Жанр: Электронное издание
6. ПРЕДЕЛЫ РОСТА
Мировой порядок рушится
В XX веке крайне редко можно было представить
картину процессов социального развития вне зависимости
от международных воздействий, влияний и прямого
нажима. Десятилетия войн, экономического кризиса и
торжества силы наложили свой отпечаток на все нации.
И для большей части мира даже после 1945 г. ничего не
изменилось. Внутреннее развитие ряда стран, прежде
всего в Центральной и Восточной Европе, Восточной и
Юго-Восточной Азии, оказалось грубо прервано вмешательством
империалистической державы. В более недавнее
время примерно то же самое выпало на долю некоторых
центральноамериканских стран. Многие другие обл
асти в Африке и Азии, избавившись от колониальной
власти, обрели собственную государственность, и им тут
же пришлось иметь дело одновременно с изменением
своего внешнего статуса и проблемами внутреннего развития.
Кроме того, холодная война не прошла даром для
всех ее участников. Она провела границы как между
противостоящими блоками, так и внутри них. Однако,
несмотря ни на что, можно утверждать, что социальное,
экономическое и политическое развитие внутри стран
ОЭСР четверть века протекало относительно свободно от
внешних влияний. Им к тому же помогал стабильный
миропорядок. Когда в 1970-е гг. этот порядок дал трещину,
последствия не замедлили сказаться повсеместно, и
еще до окончания холодной войны послевоенная эпоха
была позади.
Система организованных международных отношений
была органической составляющей тридцати славных лет.
Само ее возникновение поразительно. Учитывая разочаров
ание, вызванное Лигой наций, прежде всего в Соединенных
Штатах, и тот факт, что интересы союзников в
1944-1945 гг. были явно сосредоточены на военных зад
ачах, в высшей степени примечательно, что политики и
эксперты-плановики нашли время сознательно разработ
ать концепцию международных институтов и в наиболее
важных пунктах претворить ее в жизнь. Конечно, следу159
ет констатировать, что универсальные замыслы, воплощ
аемые этими институтами, на практике не пошли дальше
самой Организации Объединенных Наций. Знаменит
ая "длинная телеграмма", отправленная Джорджем
Кеннаном из Москвы, подтвердила отсутствие у Сталина
готовности связать себя нормами международного сотрудничеств
а. Это свидетельствует прежде всего о том,
что великие державы всегда стремятся использовать
международную систему как инструмент для защиты
своих особых интересов. По таким же причинам даже
тем, кто еще продолжал отстаивать идею мирового порядк
а, оказалось трудно объединиться в международную
торговую организацию. Но это отчасти был лишь вопрос
формы. На деле же были созданы кооперативные системы,
занимающиеся вопросами валюты, торговли, развития,
которые достаточно хорошо функционировали два
с половиной десятка лет. Учитывая огромное экономическое
превосходство государств - членов Международного
валютного фонда (МВФ), Генерального соглашения
о тарифах и торговле (ГАТТ) и Всемирного банка,
можно даже сказать, что стабильные финансы, свободн
ая торговля и продуманная помощь развивающимся
странам пошли на пользу тем, кто не входил в перечисленные
организации.
В рамках относительно стабильной международной
системы значительного расцвета достигло и региональное
сотрудничество. Развивалось оно в муках, требовало нем
алых затрат и в некоторых случаях, как, например,
Картахенский договор андских государств или Ассоциация
государств Юго-Восточной Азии (АСЕАН), осталось
в зачаточном состоянии. С другой стороны, история Европейского
сообщества отмечена немаловажными достижениями,
хотя и строившимися на обломках Европейского
оборонительного сообщества и пустых гильзах нескольких
более ранних попыток интеграции. В сфере
торговли, ядерных исследований, помощи развивающимся
странам, в различных аспектах социальной политики
(к которым можно отнести и общую аграрную политику)
Европейское сообщество еще до проекта 1992 г. являло
собой долгосрочный пример совместного осуществления
сначала шестью, затем девятью, десятью и двенадцатью
нациями своего суверенитета. Начало ЕС положило в
1952 г. Европейское объединение угля и стали. В 1958 г.
к нему добавились Европейское экономическое сообщест160
во и Европейское сообщество по атомной энергии. В
1967 г. все три слились воедино, а через два года оказались
на распутье. Первый крупный проект общего рынка
подошел к завершению, по крайней мере формально.
Следующий проект, вокруг которого объединилось сообщество
(на Гаагской конференции в декабре 1967 г.),
предусматривал его расширение за счет вступления Великобрит
ании и других стран. Достигнуто было и это,
однако вопрос о содержательном развитии сотрудничеств
а остался открытым. Его должен был углубить третий
проект - создания в течение десятилетия общей экономики
и валюты. Сейчас, когда ЕС вновь наметило себе
эту цель, не повредит вспомнить первую попытку такого
рода. После основательной подготовки весной 1971 г.
были приняты далеко идущие решения, но просуществов
али они не больше пары недель. Трещина, с которой нач
ался распад мировой системы, в первую очередь спутал
а календарь истории Европейского сообщества, хотя эта
жертва была отнюдь не единственной.
Ключевая дата - 15 августа 1971 г. В тот день президент
Никсон и его казначей Коннелли в одностороннем
порядке порвали с валютной и торговой системой
послевоенной эпохи1. Они приостановили конвертацию
доллара в золото, подняли ввозные пошлины и обоснов
али принятые меры тем, что США имеют право пост
авить собственные интересы выше ответственности за
остальных. Сильнейшая в мире - и потому служившая
гарантом международной системы - держава заявила,
что не считает себя чем-то отличающейся от всех прочих.
У этих деклараций была своя предыстория, так
что они не застигли совсем врасплох непосредственно
заинтересованные стороны; вдобавок история на этом не
кончилась, поэтому по крайней мере некоторые грубей-
шие нарушения всех установленных норм в ходе переговоров
удалось устранить. Но Бреттонвудская система
до сих пор не оправилась от того, что доллар как стабильный
всеобщий эквивалент заменили плавающими
курсами валют, и торговая система ГАТТ с 1971 г. находится
под давлением.
Воспоминание об этой истории служит мне не для обвинений.
Их и так хватало в напряженные месяцы после
15 августа 1971 г., начиная с первых разъяснений на
чрезвычайном заседании ГАТТ в конце августа и вплоть
до Смитсоновского соглашения в Вашингтоне в декабре.
161
Заинтересованные стороны спорили до хрипоты, но
умнее не стали. Решающий момент здесь тот, что ломка
международного порядка, ставшего явно иллюзорным,
оставила страны всего мира беззащитными перед ветрами
прямого применения силы. Эти ветра иногда, казалось,
стихали, но вскоре вновь усиливались, порой превращаясь
в ураганы. Война на йом-кипур в октябре 1971 г. и
вызванный ею первый нефтяной кризис - лишь один
тому пример. Инфляция в мире ОЭСР не поддается
столь точной датировке, но в итоге она оказала на ост
альной мир не менее разительное воздействие, чем два
резких повышения цен на нефть. Последние, в свою очередь,
находятся в прямой связи с теми безответственными
кредитами третьему миру, которые стали непосредственной
причиной проблемы долгов в 1980-е гг. В 1971 г.
кое-кто еще видел в отпуске обменного курса рыночный
рецепт, считая, что в конце концов валюты будут олицетворять
реальную силу стоящих за ними экономик.
Двадцать лет спустя лишь немногие все еще готовы защищ
ать этот тезис. Плавающие курсы, наоборот, способствов
али расхождению стоимости денег и реального экономического
роста; это один из факторов, сделавших
возможным появление "капитализма казино" в 1980-е гг.
