друг на друга, из их
синтеза рождается психическая жизнь нового рода. Она
отличается от той жизни, которую ведет одинокий ин
дивид, прежде всего своей особенной интенсивностью.
Чувства, рождающиеся и развивающиеся в группах,
обладают энергией, которой не достигают чисто инди
видуальные чувства. У человека, испытывающего их,
возникает впечатление, что он находится во власти
сил, которые ему не принадлежат, управляют им, и вся
среда, в которую он погружен, представляется ему на
селенной силами подобного рода. Он чувствует себя как
бы перенесенным в мир, отличный от того, в котором
протекает его частная жизнь. Существование в нем не
только более интенсивно, оно отличается качественно.

Увлекаемый группой, индивид забывает о себе, о своих
собственных интересах, целиком отдаваясь общим це
лям. Полюс его поведения смещается и переносится
вовне его самого. В то же время возникающие таким
образом силы, именно потому, что они носят теорети
ческий характер, нелегко поддаются манипулированию,
приспособлению к строго определенным целям. Они
нуждаются в распространении ради распространения,
без пользы и без цели, проявляясь то в деструктивном и
глупом насилии, то в героическом безрассудстве. Это
деятельность в каком-то смысле чрезмерная, весьма
избыточная. По всем этим причинам она противостоит
нашему повседневному существованию как высшее про
тивостоит низшему, идеал - реальности.
Именно в моменты эмоционального возбуждения та
кого рода во все времена создавались великие идеалы,
на которых базируются цивилизации. Творческие или
новаторские периоды - это именно те, в которые под
влиянием разнообразных обстоятельств люди приходят
к более тесному сближению, когда собрания становятся
более частыми, отношения - более длительными, об
мен идеями - более активным. К таким периодам
относятся: великий христианский кризис; движение
коллективного энтузиазма, толкавшее в ХН-ХШ вв. в
Ценностные и "реальные" суждения 299
Париж любознательных европейцев и породившее схо
ластику; Реформация и Возрождение; революционная
эпоха; великие социалистические потрясения XIX в.
Действительно, в такие моменты эта более высокая
жизнь проживается с такой интенсивностью и настоль
ко необычно, что она занимает почти все место в созна
ниях, более или менее основательно вытесняя .из вих
эгоистические и повседневные заботы. Идеальное тогда
стремится слиться в одно целое с реальным; вот почему
у людей возникает впечатление, что совсем близки
времена, когда идеальное станет самой реальностью и
Царство Божие осуществится на этой земле. Но иллю
зия никогда не бывает продолжительной, потому что
сама эта экзальтация не может длиться долго: она
слишком утомительна. Как только критический мо
мент проходит, течение социальной жизни ослабевает,
интеллектуальные и эмоциональные контакты стано
вятся менее активными, индивиды вновь возвращаются
к уровню своей обыденной жизни. Тогда все, что было
сказано, сделано, продумано, прочувствовано в период
плодотворной бури, сохраняется уже лишь в форме
воспоминания, хотя и обладающего тем же несомнен
ным очарованием, что и напоминаемая реальность, но
уже не смешанного с ней. Это уже только идея, сово
купность идей. На сей раз противоположность оказыва
ется явной. Существует, с одной стороны, то, что дано в
ощущениях и восприятиях, с другой - то, что мыслит
ся в форме идеалов. Конечно, эти идеалы быстро бы
угасли, если бы они периодически не оживлялись. Вот
для чего служат праздники, публичные церемонии, как
религиозные, так и светские, всякого рода проповеди,
как в церкви, так и в школе, драматические представ
ления, художественно оформленные манифестации -
словом, все, что помогает сближать людей и совместно
участвовать в единой интеллектуальной и нравственной
жизни. Это как бы частичное и слабое возрождение
эмоционального возбуждения творческих эпох. Но все
эти средства сами по себе оказывают непродолжитель
ное воздействие. Со временем идеальное вновь приобре
тает свежесть и жизненную актуальность, оно вновь
приближается к реальному, но вскоре опять отдаляется
от него.
