Жанр: Электронное издание
3. ПОЛИТИКА
В ИНДУСТРИАЛЬНОМ ОБЩЕСТВЕ
Моменты и мотивы социального изменения
Путь, которым структуры социальных классов и порожд
аемые ими конфликты вокруг гражданских прав
приходят в жизнь обычных людей и на страницы книг
по истории, лежит через политику. Возможно, к книгам
это относится даже в большей степени, чем к людям.
Люди тонко чувствуют несправедливость и замечают появление
привилегий задолго до того, как они публично
заявят о себе. Люди действуют исходя из собственных
интересов независимо от того, есть или нет партии, которые
могли бы организовать их действия. Таким образом,
социальные силы - это нечто большее, нежели плод
фантазии социологов. Но они становятся зримыми, осяз
аемыми, а главное - действенными только тогда, когда
находят выражение в политических дискуссиях и решениях.
В тот же миг, однако, они сталкиваются с другими
силами и воздействиями, усложняющими картину. Классов
ая принадлежность никогда не бывает единственной
основой политических интересов. Происходят какие-то
события, отвлекающие внимание большинства от темы
гражданских прав, да и сама логика политического процесс
а прежде всего привносит в классовую борьбу самые
неожиданные составляющие. В этой главе речь пойдет о
том процессе, который претворяет темы и социальные
конфигурации конфликта в политическое действие.
Такой угол зрения открывает новые грани современной
истории гражданского статуса и гражданского обществ
а. Целый ряд выводов напрашивается сам собой, если
проследить прогресс гражданских прав с начала XIX в.
до 1970-х гг.1. Первый из них подтверждает теоретическую
гипотезу о скачкообразном характере развития
новых прав. Это не был процесс постепенного роста, он
проходил различные, нередко весьма длительные, этапы.
Любое важное изменение в правах связано с каким-либо
достопамятным событием. В особенности это относится к
тем прочным правам, которые были зафиксированы за72
конодательно. Примером может служить расширение избир
ательного права в Великобритании: в 1832 г. Акт о
реформе (Reform Act) ограничил и стандартизировал
имущественный ценз; в 1867/1868, затем в
1884/1885 гг. новыми законами этот ценз был снижен
еще больше; в 1918 г. было введено всеобщее и почти
равное избирательное право для мужчин старше 21 года
и женщин старше 30 лет; в 1948 г. - ликвидированы
"университетские места" и некоторые другие аномалии;
в 1968 г. возрастной ценз снижен до 18 лет. Похожую
историю имеют также введение и расширение всеобщего
обязательного образования, и даже создание основных
элементов государства всеобщего благосостояния. В некоторых
странах существует законодательно зафиксиров
анная минимальная заработная плата. Там, где этого
нет и где к тому же заработная плата и оклады полностью
не индексируются, доходы большинства определяются
обязательными тарифными соглашениями. Более мягкие
права не так легко связать с конкретными мерами,
но все же важнейшие шаги на пути к реализованному
гражданскому статусу поддаются достаточно четкой
идентификации. Часто они отмечены торжественными
датами в честь конституционных, политических или соци
альных преобразований.
Второй вывод, бросающийся в глаза при исследовании
прогресса гражданских прав, тот, что речь в целом
идет действительно о прогрессе. Бывают длительные
фазы, когда мало что происходит, но уж если происходит
- то, как правило, улучшение существующего положения.
С этой точки зрения, события, аннулирующие
прежние достижения, представляют собой нечто экстраордин
арное. Нацистский режим в Германии означал не
только отмену гражданских и политических прав - он
привел и к ограничению определенных социальных прав
всех граждан: это был результат крупного, затяжного, а
к концу - драматического конституционного кризиса.
Вообще гражданские права - "клейкие". (Кейнс назыв
ал "клейкой" реальную заработную плату. Он имел при
этом в виду, что она сопротивляется давлению в сторону
понижения. Сегодня мы знаем, что к Европе это относится
более однозначно, чем к Соединенным Штатам, и,
следовательно, в Европе правовой характер реальной зар
аботной платы носит более выраженный характер.) Как
только гражданский статус достиг определенной точки,
73
велика вероятность, что он не упадет ниже нее; если
такое все же происходит, этому предшествует разрыв политической
преемственности.
В обоих вышеуказанных отношениях история прав
отличается от истории их обеспечения, особенно обеспечения
товарами и доходами. Экономическое развитие
можно представить в виде непрерывной кривой, подверженной
конъюнктурным колебаниям2. В последние десятилетия
картину усложнило изобретение экономической
политики; то же можно сказать и о связанных с выборами
политических циклах экономического роста. Тем не
менее, непреложным остается тот факт, что между экономическим
ростом и расширением прав нет простого пар
аллелизма. Значительные изменения в структурах прав
произошли в межвоенный период, когда экономическое
развитие если и шло вверх, то весьма умеренно, а в
целом колебалось вокруг уровня 1913 г. Решающие успехи
в области гражданских прав были достигнуты при совершенно
неясных экономических перспективах, например,
в 1918/1919, а затем между 1944 и 1950 гг. Партия
обеспечения любит утверждать, что без роста невозможны
структурные изменения. Как это ни курьезно, марксисты
и идеологи капитализма объединяются, настаивая
на примате экономики над политикой. На деле же отношения
между ростом и социальным изменением сложнее,
если они вообще имеют системный характер.
Что же служило двигателем прогресса гражданских
прав, если не желание допустить к пирогу обеспечения
большее количество людей? Выше уже назывались некоторые
критические периоды, прежде всего 1918/1919 гг.
и период после Второй мировой войны. Почему войны
приводят к улучшению положения многих? Кит Миддлм
ас специально рассматривал этот вопрос в своей книге
"Политика в индустриальном обществе" (откуда я и
взял название для данной главы)3. Есть как минимум
две причины, по которым военная политика ведет к реформ
ам. Первая - идеологическая, отчасти связанная с
набором в армию. Войны двадцатого столетия велись не
маленькими группами непосредственных участников -
они требовали почти поголовного участия всего населения.