1980-е гг. вообще во многих отношениях обострили
описанный здесь процесс. Соединенные Штаты при президенте
Рейгане занимали все более негативную позицию
в отношении любых международных организаций и согл
ашений. Америка вышла из ЮНЕСКО, резко прервал
а переговоры на международной конференции по морскому
праву, игнорировала решения международного
суда, понизила уровень своего представительства во многих
международных организациях, угрожала выйти из
ГАТТ, если последнее не будет больше считаться с америк
анскими интересами, держала Всемирный банк на коротком
поводке и показала всему миру, сколь мало она
ценит институты, которые сама же создавала после
войны. В каждом отдельном случае для подобной позиции
американцев, возможно, имелись веские причины,
но мир судит в первую очередь по результату. А он заключ
ается в возврате от Канта к Гоббсу: сила, а не право
определяет происходящее между нациями. Каждый пыт
ается реализовать свои интересы собственными силами,
пусть даже за счет другого. На этом фоне попытка президент
а Буша после войны в Персидском заливе в
1991 г. создать новый мировой порядок с самого начала
имела мало шансов на успех.
Правда, до самой середины 1980-х гг. еще существов
ал некий элемент стабильности - та самая холодная
война, которая стояла у истоков фактического мирового
устройства послевоенной эпохи. В своем Заключительном
акте Совещание по безопасности и сотрудничеству в
Европе (СБСЕ) в Хельсинки в 1976 г. как бы институцион
ализировало принципы холодной войны, тем самым
обезвредив их. Послевоенные границы получили всеобщее
признание; частью этого соглашения стал раздел
Германии и Европы; две надолго установившиеся системы
приступили к нормализации своих отношений под
знаком уважения сфер интересов друг друга.
При этом, как мы теперь знаем, не был принят в расчет
Михаил Горбачев или, скорее, народ в странах тогда
еще коммунистического мира. После прихода к власти в
марте 1985 г. генерального секретаря Горбачева Хельсинкское
соглашение затрещало по всем швам, а в судьбоносном
1989 г. стало рассыпаться с головокружительной
скоростью. Зашатались и рухнули важнейшие элементы
казавшейся до тех пор такой стабильной мировой
системы, в том числе раздел Германии, Совет экономической
взаимопомощи, Варшавский договор. После того
как США в 1970-е-1980-е гг. отказались от миропорядк
а, где им принадлежала главенствующая роль, и тем
самым покончили с Pax Americana послевоенной эпохи,
Советский Союз вышиб последние подпорки, поддержив
авшие привычную в то время картину мира, и в конечном
счете сам стал жертвой процесса распада.
Пока еще слишком рано делать далеко идущие выводы
из случившегося. К тому же настоящий очерк посвящен
в первую очередь вовсе не международным отношениям.
Мировой порядок попадает в поле нашего зрения
постольку, поскольку он определяет внутреннее развитие,
главным образом - развитых стран. Тут возможны
два заключения, которые могут звучать как радостно,
так и тревожно - смотря на чей вкус.
Первое: мы прошли по дороге от Канта к Гоббсу
дальше, чем можно было предвидеть в начале 1980-х гг.,
и живем в неустроенном мире, где доминирующую роль
играют соотношения сил. При этом, поскольку представляется,
что вопрос о преобладании сверхдержав - США
и России - может быть разрешен лишь в крайнем слу163
чае - ядерной войны, жизненные шансы людей могут
определяться различными более мелкими силами. В Европе
немало беспокойства вызывают распавшиеся центр
альноевропейские государства. Свой отпечаток на процессы
развития во многих частях света, в том числе и в
бывшем Советском Союзе, накладывает резкая активизация
ислама как религии, возвращающей к фундаментальным,
зачастую - досовременным ценностям. Три экономических
силовых центра - Америка, Европа и Япония
- борются за рынки, не особенно беспокоясь о соблюдении
правил.
Все это достаточно тревожно, да к тому же это только
начало гораздо более долгой и сложной истории, но
добавить тут нечего. Потребность во всемирных нормах
редко бывала очевиднее, чем сейчас. В экономике с появлением
крупных транснациональных предприятий и
сопровождающих их финансовых рынков возникла новая
производительная сила, многим приносящая благосостояние,
но нуждающаяся в правилах игры, которые соответствов
али бы радиусу действия новых экономических
рынков. Война торговых гигантов - наихудшая из возможных
реакций на распад старого порядка. В военном
плане дестабилизация блоков означает, что инструмент
контроля над распространением ядерного оружия и технологий
затупился. Следует опасаться, что сегодня вероятность
"ограниченных" атомных войн выше, чем когдалибо
прежде. Вдобавок проблемы окружающей среды
приобрели новую остроту. Может быть, мы уже стоим на
грани того, чтобы сделать необитаемой планету, на которой
живем. Помочь здесь могут лишь действия во всемирном
масштабе. И наконец, мы должны как следует
осознать, что страны третьего мира все глубже и глубже
погружаются в пучину нищеты, болезней, войн и тирании.
Итак, для всемирного сотрудничества хватает вполне
очевидных задач. Но мы забежали вперед. К этой теме
мы вернемся в конце книги, когда снова пойдет речь о
мировом гражданском обществе. Здесь же я хотел главным
образом подготовить почву для понимания процессов
внутреннего развития в 1970-е гг. В середине семидесятых
мир Раймона Арона умер. Начали рассыпаться
сравнительно надежные международные условия продолжительного
роста. Pax Americana был отвергнут собственным
родоначальником, и это положило начало про164
цессу, который в конце 1980-х гг. привел к своего рода
всемирной аномии. Мир, лишенный многосторонних
норм и правил, не мог не повлиять на жизненные шансы.
Этот мир в первую очередь мало стимулирует развитие
человеческих прав. Апартеид в Южной Африке многим
не нравился, но не существовало международных инструментов,
которые помогли бы что-то изменить; мужественному
президенту пришлось осуществлять перемены
внутриполитическими средствами. И действие корзины
по правам человека Хельсинкского совещания оказалось
очень ограниченным, хотя "хельсинкские группы" в некоторых
странах получили возможность апеллировать к
ней. Строго говоря, сейчас нет такого международного
права (и лишь немногие начатки его мы наблюдаем в Европейском
сообществе, в Европейской конвенции по прав
ам человека), которое обещало бы в будущем международные
гарантии прав.
Разрушение послевоенного порядка затронуло и ту
сторону жизненных шансов, что связана с обеспечением.
В международных отношениях речь всегда шла в первую
очередь об экономическом обеспечении. Бреттон Вудс и
Гавана, то есть МВФ, Всемирный банк и ГАТТ внесли
свою лепту в экономическое чудо послевоенной эпохи.
Поэтому следствием ослабления международных экономических
и валютных организаций стало снижение шансов
роста. В конечном счете унилатерализм, провозглашенный
Соединенными Штатами 15 августа 1971 г., не
сослужил хорошей службы ни им самим, ни кому-либо
еще. Скорее, он положил начало десятилетию кризиса.
Дебаты об экономическом росте
1970-е гг. славились преувеличениями. Особенно в
ходу тогда была черная краска. Ни разу еще после появления
"Восстания масс" и "Заката Европы" в 1920-х -
начале 1930-х гг. не писалось столько книг с заглавиями
типа: "Что не так с нашим миром?", "Пути выхода из
ловушки благосостояния", "Шок будущего", "Закат современного
мира", "Подъем и упадок наций", "Неуютн
ая современность", "Общество без роста", "Доживем
ли мы до будущего?"2.