Зой Работы разных лет
Если же человек восприимчив к идеалам, если он не
может даже обойтись без того, чтобы представлять их
себе и следовать им, то это потому, что он - существо
социальное. Именно общество толкает или обязывает
его к тому, чтобы возвыситься таким образом над са
мим собой; оно же обеспечивает ему средства для этого.

Уже тем самым, что оно осознает себя, оно отбирает
индивида у него самого и увлекает его в высшую сферу.
Оно не может формироваться, не создавая идеала. Иде
алы же - это просто идеи, в которых изображается и
обобщается социальная жизнь в том виде, как она
существует в кульминационных пунктах своего разви
тия. Общество принижают, когда видят в нем лишь
тело, созданное для осуществления определенных жиз
ненных функций. В этом теле живет душа: это совокуп
ность коллективных идеалов. Но идеалы эти - не
абстракции, не холодные умственные представления,-
лишенные всякой действенности. Это главным образом
двигатели, так как за ними существуют реальные и
действующие 6илы. Это силы коллективные, естествен
ные, следовательно, они, хотя и являются целиком
нравственными, близки тем, которые действуют в
остальной части вселенной. Сам идеал есть сила такого
рода; следовательно, о нем может быть создана наука.
Вот как получается, что идеальное может соединяться с
реальным: оно исходит из последнего, в то же время
выходя за его пределы. Элементы, из которых оно
создано, заимствованы у реальности, но скомбинирова
ны по-новому. Новизна комбинации создает новизну
результата. Будучи предоставлен самому себе, индивид
никогда не мог бы извлечь из себя материалы, необхо
димые для подобной конструкции. Как бы он мог,
располагая только своими силами, обрести знание и
энергию, необходимые для того, чтобы возвыситься над
самим собой? Его личный опыт вполне позволяет ему
различать цели будущие и желаемые и цели, уже осу
ществленные. Но идеал - это не только нечто недоста
ющее и желаемое. Это не просто будущее, к которому
стремятся. Он своеобразен и обладает собственной ре
альностью. Он воспринимается как безличный, паря
щий над отдельными волями, которые он приводит в
движение. Если бы он был продуктом индивидуального
Ценностные и "реальные" суждения 301
разума, то откуда бы могла у него появиться эта без
личность? Может быть, из безличного характера челозечес*чэго
разума? Но это значило бы лишь отодвинуть
проблему, а не решить ее. Ведь эта безличность сама по
себе - фак7, почта не отличимый от первого и нужда
ющийся в объяса*ии. Не потому ли разумы сливаются
до такой степени, что оа? происходят из одного и того
же источника, из общего разуме"?
Таким образом, чтобы объяснить ценйктные сужде
ния, нет необходимости ни сводить их к "реальКЫм"
суждениям, отбрасывая понятие ценности, ни относить
их к неизвестно какой способности, посредством кото
рой человек вступает в отношения с трансцендентным
миром. Ценность, конечно, проистекает из связи вещей
с различными аспектами идеала, но идеал - это не
воспарение к таинственным потусторонним сферам, он
заключен в природе и происходит из нее. Ясное и
четкое мышление властно над ним так же, как и над
остальной частью физической или нравственной все
ленной. Разумеется, оно никогда не сможет исчерпать
его, так же как оно не исчерпывает никакую реаль
ность, но оно может применяться к нему в надежде
постепенно овладеть им, хотя и невозможно заранее
установить никакого предела бесконечному развитию
идеального. Эта точка зрения позволяет нам лучше
понять, как ценность вещей может не зависеть от их
природы. Коллективные идеалы могут формироваться
и осознавать сами себя только при условии, что они
фиксируются в вещах, которые можно всем увидеть,
всем понять, всем представить, например, в рисован
ных изображениях, всякого рода эмблемах, писаных
или произносимых формулах, одушевленных или не
одушевленных существах. И, несомненно, случается,
что благодаря некоторым своим свойствам эти объекты
обладают чем-то вроде привязанности к идеалу и есте
ственным образом притягивают его к себе. Именно
тогда внутренние черты вещи могут казаться (впрочем,
ошибочно) порождающей причиной ценности. Но идеал
может внедряться в любую вещь: он располагается, где
хочет. Всякого рода случайные обстоятельства опреде
ляют способ его фиксации. Тогда та или иная вещь, как
бы заурядна она ни была, оказывается выше всех. Вот

302 Работы разных лет
почему сгарый кусок ткани может окружаться ореолом
святости, а крошечный кусочек бумаги становитма
очень ценной вещью. Два существа могут быть аесьма
различными и неравными во многих отношениях; если
же они воплощают один и тот же идеал, они кажутся
как бы одинаковыми, так как символизируемый ими
идеал тогда выступает как нааёолее существенное в
них, отбрасывая на вччдюй план все те их стороны,
которыми она друг от друга отличаются. Таким обра
зом. Коллективное мышление преобразует все, чего оно
касается. Оно перемешивает сферы реальности, соеди
няет противоположности, переворачивает то, что мож
но считать естественной иерархией существ, нивелиру
ет различия, дифференцирует подобия. Словом, оно
заменяет мир, познаваемый нами с помощью органов
чувств, совершенно иным миром, который есть не что
иное, как тень, отбрасываемая создаваемыми коллек
тивным мышлением идеалами.