В результате правящие круги приходили к убеждению,
что нужно что-то сделать для тех, кто рисковал
жизнью, не имея притом никаких официальных социально-политических
прав. Последние должны были полу74
чить гражданские права, как сказал Уинстон Черчилль
уже в конце Первой мировой войны. Макс Вебер в письм
ах и статьях о новом устройстве послевоенной Германии
постоянно писал, что политически невозможно в нарушение
"всякого стыда и приличия" отказать возвращающимся
с фронта солдатам в правах, которые отсижив
авшиеся в тылу военные спекулянты имеют как нечто
само собой разумеющееся4.
Другая связь между военным опытом и социальной
реформой носит более практический характер; она является
центральной темой книги Миддлмаса. По крайней
мере в Великобритании "военный социальный пакт"
предусматривал организацию и координацию действий
главных участников процесса принятия экономических
решений. Правительство было напрямую заинтересовано
в сильных профсоюзах - в противоположность стратегии
Бисмарка вожди британских консерваторов признали
выгодность организации в сравнении с угрозой рассеянных
вспышек насилия - и одновременно стимулировали
создание объединений работодателей. Союз между тремя
главными действующими лицами - правительством,
профсоюзами и предпринимателями - и породил ту
"склонность к корпоративизму", которая впоследствии
будет в течение пятидесяти лет определять (британскую)
политическую жизнь. Но чтобы эта тенденция сохранял
ась так долго, нужно было, чтобы заинтересованные
стороны имели возможность хотя бы частично реализов
ать свои интересы. В первую очередь это означало призн
ание интересов обделенных прежде слоев и их организ
аций. Миддлмас показывает, что даже лейбористское
правительство после 1945 г. в сфере перераспределения
и социальной политики делало еще в основном то, что
обсуждалось и планировалось сторонами "корпоративистского
треугольника" во время войны.
Не следует, правда, забывать о двух специфически
британских аспектах. Во-первых, Великобритании посч
астливилось в решающие моменты обеих войн найти
лидеров, которые не только были сильными политическими
личностями, но и понимали необходимость соци-
альных преобразований, - Ллойд Джорджа и Черчилля.
Во-вторых, существовали планы реформ, которые,
случайно или намеренно, точно нащупали точку, где
различные и обычно противоположные интересы в необычное
время могли пересечься. Имена Уильяма Бе75
вериджа и Джона Мейнарда Кейнса еще не раз будут
упомянуты в этой книге, когда понадобится привести
образцовые примеры стратегических изменений. Оба
нашли силу для претворения в жизнь планов, реализация
которых должна была повысить жизненные шансы
многих людей, в военных коалициях и особых условиях
военного времени.
Конечно, не все изменения в правах осуществлялись
военными коалициями или хотя бы выборными правительств
ами, особо ответственными за судьбу обездоленных
и бесправных. Если взглянуть на даты, отмечающие
моменты, когда важные элементы государства всеобщего
благосостояния впервые обрели форму закона, обнаружив
аются поразительные расхождения и отсутствие
какой-либо очевидной связи с национальными переворот
ами или катастрофами. Вот, например, история введения
медицинского страхования: Германия - 1883 г., Великобрит
ания - 1911 г., Франция - 1930 г. А вот
когда было введено пенсионное страхование: в Германии
в 1889 г., во Франции - в 1910 г., в Великобритании -
в 1925 г. Пример Германии особенно разителен. Пока
правил Бисмарк, политические права оставались в самом
лучшем случае на одном и том же уровне и в любом случ
ае были весьма ограничены; закон о социалистах ограничил
их еще больше. Но при этом рабочий класс получил
определенные социальные права. Одно должно было
уравновешиваться другим, и все это - в интересах консерв
ативного, можно сказать - парафеодального господствующего
класса.
Этот пример подводит нас к сути вопроса, вытекающего
из сопоставления классовой теории и исторической
действительности. В описываемое здесь время между
классовыми конфликтами и социальным изменением не
было очевидных связей. Бисмарк категорически отказался
бы признать реальным прогнозируемое "Коммунистическим
манифестом" положение вещей; ему и с переводом
этих мыслей на идеалистический язык "Рабочей прогр
аммы" Лассаля было достаточно трудно смириться. Но
в то же время он понимал, что нужно что-то сделать,
дабы утихомирить расшалившихся детей индустриального
века. Он реагировал на социальное давление. При сопост
авлении некоторых других дат получается еще более
однозначная картина: Франция - 1910 г., Великобритания
- 1911 г., Великобритания - 1925 г., Франция -
1930 г. Давление конфликта, следовательно, было налицо,
и активное изменение существующего положения -
тоже; однако мосты между ними построены из самого неожид
анного материала, и обнаружить их порой можно
лишь с величайшим трудом.
Что происходит в подобных ситуациях, легче опис
ать, чем объяснить или хотя бы понять. Социальные
конфликты несомненно реальны. Интересы бесправных
групп и тех, кто представляет существующие привилегии,
сталкиваются. Печатаются воззвания, созываются
митинги, суфражистки проводят уличные демонстрации,
а стареющие бывшие либералы всерьез утверждают, что
тот, кто не имеет собственности, не должен иметь избир
ательных прав, или что женщины по физиологическим
причинам ниже мужчин, или что протестующих нужно
преследовать по всей строгости закона. Тем не менее,
что-то наконец подается. И причина не в том, что вся
страна в огне, и даже не в том, что бесправные слои получили
какое-то загадочное большинство в парламенте.
Их большинство остается невидимым в коридорах власти,
и, однако, позиция тех, кто так долго боролся против
любых преобразований, меняется. Ее меняют неохотно,
отчасти желая избавиться от утомительного давления, отч
асти - в надежде заставить энергию протеста лить воду
на мельницу собственной выгоды.
Таким образом, политическое преобразование состоит
из нескольких ингредиентов. Один из них - сила, исходящ
ая от более или менее организованных социальных
движений, к которым могут, но не обязательно должны
принадлежать политические партии. Другой - ситуация,
когда изменения назрели и в то же время имеется скрыт
ая, латентная возможность консенсуса. Инструментами
исследования общественного мнения ее не обнаружить,
но, когда решение о преобразованиях уже принято, большинство
внезапно осознает, что давно стремилось к новому.
Поэтому так велика роль тех, кто принимает решение.