Определенные слова встречаются в этих книгах так
часто, что теперь, когда можно, так сказать, уложить
1970-е гг. на кушетку и осмотреть их с некоторого расстояния,
хочется немножко заняться социальным психо-
анализом. Важнейшим модным словечком той эпохи
было слово "предел". "Идея предела, - говорит немецкий
автор книги, озаглавленной "Пределы будущего", -
вошла в круг идей, определяющих историю". Другой
автор, тоже немец, усматривает пафос европейской истории
со времен Ренессанса в демонстрации человеческой
способности преодолевать пределы, но сегодня, добавляет
он, "человечество подходит к пределам, о которых не
знало или не хотело знать по меньшей мере два последних
столетия"3. Как мне представляется, Деннис Мидоуз
и другие авторы первого доклада Римского клуба, озагл
авленного "Пределы роста", лучше всех уловили настроения
1970-х гг. и ярче всех отразили их.
Когда итальянский предприниматель и гуманист Аурелио
Печчеи в 1968 г. начал собирать в Риме группу видных
деловых людей, ученых и политиков, он имел намерение
найти общий знаменатель в массе как будто бы не
связанных между собой явлений, проступавших под оболочкой
внешних событий. Сам Печчеи (в докладе
1976 г., т.е. тоже с некоторой дистанции) перечисляет
целый список таких явлений - рост населения и соци-
альная несправедливость, безработица и энергетический
кризис, валютный кризис и протекционизм, неграмотность
и разобщенность, терроризм и коррупция и т.д. и
т.п., - подводя затем следующий итог: "Вот эту обескур
аживающую, нерасчленимую на вид массу трудностей
Римский клуб называет своей проблематикой". Заключение
по этой проблематике, точнее - мрачный диагноз
Римского клуба, звучит если и не убедительно, то просто
и внушительно: "Если современные тенденции роста мирового
народонаселения, индустриализации, загрязнения
окружающей среды, производства продуктов питания и
эксплуатации ресурсов останутся без изменений, где-то в
следующие сто лет рост на этой планете достигнет своего
предела"4.
Доклад Мидоуза впервые вышел в 1972 г. Называя
его неубедительным, не стоит умалять значения поднятых
в нем вопросов. Сам Римский клуб вскоре обнаружил,
что глобальные цифры, которыми он оперировал, в
действительности не подходят ни к одному конкретному
случаю; поэтому во втором докладе, составленном Мих
айло Месаровичем и Эдуардом Пестелем, данные были
дезагрегированы. Тем не менее, обе исследовательские
группы недооценили мировые мощности по производству
продуктов питания. К тому же у них нигде нет ни намек
а на возможность голода посреди изобилия, т.е. на проблемы
прав. (Римский клуб разделял "количественную
манию" тех, кому собрался возражать.) Два десятилетия
спустя мы лучше можем оценить имеющиеся у нас ресурсы.
На первый план вышли сберегающие технологии,
новые методы, альтернативные источники энергии. Проблем
а окружающей среды везде стоит на повестке дня,
отчасти, конечно, потому, что именно Римский клуб прид
ал ей гласность. Правда, рост народонаселения беспрепятственно
продолжается, несмотря на то что в Африке
и кое-где в других местах появились новые виды смертности,
от которых волосы встают дыбом и возникают совершенно
непредвиденные вопросы относительно будущего.
Слабость доклада Римского клуба заключена в самой
идее предела. Экстраполяция - не слишком надежный
способ заглянуть в отдаленное будущее, а предположение,
будто ухудшение положения может происходить не
только линейно, но и по экспоненте, пугая простые
души, мало способствует решению проблем. Тот, кто в
своем анализе отводит центральное место пределам, мыслит
"одноколейно". По одной колее можно ехать только
вперед либо резко тормозить и давать задний ход. И
многие действительно придерживаются такого образа
мыслей. Рекомендация продолжать как раньше, какие
бы препятствия ни встречались на пути, или требование
поворота на все 180 градусов - два наиболее вероятных
типа реакции в каждой конкретной ситуации, даже при
столкновении с самыми неожиданными проблемами.
Именно так обстояло дело в 1970-е, а в известной мере и
в 1980-е гг. Одни насвистывали в темноте старые песенки
роста, другие требовали никогда не повторять того,
что было сделано в 1950-е и 1960-е гг. Ни те, ни другие
не могли дать полезного совета. В действительности история
движется иначе - в сторону и вперед, подобно
шахматному коню, либо меняя приоритеты, либо находя
новые наступательные методы, перед которыми вчерашние
границы теряют значение, как линия Мажино в
эпоху воздушных войн.
Это не значит, что нам достаточно спокойно подожд
ать, пока дела не наладятся сами собой (хотя я разде167
ляю сомнения по поводу человеческих возможностей
планирования и рыночные предпочтения, отличающие
современную либеральную мысль). Это не значит также,
что в 1970-е гг. не произошло никаких решающих перемен.
Напротив, опыт 1970-х гг. знаменует собой поворотный
пункт в современном социальном развитии. Пока
еще слишком рано, чтобы с уверенностью судить, насколько
этот поворот был важен. Возможно - не менее
важен, чем переход от либерального к социал-демократическому
веку за сто лет до этого. Впрочем, современники
всегда склонны придавать эпохальное значение даже
самым эфемерным событиям; мысль, что они живут в
знаменательную эпоху, таит в себе неотразимое очарование
для интеллектуалов. В 1789 г. (примерно) был драм
атически провозглашен принцип гражданских прав;
1889-й год (примерно) - год публикации "Фабианских
очерков" и создания профсоюзов неквалифицированных
рабочих в Великобритании - положил начало организов
анной классовой борьбе, которая повлекла за собой собственную
институционализацию и, много позже, образов
ание класса большинства; 1989-й год (примерно) революциями
в коммунистическом мире еще раз напомнил об
основных ценностях открытого общества, однако эти революции
не могли затушевать иных перемен мирового
масштаба, для которых пока нет названия.
Экономический рост имеет самое прямое отношение к
этим переменам. Предсказания Римского клуба относительно
пределов роста многим показались неоправданно
пессимистическими. Однако год спустя нефтяной кризис
вызвал к жизни памятные картины. Острая нехватка
бензина заставила опустеть автострады; во многих домах
было введено нормирование электроэнергии; целые отр
асли промышленности оказались под угрозой. Конечно,
все это осталось в прошлом и к тому же отчасти носило
скорее символический характер, но то были символы
возможных неожиданностей. В 1970-е гг. большинство
стран пережили минимум год "негативного роста";
всюду в мире ОЭСР средние показатели роста опустились
ниже, чем в предыдущие десятилетия5; основной
темой политики стал вопрос, как справиться с новой ситу
ацией. Ремесло политика стало трудным делом. Многие
проиграли на выборах. Даже экономисты поначалу
были в растерянности. Некоторые из них в ходе дебатов
выдвинули теории, о которых стоит вспомнить, главным
образом потому, что они стали фоном для воцарившихся
в 1980-е - 1990-е гг. настроений. Эти теории призваны
были объяснить новые проблемы роста и помочь найти
пути разрешения дилеммы, которая стала очевидной.
Наипростейшая из них - это, собственно, вообще не
теория, а апелляция к так называемым "долгим циклам"
как к своего рода закону природы. Уолт Ростоу, настоятельно
ссылаясь на открывшего эти циклы русского экономист
а Кондратьева, насчитал за последние 200 лет ряд
"периодов понижательной тенденции": 1790-1815,
1848-1873, 1896-1920 и 1936-1951 гг. В отношении
той или иной страны такая датировка может удивить, но,
так или иначе, тезис Ростоу гласил, что нет ничего удивительного,
если следующий подобный период начался в
1972 г. Он пройдет своим чередом и через 25 лет закончится
новым взлетом. К 2000 г. "высокие и стабильные
показатели роста будут идти рука об руку со стабильными
ценами"6.