Как же понимать отношение ценностных суждений к
"реальным" суждениям?
Из предыдущего следует, что между ними нет разли
чий по существу. Ценностное суждение выражает связь
вещи с идеалом. Но и идеал дан нам в качестве вещи,
хотя и иным образом; он также своего рода реальность.
Выражаемая связь, стало быть, соединяет два понятия
точно так же, как в "реальном" суждении. Правда,
можно сказать, что ценностные суждения опираются на
идеалы. Но так же обстоит дело и с "реальными"
суждениями. Ведь понятия - это также порождения
духа, следовательно, идеалов. И нетрудно будет дока
зать, что это также коллективные идеалы, поскольку
они могут формулироваться только в языке и через
язык, представляющий собой вещь в высшей степени
коллективную. Элементы суждения, стало быть, одни и
те же в обоих случаях. Тем не менее это не значит, что
первое их этих суждений сводится ко второму или
наоборот. Они подобны друг другу, так как являются
результатом действия одной-единственной способности.
Не существует одного способа мыслить и судить по
Ценностные и "реальные" суждения 303
поводу реального существования и другого способа -
для-оценки ценностей. Всякое суждение необходимо
имеет основу в данных опыта; даже те суждения, что
относятся к будущему, пользуются материалом либо из
настоящего, либо из прошлого. С другой стороны, вся
кое суждение приводит в действие идеалы. Следова
тельно, существует и должна существовать только одна
способность суждения.
Тем не менее различие, отмеченное нами мимохо
дом, имеет место. Хотя всякое суждение приводит в
действие идеалы, последние относятся к различным
видам. Существуют такие идеалы, назначение которых
только выражать реальности, к которым они прилага
ются, выражать их такими, каковы они суть. Это поня
тия в собственном смысле. Существуют и другие, функ
ция которых, наоборот, состоит в том, чтобы преобра
жать реальности, к которым они относятся. Это цен
ностные идеалы. В первом случае идеал служит
символом для вещи, способствуя ее усвоению мышле
нием. Во втором, наоборот, вещь служит символом для
идеала и дает возможность представить ее себе разным
людям. Естественно, суждения различаются согласно
используемым ими идеалам. Первые ограничиваются
анализом реальности и как можно более верным ее
выражением. Вторые, наоборот, содержат высказыва
ние о новом аспекте реальности, которым она обогати
лась под действием идеала. И, несомненно, последний
аспект также реален, но в другом качестве и иначе, чем
свойства, внутренне присущие объекту. Доказательст
вом этого утверждения служит то, что одна и та же
вещь может или утратить имеющуюся у нее ценность
или приобрести иную ценность, не изменяя свою приро
ду; достаточно того, чтобы изменился идеал. Ценност
ное суждение, стало быть, добавляет нечто к данному, в
известном смысле, хотя то, что оно добавляет, взято у
данного другого рода. Таким образом, способность суж
дения функционирует по-разному в зависимости от об
стоятельств, но эти различия не нарушают фундамен
тального единства этой функции.