Поначалу кажется, будто они плывут против течения;
на самом же деле они просто раньше других поняли,
что течение делает поворот. Не предают ли они то,
на чем сами стоят? Вспомним, как Уинстон Черчилль
сказал после войны, что нужно еще какое-то время дать
"социализму" (он имел в виду государство всеобщего
благосостояния) идти своим путем; как Конрад Аденауэр
пришел к мысли об участии рабочих в управлении гор77
ной промышленностью Германии; как Шарль де Голль
превратил Algerie francaise в целиком и полностью алжирский
Алжир. Когда все уже произошло, мы вдруг
видим, что "предатели" объединили, а не раскололи
страну.
Подобная история неутешительна для движений, добив
ающихся систематических преобразований. Но эти
движения так или иначе должны быть готовы к невеселым
открытиям. Стоит вспомнить хотя бы "железный
закон олигархии", обобщающий тезис Роберта Михельс
а, что каждый, кто стремится к власти, должен платить
за нее демократией. Перед тем, кто хочет не только
иметь спокойную совесть, но и действовать на политической
арене, встает нешуточная дилемма; он сталкивается с
двойной опасностью - либо ему придется оставаться на
слишком большой дистанции от места, позволяющего
принимать решения, либо это место потребует своего.
Социалистам на протяжении их истории пришлось пережить
и то, и другое. Кейр Харди, Август Бебель, Жан
Жорес возглавляли социальные движения, изменившие
картину мира и мобилизовавшие людей, однако в принятии
решений не участвовали. Рамсей Макдональд, Герм
ан Мюллер, в каком-то смысле даже Леон Блюм - заним
али высокие государственные посты, но вряд ли
можно сказать, что они вошли в историю как крупные
реформаторы. Спрашивается, не являются ли в конце
концов просвещенные консерваторы и решительные либер
алы более эффективными двигателями прогресса и
преобразователями?
Вместе с тем возникает неприятный для многих вопрос
о связи классовой теории с теорией элит. Обе претендов
али на абсолютность, но эти претензии проливали
мало света на реальные процессы социального изменения.
Абсолютный отказ от той или иной теории тоже не
слишком помогает. Классы, по-видимому, определяют
энергию и направление социального изменения. Их нельзя
не принимать во внимание, а содержание интересов,
на базе которых они образуются, указывает на то, куда
будут двигаться события. Однако кто-то должен претворять
эти интересы в действие и форсировать ход событий.
Нет недостатка в исследованиях, имеющих целью
установить критерии выделения элит. Элиты рекрутируются
из узкого социального круга; у их представителей
схожий жизненный путь и жизненный опыт; большинст78
во из них заканчивали одни и те же университеты по
одним и тем же специальностям; они знают друг друга и
во многих отношениях говорят на одном языке.
Между тем подобные штудии как-то совершенно не
касаются самой сути политического процесса. Представители
социально однородных элит при определенных обстоятельств
ах бывают в высшей степени способны приним
ать неортодоксальные и радикальные решения. На деле
именно парвеню, выходцы из низов скорее боятся быть
не как все и потому проявляют больший конформизм,
чем это необходимо. Чем более человек уверен в себе в
силу своей принадлежности к элите, тем менее оборонительный
характер носит его поведение и тем более он открыт
влиянию интересов и импульсов социальных сил.
Подобные соображения могут привести нас к поразительным
выводам. Возможно, однородные элиты как носители
социального изменения эффективнее, нежели плюралистические.
Во всяком случае, понимание хода
вещей - немаловажный элемент набросанной здесь картины,
а понимание это вовсе не рождается автоматически,
при поддержке какого-нибудь приобретшего громкую
славу движения.
Сущность политики в индустриальном обществе состоит
в эффективном сочетании столь разных элементов.
У парламентов в этой связи своя задача. Они собирают
организованные социальные силы, выбирают лидеров,
дают им шанс действовать, однако и принуждают к повиновению.
Если они не теряют связи с умонастроениями и
чувствами людей, то могут даже прояснить лидерам моменты
их деятельности. Однако в общую игру социальных
сил, парламентов и элит, принимающих решения, то
и дело вмешиваются разного рода дополнительные факторы.
Поэтому мы должны еще немного развить эту
тему, а поможет нам самый значительный автор в данной
области - Макс Вебер.
Макс Вебер и проблема современной политики
У Макса Вебера свое место в маленьком пантеоне,
воздвигаемом мной по ходу дела в этой книге. Подобно
Бевериджу и Кейнсу (и Вильгельму фон Гумбольдту
больше столетия назад), он был постоянным нарушителем
границы, весьма сомнительным образом связывая в
своей жизни науку и политику, теорию и практику.
Вебер больше других страдал от противоречивости требов
аний обоих миров. Аскетические, пуританские наклонности
побудили его попытаться совершить невозможное
и полностью отделить их друг от друга, разделить на
нейтральную науку и страстную политику. Героическая
попытка закончилась провалом, но это не значит, что она
была напрасна. Вебер был реформатором-стратегом. Он
говорит о себе, что начинал как консерватор, а позже
стал либералом; сразу после Первой мировой войны он
даже называет себя "радикалом" и ратует за "полностью
радикальную социальную демократизацию". Его имя
связано с кампанией против неограниченной подводной
войны, а затем прежде всего с дебатами о послевоенной
конституции Германии. За год до конца войны он напис
ал ряд статей для "Франкфуртеr цайтунг" о "парламенте
и правительстве в новой Германии". Эти статьи не
потеряли своей актуальности в послевоенной Германии и
вместе со знаменитой лекцией "Политика как призвание"
(1920) весьма полезны как базис для рассмотрения
проблемы современной политики5.
Макс Вебер был немцем. Хотя он много путешествов
ал и был необычайно начитан, опыт жизни в кайзеровской
Германии определил его подход к проблеме современной
политики. У истоков ее стояла грандиозная фигур
а Бисмарка. Отношение к нему Вебера отличается хар
актерной для либерала двойственностью. Бисмарк
многого добился для Германии, но у себя дома разрушил
столько же, сколько создал во внешнем мире. В частности,
он ни в институтах, ни в политической культуре не
оставил места для политических лидеров, действующих в
рамках современных конституций. Вебер жаловался на
посредственность германского руководства после Бисмарк
а, считая ее результатом своеобразного смешения слабости
и силы в самом основателе рейха. Кроме того, это
было следствием социально-политического феномена бюрокр
атии, наложившего самый сильный отпечаток на
размышления Вебера о современной политике.
Вебер был просто одержим мыслью о роли бюрократии.