Другие, однако, не довольствовались констатацией
столь необъяснимых закономерностей. Альберт Хиршм
анн с характерными для него иронией и скепсисом говорил
о циклах "разочарования", которые представляют
собой реакцию человека на обезличенные противоречия и
которых трудно избежать, хотя и надо стараться, чтобы
они не лишили окончательно разумное действие всякого
стимула7. Манкур Олсон пошел еще дальше. Дабы объяснить
наиболее значительный экономический феномен
1970-х гг. - стагфляцию, - он призвал на помощь свою
"логику коллективного действия", которую считает непреложной.
Чем дольше общества и экономики в состоянии
развиваться, не подвергаясь воздействию внутренних
и внешних потрясений, тем вероятнее, что они окостенеют
и не будут способны ни к адаптации, ни к инновации.
Картели групп особых интересов подавляют предприним
ательскую инициативу, и вся система оказывается на
мели. Как же снять ее оттуда? Умозаключения Олсона
вызвали множество критических замечаний, хотя, если
рассматривать их на фоне его анализа, они могут показ
аться правдоподобными. Он цитирует Джефферсона:
"Дерево прогресса время от времени должно орошаться
кровью патриотов". Только войны и революции способны
прервать стагнацию экономики и предотвратить упадок
наций8.
Суть дебатов по поводу экономического роста в
1970-е гг. была несколько менее драматична, но, тем не
менее, заслуживает внимания. Она отличалась двумя
главными признаками. Во-первых, обескураживающе неясн
а была сама постановка вопроса: одни сомневались в
том, достижим ли вообще дальнейший экономический
рост, другие - в том, следует ли желать его достижения.
Второй признак заключался в странном стремлении
предлагать неэкономические способы решения экономических
вопросов. Неясность в постановке основной проблемы
особенно отчетливо видна в полемике между Эдом
Мишаном и Вильфредом Беккерманом. Мишан опубликов
ал свою книгу "Цена экономического роста" уже в
1967 г. и впоследствии дополнил ее "Дебатами об экономическом
росте". Беккерман возразил ему в 1974 г. в
своей работе "В защиту экономического роста". Мишан
никогда не был высокого мнения о росте и вообще о современном
мире. "Личный автомобиль наверняка одно из
величайших, если не самое величайшее несчастье, когдалибо
выпадавшее на долю человечества"9. Столь романтические
воззрения проливают достаточно яркий свет на
постоянные ожесточенные нападки автора на "людей
роста". Беккерман, напротив, занимает умеренную, соци-
ал-демократическую позицию: цена отсутствия роста
выше, чем цена роста; многое еще нужно сделать, чтобы
повысить всеобщее благосостояние; и, конечно, "повышение
совокупного дохода - необходимая предпосылка повышения
дохода распределенного".
Это тем более интересно, что сам же Беккерман говорит:
"У наиболее богатых стран мира на деле сейчас
больше, чем когда-либо прежде, поводов испытывать неуверенность
относительно того, желателен ли быстрый
экономический рост". Поэтому он ничего не имеет против
поисков таких показателей благосостояния, которые
включали бы иные факторы помимо валового общественного
продукта и реального дохода. Фактически одним из
серьезных последствий дебатов 1970-х гг. стало изменение
языка общественного дискурса. Сама ОЭСР, бывшая
прежде академией философии роста, стала поощрять
применение социальных индикаторов наряду с традиционными
экономическими мерками. Политики и даже правительств
а заговорили о "пропорциональном" или "качественном"
росте, дабы продемонстрировать убеждение,
что отныне недостаточно продолжать двигаться по наезженной
колее 1950-х - 1960-х гг.
Разумеется, не все последовали примеру тех экономистов,
которые сделали еще один шаг вперед и потребов
али кардинально изменить господствующие представления
о ценностях. Тибор Сцитовски ("Радостная экономик
а"), проводя различие между очарованием нового и
комфортом привычного, принижал значение материального
уровня жизни. Фред Хирш ("Социальные пределы
роста") требовал "новой социальной этики", которая отвлекл
а бы алчущий взгляд человека от обеспечения, все
равно недостижимого для него, поскольку начиная с определенного
момента рост уничтожает собственные цели.
Фриц Шумахер ("Человеческий масштаб") возлагал надежду
на то, что в рамках экономической деятельности
более скромного порядка появятся "новые лояльности",
как когда-то гигантомания эпохи роста породила свои. В
этих и других предложениях новых ценностей трудно
распознать идиосинкратические элементы. По-видимому,
прежде всего мы должны констатировать, что, по мнению
данных представителей общественной науки, как
правило, отличающейся суровой рациональностью, кризис
1970-х гг. требовал чего-то иного, нежели обычные
рецепты экономической политики.
В конце 1980-х гг. многим из доживших до этого времени
наверняка пришлись бы не слишком по вкусу напомин
ания об их работах 1970-х гг. Конъюнктура торговцев
пессимизмом оказалась недолговечной, и это хорошо;
однако кое-какие полезные сомнения остались. Вот об
этом следует помнить после десятилетия "капитализма
казино" в 1980-х гг. Когда туман кризисов семидесятых
рассеялся, обеспечение предстало в новой перспективе.
Рост больше не казался средством решения всех вопросов
- он одновременно сам стал представлять проблему
и уже не воспринимался как нечто само собой разумеющееся.
Пускай всегда найдется какой-нибудь Институт
Хадсона, обещающий рай (обеспечения) на земле, тем не
менее, официальные и неофициальные экономисты стали
осторожнее с прогнозами. Рост, как теперь известно,
всегда таит в себе риск. Еще и поэтому мировая экономик
а приобретает все большее значение для всех заинтересов
анных сторон.
Циклы Кондратьева, конечно, не могут служить полезным
инструментом для политики; в этом никогда и не
было исторической необходимости. Но все же в 1970-е гг.
распространилось мнение, будто успехи прошлого в ответе
за проблемы настоящего. Социальные гражданские
права, если посмотреть на них под другим углом, предст
ают в виде побочных расходов на заработную плату (и
налогов), вредящих международной конкурентоспособности.
Десятилетиями величина, казалось, гарантировала
эффективность; теперь стала видна цена новых инвестиций
и недостаточной гибкости. Выяснилось, что существующие
элементы корпоративизма, порожденные демокр
атической классовой борьбой, затрудняют процессы
адаптации и тем самым в равной мере наносят ущерб и
росту, и шансам занятости.
Правительства и граждане оказались перед необходимостью
принимать решения. Кое-кто просто пошел "в
низы" и примкнул к зеленым. Но такую роскошь могли
себе позволить немногие, и потому продолжалось это недолго.
Другие пытались возродить дух экономического
роста в его самой грубой количественной форме. Они хотели
быстро разбогатеть. Теория и практика экономической
политики сосредоточились на обеспечении, т.е. на
снижении налогов в пользу предпринимателей, стимулиров
ании трудящихся и финансировании новых технологий.
Легко можно увидеть, как политика восьмидесятых
годов родилась из трудностей семидесятых, о чем ниже
будет сказано подробнее, и тогда станет ясно, что деструктивный
аспект этого изменения преобладает над
конструктивным. Чтобы сделать перемены возможными,
пришлось демонтировать многие социал-демократические
институты, но общество, поднимающееся из их пепла,
пока видно лишь в самых общих очертаниях и, возможно,
не будет долговечным.