Позитивную социологию иногда упрекали в чем-то
вроде эмпиристского фетишизма в отношении факта и
в упорном безразличии к идеалу. Мы видим, насколько
304 Работы разных лет.
необоснован этот упрек. Основные социальные явле
ния: религия, мораль, право, экономика, эстетика,-
суть не что иное, как системы ценностей, следователь
но, это идеалы. Социология, таким образом, изначаль
но расположена в области идеала; она не приходит к
нему постепенно, в результате своих исследований, а
исходит из него. Идеал - это ее собственная сфера. Но
она рассматривает идеал лишь для того, чтобы создать
науку о нем (именно благодаря этому можно назвать ее
позитивной, если только, будучи присоединенным к
слову "наука", это прилагательное не образует плеоназ
ма). Она не стремится его конструировать; как раз
наоборот, она берет его как данность, как объект изуче
ния, и пытается его анализировать и объяснять. В
способности к идеалу она видит естественную способ
ность, причины и условия которой она ищет с целью по
возможности помочь людям отрегулировать ее функцаэонирование.
В конечном счете, задача социолога долж
на состоять в том, чтобы вернуть идеал во всех его
формах в природу, но оставив ему при атом все его
отличительные признаки. 11 если подобная попытка не
кажется ему безнадежной, то это потому, что общество
соответствует всем условиям, необходимым для объяс
нения указанных противоположных признаков. Оно
также происходит от природы, одновременно домини
руя над ней. Причина в том, что все силы вселенной не
просто завершаются в обществе, но, более того, они
синтезированы в нем таким образом, что порождают
результат, который по богатству, сложности и мощи
воздействия превосходит все, что послужило его обра
зованию. Словом, оно есть природа, но достигшая-наи
высшей точки своего развития и концентрирующая всю
свою энергию с тем, чтобы в каком-то смысле превзой
ти самое себя.
Примечания.
РАБОТЫ РАЗНЫХ ЛЕТ
Курс социаяънай науки. Вступительная лекция (Соига
de science soclale. Le(on d'ouverture)
Этой лекцией Дюркгейм открыл свой первый лекцион**адгй
курс в Бордоском университете. Курс назывался "Со
циальная солидарность" и был прочитан в 1887-1888 гг.
Впервые текст лекции был опубликован в журнале "Re
vue internationale de renseignement", 1888, XV, pp. 23-48.
Настоящий перевод осуществлен по изданию: Surkheini Е.
La science sociale et raction. Introd. et pr6s. de Filloux J.-C.
P., 1970, pp. 77-110.
Материалистическое понияание истории (1л con
ception mat6rialiste de rhistoire)
Работа представляет собой рецевзию на французское
346 Приложение
издание книги итальянского философа, пропагандиста
марксизма Антонио Лабриолы (1843-1904) "Очерки мате
риалистического понимания истории". Это единственная
работа, в которой Дюркгейм более или менее развернуто
высказывает свое отношение к социальной теории марк
сизма.
Впервые рецензия опубликована в журнале "Revue philosophique",
1897, XLIV, pp. 645-651. Перевод осуще
ствлен по изданию-: Durkheim Е. La science sociale et
raction. P., 1970, pp. 244-254.

Представления индивидуальные и представления
коллективные (Reprisentations iniavidueUes et reprisentations
collectives)
Впервые статья опубликована в журнале "Revue de
M6taphysique et de Morale", t. VI, mai 1898.
Перевод осуществлен по изданию: Durkheim Е. Socioloeie
et philosophie. P., 1924, pp. 1-48.
К с. 209. Хаксли (Гексли), Томас (1825-1895) -
английский биолог и антрополог, один из создателей аволюционвой
теории, пропагандист идей Ч. Дарвина.
Модели, Генри (1835-1918) - английский психиатр,
психолог и философ, последователь Ч. Дарвина, осново
положник эволюционного направления в психиатрии.