Затрагивая любую тему, он вскоре сворачивал к
рассуждениям о ее пагубном влиянии. Если он говорит о
феодальных властителях и абсолютной монархии, то непременно
начинает рассматривать ее административный
аппарат и присущую ему тенденцию к развитию автоном80
ной власти. Если говорит о Бисмарке, то вскоре следует
развернутая атака на "засилье чиновников", пришедшее
ему на смену, то есть бюрократию (с ударением на второй
части слова), и связанную с этим всеобщую "волю к
бессилию". Если речь идет о "рационализации", в том
числе о логике капиталистического развития, тут же
разъясняется институциональная сущность современной
организации с ее правилами, должностными лицами и
всем прочим. Говоря о власти и легитимности, Вебер
описывает прежде всего образец "рациональной" или
"легальной" легитимизации через управленческий штат с
определенными признаками, такими как должностные
обязанности, квалификация и карьера. Одержимость Вебер
а выдает некоторый элемент прусского сознания, но в
гораздо большей степени свидетельствует о преследовавшем
его кошмарном сне, нимало не потускневшем за
семь десятилетий истории. Я имею в виду образ бюрокр
атии как "железной клетки" для будущих поколений.
Оставьте бюрократии ее собственные весьма значительные
ресурсы, и она приведет вас к совершенной системе
управления, тотального в том смысле, в каком это слово
стало использоваться позднее в понятиях "тоталитаризм
а" или гофмановского "тотального института". Люди
тогда превратятся в простые колесики "живой машины",
зависимые и бессильные.
Анализ добюрократических структур у Вебера до
странности бледен. Возможно, это один из пунктов, в котором
проявлялся немецкий характер его опыта. У него
не было правильного понимания рынка, хотя бы политического,
включая грубые нравы и обычаи американской
политики. Однако сосредоточенность на одной-единственной
теме придавала тем более драматическое звучание
его вопросам: "Как вообще, перед лицом этого подавляющего
господства тенденции к бюрократизации, можно
спасти хоть какие-то остатки хоть в каком-то смысле "индивиду
алистической" свободы движений?" Вебер не
ищет литературного или философского ответа; его интересуют
политика и политические институты. Поэтому
общий вопрос он переводит в два более конкретных: я
обозначу их как вопрос демократии и вопрос лидерства.
Вопрос демократии Вебер ставит под несколько ограниченным,
но важным углом. Ввиду растущей незаменимости
и обусловленной ею власти чиновничества, спрашив
ает он, как можно "дать какую-либо гарантию, что
найдутся силы, которые будут удерживать в рамках чудовищное
превосходство этого слоя, постоянно приобрет
ающего все большее значение, и эффективно контролиров
ать его?" "Какая вообще демократия будет возможна
хотя бы в этом ограниченном смысле?"
Демократия для разных людей означает разное. Сомнительно,
чтобы от Перикла к Токвилю и далее, к студент
ам на площади Тяньаньмэнь и "демократическим
форумам" Восточной Европы в период революции
1989 г. вела непрерывная прямая линия. Если говорить о
буквальном смысле слова "демократия", оно означает
нечто такое, чего, вероятно, быть не может. Стоит даже
спросить себя, желательно ли вообще такое положение,
когда, можно сказать, у власти находится народ. Недаром
идея так называемой общей воли, интерпретируемая
Руссо, Кантом и Гегелем тремя различными способами,
поначалу повергает вас в смущение, а затем вызывает
тревогу. Если этот плод политической фантазии предлаг
ается как замена институтов, постоянно воссоздающаяся
посредством безвластного дискурса, скептикам сразу
приходят на ум такие вещи, как аномия, тирания большинств
а и просто автократия. Там, где власть ничем не
обуздывается, скоро начинает торжествовать грубая
сила; где нет институтов, правит бал наглость бесконтрольных
притязаний. Тому, кто хочет избежать метафизики
и эмоций, связанных с подобными дебатами, лучше
понимать демократию в более точном и ограниченном
смысле: речь идет о включении в политический процесс
интересов и мнений многих людей и о легитимности.
Макс Вебер показывает нам, что модель, состоящая
из социальных сил, в том числе социальных классов, которые
определяют энергию и направление изменения, и
элит, которые приводят свои интересы в соответствие с
требованиями момента, слишком проста. При этом ограниченный
характер ей придает отнюдь не только природ
а элит; правда, Вебер роняет многозначительное замечание
о "нервных полковых командирах", неспособных
"отстаивать интересы своих подопечных перед вышестоящими".
Иными словами, "нервные" элиты, как правило,
трусливы; мужество, необходимое для реформ, требует
наличия чувства собственного достоинства. Серьезнее,
однако, бюрократическая опасность. Бюрократия
может, к примеру, парализовать посредника между народом
(demos) и властью (kratia), т.е. парламент. Тогда
парламент становится пустой говорильней, где депутаты
могут сколько угодно разглагольствовать о своих трудностях
и надеждах без всяких результатов. Именно так
смотрел Бисмарк на германский рейхстаг; актуальным
примером может служить Европейский парламент 1970-х
и 1980-х гг. Парламент может также выродиться в одну
из нитей полукорпоративистского, полубюрократического
клубка, в котором все инициативы меняются до неузнав
аемости и поэтому никакие нововведения не осуществляются.
Угроза подобной бюрократизации парламента
существует везде. Она отпугивает посторонних наблюдателей,
"народ", от политических институтов и приводит
к зарождению новых социальных движений, которые
вскоре сталкиваются с теми же проблемами.
Два процесса ведут к образованию так называемого
демократического минимума. Один представляет собой
ввод мнений и интересов народа в политическую систему,
другой - контроль над правителями и их администр
ацией. Когда блокируются либо демократическое выдвижение,
либо демократический контроль, за этим следует
конституционный кризис. Демократический минимум
- не осуществление прекрасной идеи или сладостной
мечты, а, скорее, самый надежный способ позаботиться
о том, чтобы преобразование могло произойти без
революции. В этом смысле демократия просто-напросто
результативнее других форм правления. Доверительные
жалобы на то, что демократия медлительна и заставляет
тратить много времени зря, - "если бы не парламент и
средства массовой информации, мы бы сделали все необходимое
быстро и эффективно" - в лучшем случае свидетельствуют
о невежестве жалующихся, в худшем -
толкают людей на поддержку политических режимов, которые
нестабильны именно потому, что в них все проходит
так гладко и без шума. С другой стороны, если в
странах, демонстрирующих наличие демократического
минимума, шум превышает определенный порог, это не
цена демократии, а симптом заблуждения.