Новая неясность
Непросто описать долгосрочные результаты реформ,
которые я с несколько обманчивой точностью привязал к
одной конкретной дате - 1968-му году. Некоторые из
этих реформ остались пустыми словами, хотя изменение
лексики мостило дорогу к смене ценностей. Кое-какие
меры, предпринятые с реформаторскими намерениями,
лишь добавили несколько последних завитушек на фасад
здания социального государства. В отдельных случаях
предполагаемые улучшения оказались каплей, переполнившей
чашу; так, например, было в Германии, когда
там ввели выплату по больничному листу с первых дней
болезни; таким образом сама по себе вполне разумная
система дала простор для злоупотреблений и в итоге
стала чересчур затратной. Однако, если оценивать реформы
с количественной точки зрения, в глаза бросается
прежде всего один факт - огромный прирост в этот период
числа государственных служащих. Революция
1968 года (если ее так можно назвать) была революцией
государственной службы.
Это сыграло роль во многих отношениях, но в первую
очередь обусловило отдаленные последствия реформ
1960-х - начала 1970-х гг. В 1984 г. 4,6 млн граждан
тогдашней Федеративной Республики Германии прямо
или косвенно были заняты на государственной службе;
еще 300 тыс. человек состояли в аналогичных ей трудовых
отношениях, и 1,2 млн человек получали пенсию
как бывшие госслужащие. Прибавьте сюда членов их
семей, и получите минимум 15 млн человек в стране с
населением менее 60 млн. С середины 1970-х гг. это
число существенно не менялось, но за предыдущее десятилетие,
с 1965 по 1975 г., возросло более чем на 35%.
Сверх того, большую часть прироста обеспечили так назыв
аемые высшие должностные лица с особыми правами
и льготами - число высокопоставленных чиновников за
указанный период удвоилось.
Ситуация в Германии - в известной мере исключение.
(Правда, шведский институт изучения общественного
мнения СИФО перед выборами в риксдаг 1985 г. подсчит
ал, что 54% всех шведских избирателей получают
свой доход от государства: 28% как госслужащие, а 26%
как получатели трансфертного дохода.) В Германии и
учителя, и железнодорожники, и почтальоны, и авиадиспетчеры
либо состоят на государственной службе, либо
занимают положение, строго аналогичное положению
госслужащего. Однако, если в Великобритании и других
странах учесть всех, кто работает на региональную или
местную власть, в службе здравоохранения, в школах и
других местах, труд в которых практически не ограничен
определенным сроком, связан с индексируемым de facto
доходом и определенными льготами в случае болезни и
старости, то цифры будут не так уж сильно различаться.
Только в Соединенных Штатах картина получается одно173
значно иная; но в остальном мире ОЭСР в середине
1970-х гг. около четверти всего населения имело профессии
с характеристиками государственной службы, и многие
из этих профессий получили подобный статус в
предыдущее десятилетие.
Причины данного процесса очевидны. По желанию,
их можно изложить в более или менее циничной манере.
Часть энергии реформ конца 1960-х гг. исходила от тех,
кто стал продуктом быстро расширявшейся системы высшего
образования, т.е. от выпускников высшей школы.
Им нужна была работа, и они упорно настаивали на реформиров
ании обществ, в которых, по их мнению, властвов
али частные экономические интересы. Для них "госуд
арственный" означало "такой, к какому следует стремиться".
Следовательно, им нужно было найти места в
государственном секторе. Практически целое поколение
выпускников высшей школы с величайшей легкостью сумело
проскользнуть на государственную службу в планирующие,
образовательные, надзирающие и управляющие
ведомства. Тот факт, что сразу после них доступ туда
оказался прегражден вдвойне: как в результате прекращения
образования новых мест, так и из-за сравнительно
молодого возраста новых чиновников, во многом повлиял
на политические настроения 1980-х гг.
Если говорить менее цинично - очевидно, что многие
реформы той эпохи делали увеличение административной
деятельности необходимым, они нуждались в упр
авлении. Нужно упомянуть и непредвиденные последствия
процесса, который стало модно называть демократиз
ацией. Для чего только не употребляли это модное словечко,
но чаще всего, как это ни парадоксально, - для
обозначения тенденций, ведущих скорее к бюрократизации,
нежели к власти народа. Демократизация - значит
новые органы и множество заседаний; органы и заседания
требуют не только много времени, но и много бумаги.
Демократизация - это создание профессиональных
инстанций по каждому решению и, следовательно, производство
различных актов. Демократизация - это
также подмена личного суждения многочисленными и
подробными обоснованиями; такая рутина требует наличия
формуляров, архивов и администраторов. Приверженцы
безвластной коммуникации могут верить, будто
заменяют непререкаемый авторитет участием всех во
всем, но в первую очередь они подвергают всех изощренной
пытке бюрократией.
Немаловажное значение имеет еще одна причина эксп
ансии государственной службы в годы реформ. Своего
рода чиновничий менталитет во многом связан с наклонностями
и убеждениями класса большинства. Даже в тех
обществах, где большинству, чтобы выжить, нет нужды
держаться за государственную кормушку (как в Швеции),
такие ценности, как безопасность и упорядоченное
продвижение, надежная и не слишком утомительная работ
а по профессии, безличные, основанные на расчете
отношения господства, стали пользоваться предпочтением
людей во многих сферах жизни. Опять-таки ирония
здесь неуместна. Жизнь госслужащих, может быть, не
слишком волнующа и даже не очень интересна, в ней
мало места для новаторства, для необычных путей, но
это все же важная социальная конструкция, удовлетворяющ
ая многие запросы.
Есть еще один пример противоречивости современности.
Макс Вебер как будто отразил ее в двойном значении
своего понятия рациональности. Рациональное отпр
авление власти побеждает дилетантизм и произвол
прежних ее форм, но, будучи развито до крайних пределов,
оно начинает грозить созданием "железной клетки",
где душатся всякая инициатива и любого рода индивиду-
ализм. Абстрактная метафора имеет вполне конкретное
значение, особенно если мы подумаем о государстве всеобщего
благосостояния или социальном государстве.
Прежде всего она показывает цену благих намерений, и
цена эта высока. Государство всеобщего благосостояния
олицетворяет социальные гражданские права. Чтобы добиться
полноты гражданского статуса, нужны формальные
права, трансферты доходов, программы здравоохранения,
образования и т.д. Получающийся пакет должен
быть оплачен, его реализацией нужно управлять. В этом
еще нет ничего удивительного или проблематичного. Но
наступает момент, когда аппарат социального государств
а начинает противодействовать его намерениям.
В плане расходов социально-политические программы
требуют почти неограниченных обязательств. Образования
или здравоохранения никогда не может быть достаточно.
Особенно последнее в эпоху, когда медицинская
технология становится все сложнее и дороже, а демографические
и социальные факторы вызывают более высо175
кие потребности, в смысле затрат перешагивает все реалистические
горизонты. Что касается доходов, тут есть
проблемы даже помимо растущего у многих желания не
повышать больше государственные расходы. Когда увеличив
ается доля пенсионеров, удлиняется срок обучения,
а многие не могут найти работу, тех, кто еще работает, и
предприятия приходится облагать налогами сверх всяких
разумных, а иногда даже сверх допустимых пределов.
Возникают странные парадоксы. По мере того как повыш
ается реальный доход людей, растут и их трансфертные
доходы. Они представляют собой уже не основные
права всех граждан, а часть обеспечения, которого ожид
ают представители класса большинства. При этом многие
обнаруживают, что получают назад от государства
практически столько же, сколько раньше выплатили ему;
налоги в виде прав возвращаются в те же карманы, из
которых вышли.