К с. 213, сн. Ссылка ошибочна. На указанных автором
страницах У. Джеймс не рассматривает взгляды Модели,
а рассматривает их на с. 656 и след. На это обратил
внимание английский переводчик и комментатор Дюркгейма
Д. Покок. См.: Durkheim Е. Sociology and philo
sophy. Transl. by Pocock D. F. With an introd. by Peristiany
J. G. L., 1965, p. 6 n.
IC с. 216. В оригинале сказано "физической жизни",
что, конечно, является опечаткой или редакторской ошиб
кой.
К с. 218. Как заметил Д. Покок, данная ссылка оши
бочна; в книге Джеймса, на которую ссылается автор,
вообще нет с. 690. Проблемы ассоциации и памяти
Джеймс в действительности рассматривает в главах XIV и
XVI. Durkheim Е. Sociology and philosophy, р. I I n.
К с. 220. В оригинале: "два цвета одного и того же
оттенка", что, очевидно, является опечаткой или редак
торской ошибкой.
Прияечания 347
К с. 230. В оригинале: "психологическим", но, судя по
смыслу высказывания автора, здесь должно быть слово
"физиологическим" .
К с. 232. Имеется в виду книга Дюркгейма "Метод
социологии". см. настоящее издание.
К с. 243. Автор имеет в виду психологический редукционизм
в социологии, представленный прежде всего Габриэлем
Тардом, и расово-антропологический редукционизм
"антропосоциологов" Отто Аммана и Жоржа Ваше
де Ляпужа.
ПеВагогика и социология tPidagogie et sociologie)
Работа представляет собой вступительную лекцию
курса, прочитанного Дюркгеймом в 1902 г. в Сорбонне
после его назначения руководителем кафедры. Курс в
целом назывался "Физиология права и нравов". Бго пер
вая часть (1902-1903 гг.), которая открывалась данной
лекцией, носила название "Мораль общества", вторая
(1903-1904 гг.) была посвящена рассмотрению "морали
частных групп общества" (семьи, профессиональных
групп и т. д.).
Впервые текст лекции был опубликован в журнале
"Revue de M6taphysique et de Morale", janvier 1903, XI,
pp. 37-54. Перевод осуществлен по изданию: Durkheim Е.
Education et sociologie. P., 1922, pp. 104-133.
К с. 244. Бюиссон, Фердинан (1841-1932) - педагог,
политический и государственный деятель, лауреат Нобе
левской премии мира 1927 г. Был одним из руководите
лей и реформаторов системы образования во Франции,
отстаивал необходимость светского характера школы и
обязательного профессионального образования. С 1896 г.

-розглавлял кафедру науки о воспитании в Сорбонне, где в
1902 г. его сменил Дюркгейм.
К с. 245. Речь идет о Бордоском университете.
Социология и социальные науки (Sociologie et scien
ces sociales)
Впервые статья опубликована в сборнике "De 1а шйЬоde
dons les sciences". Р., 1909, pp. 259-285. Настоящий
перевод осуществлен по этому изданию. Ранее статья пе
реводилась П. С. Юшкевичем (Метод в науках. СПб.,
1911).
348 Приложение
Ценностные и "реальные" суждения (Jugements Де
valeur et jugements de r6alit6)
Работа представляет собой доклад, сделанный на Меж
дународном Философском конгрессе в Болонье, на пле
нарном заседании 6 апреля 1911 г. и опубликованный в
специальном номере журнала "Revue de M6taphy8ique et
de Morale" 3 июля 1911 г.
Перевод осуществлен по изданию: Durkheirn Е. Sociologie
et philosophic. Р., 1924, рр. 117-142. Ранее он был
опубликован в журнале "Социологические исследования",
1991, № 2.
Термином "реальные суждения" переведено выраже
ние Дюркгейма "jugements de r6alit6", соотносящееся с
выражением "ценностные суждения" ("jugements de valeur").
Из возможных вариантов перевода этого выражения
("суждения о реальности", "реалистические", "фактуальные"
суждения и т. п.) переводчик решил остановиться на
термине "реальные", заключив его в кавычки, которых
нет в оригинале. Именно этот термин ближе всего к автор
скому и наиболее точно выражает мысль Дюркгейма.

Закладка в соц.сетях