"Современные парламенты, - говорит Макс Вебер,
- в первую очередь служат представительствами
тех, кем управляют посредством бюрократии". Демократическим
фундаменталистам такие слова не нравятся, но
они реалистичны как в плане учета народных интересов,
так и в плане контроля над властями. Существуют, однако,
и другие конституционные инструменты. Всенарод83
ные опросы и всенародные референдумы предоставляют
консерваторам, так же как и демагогам, возможности для
злоупотреблений, но отказываться от них как от метода
включения мнений общественности в процесс принятия
решений нельзя. Контроль над властью требует помимо
парламентской процедуры наличия правовых и иных мех
анизмов проверки решений, в том числе административных
актов. Средства массовой информации имеют вполне
реальное значение, которое, может быть, когда-нибудь
будет признано конституционной теорией. Хаотичная на
первый взгляд структура социальных движений и групп
особых интересов, оживленных дискуссий в университет
ах и демонстраций раздраженных масс на улицах является,
как мы видели, неотъемлемой частью гражданского
общества. Демократия хаотична по определению, а тем,
кто не может этого вынести, недолго ждать куда худшей
формы государственного устройства.
Впрочем, главный интерес для Макса Вебера предст
авляла не демократия. Он гораздо больше размышлял
и мог гораздо больше сказать по поводу второго институцион
ального вопроса, следующего из основной темы и
связанного с тем, "чего бюрократия не может". Это приводит
Вебера к излюбленной теме лидерства. В свете
позднейшей истории нам не так-то легко употреблять
слово, которым свободно пользуется Вебер; но, нравится
слово или нет, вопрос, обозначаемый им, требует ответа.
Это вопрос новаторства, инициативы, готовности и способности
делать дело. Как Шумпетер в области экономического
развития отвечает на него восхвалением "предприним
ателя", его добродетелей и талантов, так Вебер,
рассматривая сферу общественной деятельности, в качестве
ответа рисует социальный портрет "политика", человек
а, занимающегося "политикой по призванию".
Здесь следует заметить, что я говорю не о веберовском
понятии харизмы (туманном во многих отношениях),
т.е. легитимации власти в силу претензии на исключительную
одаренность и избранность. Речь идет о веберовском
анализе обычного отправления власти, показыв
ающем, что бюрократия может господствовать, но не
руководить. Бюрократия безголова по определению.
Правда, многие из тех, кто формально возглавляет современные
администрации и несет политическую ответственность,
имеют бюрократический склад характера. В
этом-то и проблема; так возникают посредственные сооб84
щества, лишенные руля и ветрил, которыми управляют,
но не правят. Бюрократы должны лояльно и компетентно
исполнять решения, принятые другими. Конечно, быв
ают ситуации, когда чиновникам приходится говорить
своим политическим руководителям, что те или иные
указания кажутся им ошибочными; но в конечном итоге
им остается один выбор - делать, что говорят, или
уйти. Ориентацию государствам, как и другим объединениям,
задают те, кто стоит во главе их: "руководящие
лица", "ведущие умы" или просто "лидеры".
Вебер не устает добавлять новые краски на палитру
качеств, необходимых лидерам. Он говорит об их талант
ах, об обстоятельствах выбора или заказе, который они
могут принять либо должны отвергнуть, об условиях,
при которых возможны их появление и успех. Его явно
завораживает свойственное политическим лидерам "ощущение
под рукой пульса исторических событий", их способность
"смело сунуть руку в спицы колеса истории".
Со вкусом растолковывает он суть трех качеств, необходимых
политику: "страсти - чувства ответственности -
глазомера". Подобно многим молодым политикам того
времени, мой отец купил первое издание "Политики как
призвания" в 1920 г. и подчеркнул эти пассажи толстым
карандашом. "Страсть" - это не "стерильное волнение"
интеллектуала, а глубокая преданность "делу", т.е.
чему-то неодушевленному (хотя Вебер и говорит о "Боге
или демоне", который может быть "его", этого дела,
"повелителем"). "Чувство ответственности" означает
осознание политиком своего особого положения и своей
задачи; это слово сразу ассоциируется с "этикой ответственности",
которой придерживаются политики, вместо
того чтобы замыкаться в более чистом мире "этики убеждений".
Чистой морали в политике нет места, поскольку
там все зависит от практических последствий того или
иного действия; политику недостаточно иметь правильные
убеждения - он должен ясно сознавать пределы
своих возможностей и уметь оценивать следствия и результ
аты своей деятельности. Для этого требуются способность
суждения и чувство пропорции. "Политику дел
ают головой, а не какими-либо другими частями тела
или души", - говорит Вебер, но, учитывая собственные
страсти, которые он никогда не обуздывал, не слишком
долго на этом настаивает: "Поистине: политику делают
головой, но, разумеется, не только головой".
Вебер не рассматривает отдельно проблему лидера в
бюрократическом мире. Однако ему, наверное, пришлась
бы по душе следующая метафора из области космонавтики.
Ведущие политики, занимающие контролирующее
положение в бюрократических империях, должны избег
ать двух опасностей. Первая опасность - войти в атмосферу
действия под слишком отвесным углом и сгореть в
ней; тогда лидеры сами становятся бюрократами. Другая
опасность - слишком пологий угол входа: тогда лидера
снова вытолкнет в открытый космос, и он так и останется
маленьким далеким огоньком на небосклоне времени.
Угол погружения в более плотную атмосферу действия в
управляемом мире должен быть таким, чтобы лидер мог
эффективно работать, сохраняя при этом свою цельность.
Вебер поставил вопрос, при каких конституционных
условиях возможен такой результат. Именно поэтому
он поддержал тех, кто внес в Веймарскую конституцию
статьи о прямом избрании рейхспрезидента и возможности
правления путем внепарламентских чрезвычай-
ных постановлений. Некоторые несправедливо пытаются
возложить на него часть ответственности за то, каким обр
азом президент Гинденбург использовал эту возможность
незадолго до 1933 года и в самом этом чреватом
последствиями году. Мне представляется, что куда большим
недостатком тогда было отсутствие настоящей президентской
системы по американскому образцу - или
хотя бы полной парламентской демократии в стиле Вестминстер
а.