Последнее не совсем точно; нужно добавить: уменьшившись
на сумму административных расходов по данному
процессу. При обращении "правовых" денег существует
своя сила трения, и имя ей - бюрократия. Бюрокр
атия - величайшее противоречие социального госуд
арства. Она означает, что те, кто должны заботиться о
других, например учителя и медсестры, тонут в администр
ативной работе. Она означает также, что потребители
их услуг, вместо того чтобы иметь возможность реализов
ать простые и понятные права, вынуждены подвергаться
унизительным процедурам, заполняя формуляры, подробно
рассказывая об условиях своей жизни, выстаивая
очереди в то или другое бюро, чтобы узнать, к какой госуд
арственной кормушке они прикреплены. В результате
бюрократизации, которая поначалу казалась и, вероятно,
была неизбежной, индивидуальные проблемы обобщаются,
формализуются и превращаются в безличные "случ
аи" в папках-регистраторах или на компьютерных диск
ах. Исход печален и ведет к досаде и фрустрации. Многие
люди не пользуются своими правами: сама процедура
для них обременительна, либо они о ней ничего не знают,
либо не хотят знать, потому что она будет обременительна.
Из системы права получается реальность бесправия.
Это, конечно, определенные преувеличения, и их не
следует понимать как призыв к демонтажу социального
государства. Тем не менее, они призваны подчеркнуть
сделанное в 1970-е гг. открытие, что дела не могут идти
сами по себе, как прежде. Открытие это не ограничивалось
сферой политических прав. Йохано Штрассер в
книге "Пределы социального государства?" дал на собственный
вопрос, вынесенный в заголовок, утвердительный
ответ, но при этом выступал за увеличение, а не
уменьшение социального благосостояния. Способы, какими
привычное социальное государство подходит к соци-
альным проблемам (утверждал он), в действительности
создают новые социальные проблемы. Обедневшие старики,
маргинализованные гастарбайтеры, юные наркоманы,
жертвы "болезней цивилизации", включая физические,
несчастных случаев - все они терпят нужду, и нет
действенных методов, чтобы помочь им. Штрассер не
может полностью отринуть веру традиционных левых в
благодетельное государство, но он ищет возможности повысить
"самоопределение и ответственное участие"
людей и поэтому требует развивать самопомощь, укреплять
социальные сети, создавать новую солидарность10.
О предложенных решениях можно дискутировать, но
сама проблема ясна. Одним из кризисов 1970-х гг. был
кризис государства. Если говорить точнее, речь идет о
кризисе "великого государства". Социальное государство
дает лишь один пример осуществления государственного
могущества в демократическом сообществе. Развитие госуд
арственных расходов говорит о том же. Во многих
странах ОЭСР доля государства в валовом общественном
продукте выросла в 1970-е гг. на 50% и больше. Чиновничий
менталитет нашел опору не только в структурах
занятости, но и в экономической роли государства. Кейнси
анство (или то, что под этим подразумевалось) покорило
мир. Повсюду, в любом отношении правительства
брали на себя задачу справляться со всеми без исключения
вопросами, и все считали, что так и надо. Это относилось
как к падениям конъюнктуры, так и к природным
катастрофам, в масштабах как мельчайшей деревеньки,
так и всего мира.
Ожидания росли до небес, но за ближайшим углом
уже притаилось разочарование. Семидесятые годы были
также эпохой "кризиса демократии" (если воспользоваться
заголовком доклада на Трехсторонней комиссии европейских,
американских и японских лидеров в 1975 г. )11.
Добавить к именам экономистов, участвовавших в дебатах
об экономическом росте, длинный список политологов,
внесших свой вклад в дебаты 1970-х гг. об управляемости,
не составило бы труда. Кроме того, обе цепочки аргументов
сходятся по крайней мере в одном пункте. Если демокр
атия в глазах класса большинства превращается в конкурентную
борьбу политических предпринимателей за голос
а и если успех в этой борьбе зависит от способности
предоставить по меньшей мере некоторые из обещанных
благ, то растущее обеспечение является необходимым условием
функционирования всей игры. Демократия в
таких обстоятельствах становится игрой с положительным
итогом, и ей грозит опасность, когда экономические итоги
больше не дают плюса.
Я пытался показать, что экономическая теория демокр
атии даже в лучшем случае имеет серьезные недостатки,
а главное - неприменима в большинстве политических
культур. Однако экономическая ситуация оказывает
очевидное воздействие на вопросы управляемости и
даже, возможно, легитимности. Британский автор
Джеймс Олт просмотрел данные исследования общественного
мнения за длительный период. Он обнаружил,
что люди вполне способны жить с несовместимыми предст
авлениями о ближнем и дальнем, считая, что, хотя у
них самих все хорошо, их страна переживает в данный
момент не лучшие времена. Обычно даже приятно быть
лично довольным, но при этом обеспокоенным политическими
вопросами. Однако в 1970-е гг. время обычного,
нормального подошло к концу. Люди внезапно открыли
взаимосвязь между их личным состоянием и состоянием
их страны, причем и то и другое, казалось, одновременно
ухудшалось. Инфляция тогда служила самым очевидным
признаком слабости правительств. Результатом происходившего,
по словам Олта, стала "не политика протест
а, а политика тихого разочарования". Люди перестали
ожидать многого от правительства. Они ослабили
свои требования12. Великое государство было не демонтиров
ано, а покинуто своими гражданами.
В тех культурах, где любят более тяжеловесные
слова, подобные наблюдения привели к утверждению,
что демократические (или капиталистические, или современные)
общества стали жертвами "кризиса легитимации"13.
Это - выражение весьма нагруженное и нагруж
ающее, именно поэтому, а также и по причинам содерж
ательного характера, я старался избегать его. Кризис
легитимности означает ситуацию, когда сомнение в политических
институтах ставит под вопрос само их сущест178
вование. В Веймарской республике в начале 1930-х гг.
имел место кризис легитимности. Французская Четверт
ая республика, по-видимому, пережила такой кризис в
конце 1950-х гг., хотя точно охарактеризовать его труднее,
чем можно предположить, учитывая создание Пятой
республики в 1959 г. В 1970-е гг. благодаря войне во
Вьетнаме и Уотергейту в США широко распространились
сомнения в институте президентской власти, но конституционный
кризис быстро миновал. В обозримый отрезок
времени не видно никаких признаков того, чтобы
в демократических странах мира имели место похожие
драматические события. Поэтому говорить о кризисе легитимности
- значит заблуждаться так же, как заблужд
ался Римский клуб, предсказывая абстрактные катастрофы.
Есть новые проблемы - будут и перемены.
Правление в 1990-е гг. означает нечто иное, нежели в
1980-е гг., когда оно тоже было иным по сравнению с
правлением в 1970-е гг. Правда, главный признак этих
перемен, скорее всего, тот, что они приходят потихоньку,
на цыпочках.
Еще и поэтому так трудно найти название описанным
процессам. Юрген Хабермас сделал из нужды добродетель
и стал попросту говорить о "новой неясности"; я
последовал его примеру, по крайней мере в данном разделе14.
Государство - "ночной сторож" XIX столетия
оказалось несостоятельным перед лицом требований расширения
гражданских прав. Фактически такого государств
а в полном смысле слова не существовало нигде, и
менее всего - в Германии, где лидер социалистов Ласс
аль придумал это понятие в полемических целях. Правильно,
однако, то, что государство стало брать на себя
все новые и новые задачи, требовавшие более высоких
налогов и большего количества чиновников. От роли
ночного сторожа, охраняющего закон и порядок, пока
граждане - или в данном случае все-таки буржуа? -
спокойно спят, государство перешло к роли няни, ни на
минуту не спуская глаз со своих граждан - или в конечном
счете подданных? Это привело к тому, что Мишель
Крозье и другие назвали "перегрузкой" функций госуд
арства15. Вероятность того, что великое государство такого
рода сможет управиться со всеми взятыми на себя
задачами, не говоря уже о том, чтобы сохранить при
этом конституцию свободы, никогда не была особенно
велика. В действительности социал-демократическое Го179
сударство, невзирая на корпоративизм и все, что ему сопутствует,
справлялось лучше, чем можно было предвидеть.