Все ответы на вопросы, связанные с проблемой современной
политики, спорны. Поколению демократических
фундаменталистов особенно трудно согласиться с независимой
ролью, которая отводится политическому классу
не только у Макса Вебера, но и в предлагаемом здесь
анализе. Они любят представлять тех, кто занимает высокое
положение, в виде некоего пара, поднимающегося
над гейзером, зарождающимся глубоко в народных недр
ах. После XIX и начала XX века публичное обсуждение
политических вопросов во многом утратило свою
утонченность. В свете опыта последних десятилетий это
не слишком удивительно. В тирании, войне, геноциде
нет ничего утонченного, в основных условиях мира и
свободы - тоже. Тем не менее, проблема современной
политики, какой ее видел Макс Вебер, не снята с повестки
дня. Как соединить демократию и обновление перед
лицом растущей бюрократической опасности? Какова
ныне возможность преобразования без революции?
Конституция свободы должна дать ответ на эти вопросы.
Она должна проложить свой курс между сладкоголосой
Сциллой тотальной демократизации и Харибдой
автократии, не сев при этом на мель бюрократии, повсеместно
воздвигающей препоны на путях прогресса. Возможно,
такие метафоры чересчур удобны. Они создают
впечатление, что конституционным либералам нельзя ни
на йоту отклоняться от единственно верного курса. На
самом же деле вперед всегда ведет не один курс. Вновь
фантазия действительности превосходит фантазию теории,
и для нашего анализа будет полезно остановиться
подробнее на реально сложившейся ситуации в различных
странах.
О комбинированных конституциях
или реальной свободе
Американская конституция должна была понравиться
Максу Веберу. Президентская власть - чистое лидерство,
конгресс - чистая демократия, а роль бюрократии
снижается благодаря практике, позволяющей каждой
новой администрации назначать на ключевые посты
своих людей. Последнее наверняка не отвечало веберовскому
идеалу бюрократической организации; он предпочит
алл этос прусского государственного чиновника и,
может быть, британскую форму civil service. В целом,
однако, система Соединенных Штатов по всем признакам
дает правдоподобный институциональный ответ на вопрос
современной политики.
Первое впечатление не обманывает. Несмотря на то,
что не все президенты были или являются значительными
лидерами, что конгресс все сильнее погрязает в собственной
бюрократии и порой серьезнее относится к эзотерическим
играм ради денег и статуса, чем к задачам демокр
атического представительства, американская конституция
на удивление хорошо функционирует свыше двух
столетий. Кроме того, социальный фундамент американской
политики должен быть по душе теоретикам модерниз
ации. Главный признак Америки - мобильность; в
семьях большинства американцев кто-то в недалеком
прошлом принял мужественное решение порвать с тради87
циями и гнетом своей родины - и пуститься в неизвестность,
отдавшись на волю морской стихии и иммиграционных
служб. (Важное исключение - потомки чернокожих
рабов, и уже по этой причине о них вопрос особый.)
Американцы так и остались мобильными. К тому же мобильность
с самого начала была тесно связана с демократией
в токвилевском смысле, т.е. с первичным равенством
жизненных условий, среди которых на первом месте
стояло отсутствие традиционных отношений зависимости.
Поразительнее другое наблюдение, дополняющее картину:
сторонникам классовой теории пример Америки
тоже в высшей степени по душе. "Подчеркивание "бескл
ассовости" в американской политической идеологии заст
авило многих европейских и американских комментаторов
прийти к выводу, что в Америке партийная принадлежность
в меньшей степени основана на классовом расслоении,
чем в других западных странах. Однако исследов
ания выборов опровергают этот вывод". С.М.Липсет
проводил такие исследования начиная с 1936 г., но классов
ая модель легла в основу политических конфликтов в
Америке намного раньше6. "Еще до развития двухпартийной
системы в ее нынешнем виде политические темы,
раскалывавшие общество, носили тенденциозно классовый
характер". Липсет напоминает нам, что данный
факт не укрылся и от Токвиля. При ближайшем рассмотрении,
говорит Токвиль, партийно-политические разногл
асия в Америке не так уж "непонятны или ребячливы",
как кажутся на первый взгляд. "Чем глубже мы вникаем
в самые сокровенные замыслы этих партий, тем яснее
видим, что цель одной из них заключается в ограничении,
а другой - в расширении власти народа".
Итак, Соединенные Штаты - образец чистой демокр
атии? Многие авторы придерживались этого мнения и
пытались обосновать его ссылкой на благосостояние страны
(богатство обеспечения в нашем понимании). Липсет
стал отцом одной из господствовавших в 1960-е гг. теорий,
заявив (в одной работе 1959 г.), "что демократия зависит
от уровня экономического развития. Чем зажиточнее
нация, тем больше шансов, что демократия найдет в
ней опору". Когда один критик указал, что Соединенные
Штаты в 1820 г., Францию в 1870 г. или Швецию в
1890 г. трудно назвать экономически высокоразвитыми
странами, но при этом они несомненно были демократиями,
Липсет, чтобы спасти свою теорию, использовал весь88
ма странную уловку, утверждая, что эти демократии возникли
прежДе, чем "всемирная система коммуникации"
дала возможность сравнивать их с другими. Но есть ведь
пример Великобритании, прежде всего в межвоенный период.
Есть Индия. Не так уж нелепо выглядит почти
прямо противоположный тезис: демократия дает странам
свободу играть в экономические игры с нулевым итогом.
Как бы то ни было, пример Америки демонстрирует
нам совсем другие социальные предпосылки политической
демократии. Это - сочетание гражданских прав с открытой
границей. Оба понятия при этом следует толковать в
определенном, исключительно американском смысле.
Гражданские права, как мы видели (в предыдущей
главе), близки к тому, что Токвиль называл первичным
условием равенства или демократии. В американском случ
ае это права принадлежности, ограничивающиеся в основном
правовой и политической сферой. Тем не менее,
американская история показывает вирулентность этой великой
силы модерна. Если одна сторона стремится ограничить
власть народа, а другая - расширить ее, то классов
ая борьба легко может принять насильственные
формы, что и происходило не раз в американской истории.