Но затем оно очутилось в трясине проблем, которые
мы рассматривали в данной главе. Посуровевший
мировой климат сочетался с сомнениями в экономическом
росте, шатающимся социальным государством и противоречиями
гражданского участия.
У многих на все это есть простой ответ: нужно меньше
государства. Но даже сами сторонники подобного поворот
а не осуществили его на практике, когда у них был
такой шанс. Ориентированная на обеспечение экономическ
ая политика, например, носит на удивление интервенционистский
характер, особенно если включает систем
атическую поддержку крупномасштабных исследований
или технологий, как при наличии военной составляющей,
так и без нее. Те, кто, следуя рекомендациям Йохано
Штрассера, пропагандируют альтернативный образ
жизни, тоже добиваются немногого; практически они
предоставляют власти самим себе, т.е. позволяют им защищ
ать интересы и жизненные шансы большинства.
Итак, темой дня стала (и, возможно, остается до сих
пор) неясность положения. "Великое государство" так
или иначе еще будет с нами некоторое время, хотя значение
гражданского общества с собственными центрами
человеческой деятельности, наверное, будет возрастать,
тем самым вновь сводя задачи государства к тому, чтобы
задавать общий тон и выступать в роли третейского
судьи. Государство перестанет быть "ночным сторожем"
и "няней", но найти ему новое определение не так-то
легко. Кем оно будет? Массовиком-затейником, развлекающим
людей? Гидом-экскурсоводом, который воображает,
будто у него все под контролем, но от которого при случае
можно ускользнуть? А может быть - играющим тренером,
одновременно участвующим в игре и отвечающим за
распределение ролей и настроение команды?
Постиндустриальное общество?
В этой книге я все время отдавал анализу структур
общества и политики предпочтение перед размышлениями
о таких менее осязаемых вещах, как ценности. Для
подобного решения есть свои причины. В мире ценностей
почти все имеет свое значение, и делать те или иные за180
явления настолько же легко, насколько трудно подкрепить
их материально, не говоря уже о том, чтобы их опровергнуть.
Правда, чем ближе мы к сегодняшним дням,
тем меньше имеем возможность не обращать внимания на
мысли и чувства людей и обусловленные этими мыслями
и чувствами действия. Многие структуры еще не выкрист
аллизовались, так что их приходится рассматривать в
некоем первичном агрегатном состоянии. Понятие "постиндустри
ального общества" с этим аморфным состоянием
довольно тесно связано.
Оно не совсем лишено осязаемых форм. Уже в начале
1970-х гг. заметно прогрессировали определенные изменения
структуры занятости в мире ОЭСР. Число занятых
в сельском хозяйстве уменьшалось в течение всего
послевоенного периода; число работающих в промышленности
сначала возрастало, затем достигло некой критической
точки и перешагнуло ее; экспансия происходила
главным образом в сфере услуг. (Но и в этом отношении
наблюдались значительные различия в зависимости от
конкретной страны.) В большинстве стран ОЭСР эти
тенденции в 1970-е гг. приняли еще более драматичную
форму. Там, где это еще было возможно (например, в
Японии, Италии, Франции) число занятых в сельском
хозяйстве вновь резко сократилось, пока к 1980 г. не
стало составлять в большинстве стран ОЭСР менее 10%,
а во многих из них - менее 5%. Одновременно начала
снижаться и доля занятых в промышленности; в таких
странах, как Германия и Великобритания, она упала довольно
заметно - от примерно половины всех работающих
до 40% и менее. Это означало продолжение строительств
а современных "экономик услуг". К 1980 г.
более 50% всех работающих в мире ОЭСР оказались в
довольно пестрой, по общему признанию, категории "занятых
в сфере услуг" (т.е. не занимались ни первичной,
ни вторичной деятельностью). Эта тенденция сохранил
ась.
В техническом смысле уже она одна оправдывает разговоры
о "постиндустриальном обществе". Если индустрия
означает производство, а общества характеризуются
в зависимости от преобладающих в них видов деятельности,
то на смену индустриальным обществам пришли
общества услуг. Класс большинства - это класс служащих.
Но у адвокатов частички "пост" иные намерения,
они защищают тезис, что изменения профессиональных
структур сопровождались трансформацией ценностей.
Последней давали разные и не всегда безоговорочно совп
адающие описания.
Дэниел Белл, придумавший понятие "постиндустри-
альное общество", поначалу интересовался исключительно
изменениями в структуре занятости. По мере того как
современные общества отвлекались от производства товаров,
на сцену выступали новые силы прогресса. Они
были связаны прежде всего со знанием и информацией.
Причем силы эти уже прошли стадию проб и ошибок и
достигли определенной степени кодификации. Это, в
свою очередь, означало, что ученые и технологи стали
признанной и необходимой социальной категорией; они
знаменовали собой, как выразился Белл, "рождение нового
принципа расслоения". Их мир - очень рассудочный,
чтобы не сказать - рациональный мир. "Планиров
ание отводит для принятия решений специальное место,
в отличие от более обезличенной и децентрализованной
роли рынка". Если заново перечитать книгу Белла, то
замечаешь по ее тональности, что по сути в ней говорится
скорее об индустриальном обществе, пусть даже о
таком, которое перешло от производства к экономическому
росту на основе информации.
"Постиндустриальное общество" - книга шестидесятых
годов, хотя и была опубликована в 1973 г. (Некоторые
сочтут ее книгой восьмидесятых, когда информационное
общество стало модной формулой возможного локомотив
а нового экономического роста.) Ее породила
некая навязчивая идея, связанная с датой "2000 год",
никогда, однако, не заходившая дальше экстраполяции
прежних тенденций. Белл, один из самых чутких и блестящих
социальных аналитиков своего времени, прекрасно
осознавал это. В 1976 г. он добавил к прежней работе
совсем иную книгу о "культурных противоречиях капит
ализма". Здесь он утверждал, что, хотя социальную
структуру можно охарактеризовать как "техно-экономический
строй", западная культура приняла совершенно
иное направление. Протестантская этика накопления,
упорного труда и отложенного удовлетворения, столетиями
определявшая капиталистический экономический
рост, в конце концов уступила место культуре сиюминутного
удовольствия. Не производство, а распределение, не
созидание, а распродажа стали править жизнью, а распрод
ажа поощряет расточительность. В то время как эко182
номика все еще опирается на эффективность и рацион
альность, культуру стали определять не сдерживаемые
более (и безудержные?) наслаждение и развлечение; она
"стала в первую очередь гедонистической, ориентированной
на игру, развлечение и демонстративное удовольствие"16.
Тенденции, намеченные Беллом в 1970-е гг., в 1980-е
достигли своего пика. "Капитализм казино" в этом десятилетии
питался долгами. Принято было брать закладные
на будущее, а не расходовать накопленные сбережения
прошлого. На бирже оперировали опционами и фьючерс
ами - будущими ценностями, которые, возможно,
никогда не станут настоящими. Отложенное удовлетворение
означало, что человек сегодня работает ради того,
чтобы насладиться плодами своего труда когда-нибудь
потом; теперь появились новые настроения: "Наслаждение
сегодня, а работа (может быть) потом". И это не
просто настроения - это мода. Без постоянно усложняющихся
кредитных соглашений стали невозможны ни
жизнь отдельного человека, ни успех целых национальных
экономик. Некоторые новые экстраполяторы видят
в конце этого пути сплошные катастрофы. У них есть
примеры: крах предприятий, банковские скандалы, два
биржевых краха, но в итоге, вероятно, окажется, что они
заблуждались так же, как их предшественники из Римского
клуба. Тем не менее, изменение культурных ориент
аций в любом случае налицо.