Первые бои за конституцию в 1770-е гг., гражданск
ая война 1860-х гг. и движение за гражданские права в
1960-е гг. - три наиболее знаменательных периода в долгой
истории борьбы за утверждение гражданского статуса.
Конституция и Билль о правах, Акт о гражданских прав
ах 1866 г. и Четырнадцатая поправка, Акты о гражданских
и об избирательных правах 1964/1965 гг., а также
постановления Верховного суда о положительной дискримин
ации и другие подобные решения и административные
акты 1960-х и 1970-х гг. - вот вехи на бесконечном пути
осуществления всеобщих гражданских прав.
При этом постоянно замечается уже упоминавшаяся
нерешительность американцев, когда речь заходит о распростр
анении таких прав на социальную сферу. Конечно,
Соединенные Штаты развивали основные элементы
государства всеобщего благосостояния. И "Новый курс"
президента Рузвельта, и "Великое общество" президента
Джонсона связаны именно с социальными правами. В
США существует всеобщее пенсионное страхование, для
многих - медицинское страхование, есть различные
виды детских пособий и кое-что другое, указывающее на
нечто большее, чем формальные права. Однако, если
внимательнее изучить отношение американцев к социальной
политике, вскоре можно сделать знаменательное открытие.
Американцам не нравится идея социальных
прав; она то и дело используется, скорее, для того,
чтобы показать и дискредитировать зависимость получающего
пособие от общества. Большинство предпочитает
рассматривать социальную политику либо как раздачу
благотворительных пожертвований, либо как помощь,
необходимую некоторым людям, чтобы научиться самим
помогать себе, полностью нести за себя ответственность.
За этим скрывается убеждение, что следует добиваться
ответственности людей за себя и самостоятельности, не
полагаясь на социальные гражданские права. Таким обр
азом, люди не имеют собственно права на социальное
вспомоществование, а вступают в своего рода договорные
отношения, причем напоминающие, скорее, частный, а не
общественный договор. Они получают помощь при условии,
что сами готовы внести свой вклад, т.е., по сути,
самостоятельно позаботиться о себе.
Итак, гражданские права в Америке представляют
собой в узком смысле билет для входа в экономическую,
социальную и политическую жизнь, независимо от того,
что будет потом. Все, происходящее "за дверями", оставляется
на произвол великой борьбы всех против всех,
многократно упоминавшихся "крысиных гонок", системы
отношений, немало способствовавшей тому, что соци-
ал-дарвинизм в Америке сыграл и продолжает играть
такую большую роль, и не только в философии. Здесь
пора обратить внимание на другую сторону американского
образца - открытую границу. Рестриктивное понимание
гражданского статуса функционально, поскольку -
и пока - существуют шансы индивидуального продвижения.
Социальная мобильность в Америке никогда не
была так распространена, как изображает американская
мечта, хотя сама эта мечта оказала свое действие на
взгляды и настроения людей. Правда, мобильность геогр
афическая - не миф; люди садятся если и не на велосипеды
(как рекомендовал англичанам один британский
министр из ближайшего окружения г-жи Тэтчер), так в
автомобили и со всеми пожитками отправляются из Детройт
а в Хьюстон, из Хьюстона - в Сан-Диего.
Впрочем, дальше двигаться они не могут, если не
хотят свалиться в море. Конечно, можно вернуться
назад; нет недостатка в эффектных примерах возрожде90
ния умиравших, казалось бы, городов и регионов восток
а и севера. Но у открытой границы в первую очередь
имеется и другое название, которое ближе остальному
миру, - "экономический рост". Пока существует возможность
продуцировать все большее обеспечение, у отдельных
людей - благодаря наличию входного билета в
виде гражданских прав и отсутствию формальных ограничений
в правах -есть шанс заработать больше и осуществить
свои жизненные стремления. Существует своеобр
азное американское равновесие элементарных гражд
анских прав и кажущегося безграничным их обеспечения.
Это-то равновесие, а не мобильность как таковая и
тем более не всеобщее благосостояние или определенный
уровень экономического развития, и есть секрет политической
демократии в Америке.
В известной степени так обстоит дело и сегодня.
Впрочем, бури 1970-х гг. не миновали совершенно Соединенных
Штатов; когда мы дойдем в нашем анализе до
самого недавнего времени, нам будут видны слабые
места Сильной Америки. Но сначала пересечем Атлантику:
нас встретят совершенно иные обстоятельства и условия.
В некоторых отношениях та страна, у которой первые
американцы переняли если не свои теории, то свой
опыт, - Англия - представляет прямую противоположность
Соединенным Штатам. Ее главный признак - политический
конфликт без экономического успеха. В то
время как в Америке политика долгое время не имела
большого значения для людей в их стремлении получить
больше жизненных шансов, в Великобритании всегда
была ярко выражена склонность пренебречь повышением
экономического благополучия и ринуться в сумятицу заб
астовок, предвыборной борьбы и публичных дебатов.
Великобритания может служить образцом страны, где
политика - все, пусть даже не всегда есть точное предст
авление, что она такое: сцена, где разыгрывается велик
ая драма социальных противоречий и национальных надежд,
или действенный метод распределения жизненных
шансов.
Британскую конституцию охарактеризовать нелегко.
В XX в. авторы прежде всего разрываются между необходимостью
подчеркнуть то реальность "тенденции к
корпоративизму", то внешний облик старой политики по
принципу "друг - враг". В сравнительной перспективе,
однако, в первую очередь бросается в глаза, какое значе91
ние в Великобритании придается инновации и лидерству.
Время от времени англичанам явно доставляет удовольствие
радикальное политическое руководство, и они созд
али систему, позволяющую такого типа лидерам приходить
к власти и давать полную волю собственным
идиосинкразиям. Избирательное право - часть этой системы;
оно дает возможность получить большинство в
парламенте, имея чуть больше 40% голосов избирателей7.
Исполнительная власть не отделена от парламентской;
премьер-министр почти автоматически получает большинство
в парламенте, а главное - имеет важное право
в последней инстанции распустить парламент и назначить
новые выборы. Стиль политических дебатов по
принципу "друг - враг" символизирует сама расстановк
а скамей в нижней палате, где правительство и оппозиция
сидят друг напротив друга. Все это ведет к странной
деформации того, что я называю демократическим выдвижением,
вводом интересов. Избиратели могут выразить
свое мнение лишь по имеющимся каналам, в основном
олицетворяемым двумя партиями, которые по всем
важным вопросам занимают противоположные позиции.