Гедонистический поворот протестантской этики - не
единственная трансформация, которую обычно связывают
с "постиндустриализмом". Есть ведь еще целая
"тихая революция" Рональда Инглхарта, тоже произошедш
ая в 1970-е гг. Инглхарт в своих умозаключениях
любит ссылаться на проблематику Римского клуба и теории
Дэниела Белла; по существу же он просто утверждает,
что в западных обществах медленно, но верно идет
поворот от "материалистических" к "постматериалистическим"
ценностям17. "Ценности западной общественности
сместились от преимущественного подчеркивания матери
ального благополучия и физической безопасности в
сторону большего акцента на качество жизни". Существуют
различия между странами, а также между различными
группами в одной стране, однако везде заметно выделяется
один феномен. В то время как старый слой рабочих
"обуржуазился" и в политическом плане сдвинул183
ся вправо, новое левое крыло, состоящее из молодежи
среднего класса, превратилось в социальную и политическую
силу, выступающую за "постматериалистические"
ценности. Корни этого, вероятно, в покое и благосостоянии
мира Раймона Арона, но, так или иначе, данн
ая модель ценностей быстро распространяется и вполне
может стать преобладающей в обозримом будущем.
Инглхарт не употребляет именно этих слов, но суть
его тезиса такова. Можно сомневаться, достаточно ли его
данных исследования общественного мнения для доказательств
а. Дело в том, что ключевые для Инглхарта понятия
"материализм" и "постматериализм" резюмируют
данные опроса лишь по шести позициям. В понимании
Инглхарта "материализм" включает к тому же тягу к закону
и порядку, а также к экономической стабильности,
что по меньшей мере усложняет вопрос о левых и правых,
а к "постматериализму" относится не только любовь
к прекрасному, но и свобода слова и стремление к
более активному участию в политическом процессе.
Сверх того, во всех исследуемых странах - девяти член
ах Европейского сообщества и Соединенных Штатах -
"материалистические" ценности с некоторым отрывом
обгоняют "нематериалистические". Борьба с инфляцией
в 1973 г. везде была доминантной "ценностью", кроме
Дании, где необходимость порядка ценилась выше, и
Люксембурга, где на первом месте стоял экономический
рост. В среднем экономический рост оказался на втором
месте, хотя итальянцы в контрольной выборке считали
очень важной борьбу с преступностью, а французы тосков
али по "менее обезличенному обществу". Постиндустри
альному обществу.
Согласно Инглхарту, зародился новый тренд. "После
долгого периода почти непрерывного экономического
роста главная ось политических дискуссий переместилась
от экономических тем к теме стиля жизни, куда относится
и трансформация социального состава тех, кто ищет
перемен". Материал Инглхарта скорее увлекателен, чем
убедителен. Когда он снова и снова воспроизводит данные
опросов 1970, 1973 и 1976 гг., выясняется, что в
ряде стран в 1973 г. (предположительно до нефтяного
кризиса, случившегося в октябре этого года) люди были
настроены менее "материалистично", чем в 1976 г.
Иными словами, мы имеем дело с шаткими ценностями,
подверженными самым эфемерным влияниям. Возможно,
"постматериалистические" настроения - не столько
новый тренд, сколько характерный признак 1970-х гг.
Они вполне могут быть симптомом кризиса в данное десятилетие,
а не предвестником нового направления.
1970-е гг. были смутным временем в мире ОЭСР.
Одним они принесли то "осуществление", которое я связыв
ал здесь с эпохой послевоенных тридцати славных
лет, - гражданские права и немалое благосостояние. На
деле многие вспоминают семидесятые как время значительного
прогресса, особенно в вопросах прав. У активисток
женского движения наверняка есть причины для
такой оценки. Опыт других менее удовлетворителен. Ре-
альную заработную плату съедала инфляция, найти работу
становилось все труднее. Все это в течение десятилетия
прежде всего коснулось детей 1968 года. Они пришли
к "постматериализму" скорее от отчаяния, чем по
склонности, хотя основная струя этого настроения вызвал
а к жизни новые социальные движения - в защиту окруж
ающей среды, за права меньшинств, за разоружение.
У политиков в 1970-е гг. были особые трудности. В
Германии политик-реформатор Вилли Брандт уступил
место дельцу Гельмуту Шмидту, от которого в конце десятилетия
стала все больше отдаляться его Социал-демокр
атическая партия. Во Франции Валери Жискар д'Эстен
тщетно пытался из центра протянуть руку левым и
проиграл сначала в глазах общественного мнения, а
затем на выборах 1981 г. После сокрушительного поражения
Гарольда Вильсона на выборах 1970 г. в Великобрит
ании та же судьба постигла в 1974 г. ("Кто правит
страной?") Эдварда Хита, а преемнику Вильсона
Джеймсу Каллагену пришлось не лучше после "зимы недовольств
а" в 1979 г. В США два и.о. президента проигр
али выборы 1976 и 1980 гг., после того как отставка
Ричарда Никсона уже в 1973 г. как следует встряхнула
страну. За каждым из этих событий стоит отдельная история,
однако от всех сильных мира сего в 1970-е гг.
часто можно было слышать, что в такие тяжелые времен
а почти невозможно быть переизбранным, ибо приходится
обманывать слишком многие ожидания. Насколько
же иными были 1980-е годы, когда правители снова и
снова, как будто без всякого труда получали одобрение
избирателей!
Как уже сказано, нужно быть осторожными с преждевременной
оценкой поворотных пунктов в социальном
развитии. К тому же существует такая вещь, как ложная
и потому вводящая в заблуждение конкретика. В этой
связи такие даты, как 1 января 1970 г. или 31 декабря
1979 г., для нас не имеют значения. Тем не менее, следует
констатировать, что десятилетия экономического роста
и социального прогресса закончились периодом неясности.
Успехи прошлого создали проблемы, которые больше
не поддавались разрешению испытанными методами.
Внешние и внутренние факторы, объединившись, вылились
в синдром озабоченности. Кое-кто начал думать,
что конец близок. Если бы 1970-е гг. были ближе к
концу столетия, может быть, они породили бы новый хили
азм. Многие считали, что пришло время остановиться
и задуматься. Если здесь при рассмотрении тогдашних
ценностных представлений просвечивала некоторая ирония,
она не должна означать, что сама тема не связана с
реальностью. К ценностям апеллируют и меняют их,
когда экономический рост и социальный прогресс одновременно
оказываются под прессом, и требуется поворот
тренда. Впервые в новейшей истории инновативные
мысли о политике и обществе пришли на этот раз не от
левых, а от правых18. Помимо того, множество сумбурных
идей поступало со всех сторон политического спектр
а. Выводы из таких наблюдений обязательно принимают
личную окраску. Я исхожу из того, что дороги назад,
к сладостным реалиям социал-демократии, нет, хотя
пережитки той эпохи ввиду отсутствия убедительных
альтернатив могут на первых порах послужить приемлемым
(но не самым лучшим) вариантом ответа. Тем более
нет дороги назад к суровым мечтам позавчерашнего дня,
т.е. к социал-дарвинизму и его цене, положившим начало
столетию социального изменения. Чтобы двигаться
вперед, требуется заново определить содержание гражд
анских прав, жизненных шансов и свободы.
Закладка в соц.сетях