Система не дает создать правительство, желательное для
большинства, - умеренную коалицию центра. В то же
время она ограничивает и другую сторону демократического
минимума - контроль, хотя выборы по прошествии
определенного срока и приводят к смене власти. И все
же система сохраняет ярко выраженную инновационную
силу. Кроме того, британская бюрократия - civil
service - с давних пор представляет собой модель служащего,
но не господствующего управленческого аппарата. Ее
представители, например, должны готовить к выборам
альтернативные проекты законов, чтобы победившая
партия могла немедленно приступить к реализации своей
программы.
Первое важное замечание в свете данного анализа:
британская конституция оказалась на удивление жизнестойкой
в те времена, когда экономическая ситуация в
стране была сравнительно плохой, а то и вовсе скверной.
Даже если англичанам "никогда не жилось лучше, чем
сейчас" (как уверял их в 1958 г. премьер-министр Макмилл
ан), в других частях света, в том числе у европей-
ских соседей и конкурентов, в этот же период было значительно
лучше. В 1890-е гг. Великобритания возглавлял
а таблицу рейтинга стран по уровню дохода на душу
населения со значительным отрывом; 80 лет спустя доходы
немцев выросли в 34 раза, французов - в 17 раз, а
англичан - только в 8 раз. Великобритания с места бесспорного
лидера опустилась на нижнюю строчку в первой
лиге мировой экономики. Однако в межвоенный период
ни разу не возникало серьезной угрозы ее институт
ам парламентской демократии. После войны безработиц
а, всеобщие забастовки, экономический кризис, уличные
демонстрации чернорубашечников и коммунистов,
Национальная коалиция и последовавший за ней раскол
лейбористской партии подвергли британскую демократию
значительным испытаниям, но, тем не менее, ни
один иммигрант из Германии и других стран с тоталитарным
или оккупационным режимом не испытывал ни малейшей
тревоги за надежность и прочность неписаной
британской конституции. Почти всеобщее послевоенное
экономическое чудо миновало Великобританию, но ее политические
институты переживали новые взлеты успеха с
важными реформами и фазами относительного покоя, с
почти безупречной двухпартийной игрой в Вестминстере.
Многие теоретики демократии объявили бы такой
контраст политической стабильности и экономического
спада (относительного) невозможным. Отсюда следуют
два возможных вывода. Либо популярные теории демокр
атии ложны, либо секрет в том, что в Великобритании
нет демократии. Несмотря на всю критику в адрес слабо
развитого демократического минимума, второй вывод все
же ошибочен. Остается вопрос относительно теории.
Может быть, она упускает из виду какие-то важные
культурные проявления? Или заблуждается в своем основном
постулате о соотношении экономики и политики?
Как бы то ни было, создается впечатление, что вестминстерск
ая система политики по принципу "друг -
враг" почти в совершенстве приспособлена к играм с нулевым
итогом. Лежащее в основе "экономической теории
демократии" - от Шумпетера до Эрроу и др. - предст
авление, согласно которому политические партии в
предвыборной борьбе стараются перещеголять Друг
друга, раздавая обещания, а затем оказываются в трудном
положении, когда не могут больше свои обещания
исполнять, но при всем том стимулируют экономический
рост, в любом случае не может служить характеристикой
британской политики с конца XIX в. до 1970-х гг. Конечно,
за это время произошли глубокие перемены. Мы
видели, как обе войны приносили массу изменений в
правах. Книга Т.Маршалла о расширении гражданских
прав основана в конечном счете именно на британском
опыте. Нет ли здесь урока для всех? Британская политик
а долгое время была политикой прав, а не их обеспечения.
Ее темой служили гражданство и привилегии, а не
экономический рост. Но подобные темы зачастую требуют
игры с нулевым итогом, когда выигрыши одних приходится
оплачивать за счет потерь других, в то время
как политика роста, наоборот, сталкивается с большими
трудностями, если перестает обеспечивать положительный
итог.
Особые черты британской политики - не только результ
ат процедурных правил, у них более глубокие
корни. По сути, они отражают статичную социально-экономическую
картину общества. Его часто характеризуют
как классовую систему; однако если классы объясняют
социальную динамику политического конфликта, то в
британском случае речь о другом. В Великобритании
многие люди смирились со своей принадлежностью к определенному
"классу" так, как будто это доиндустриальное
сословие, чуть ли не каста. Они жаловались на свое
положение, но в то же время гордились своим "классом",
и не в последнюю очередь это относилось к рабочему
классу с его собственной ярко выраженной культурой.
Историю классов в Великобритании можно представить
как историю защиты и требования прав, равноценной
компенсацией которых экономический успех никогда
не считался. Еще в 1960-е гг. Дэвид Локвуд и Джон
Голдторп описывали "зажиточного рабочего" как лучше
обеспеченного материально, но неизменно обладающего
"классовым сознанием". Многие писали и об "истэблишменте",
который, несмотря на умеренный экономический
успех, сохранял свое привилегированное социальное и
политическое положение8.
Эта статичная, почти сословная структура, вероятно,
стала результатом своеобразного поворота социальноэкономического
развития во второй половине викторианской
эпохи. Пожалуй, мы можем, вместе с Мартином
Винером, назвать его "упадком индустриального духа"9.
Страна, откуда взяла свое начало современная революция
промышленности, через два-три поколения устала от
этой революции. Произошел гигантский инновационный
сдвиг, сопровождавшийся социальными потрясения94
ми, - а затем люди вернулись к такой форме жизни,
которая имела больше общего с XVIII, чем с XX столетием.
Сыновья разбогатевших предпринимателей превратились
в новую аристократию, с поместьями в деревне,
любовью к охоте и всеми прочими атрибутами, а сыновья
несчастных воспитанников работных домов и первых
фабрик - в рабочий класс, обитающий в типовых домик
ах. И у тех, и у других были свои клубы, свои игры и
своя гордость, и ни те, ни другие не жаждали безграничных
возможностей экономического прогресса. Сильная
консервативная партия нуждалась не только в сыновьях
предпринимателей; были и средние группы, в которых
кто-то старался пробиться наверх, а остальные довольствов
ались тем, что имели. Но в целом двухпартийная систем
а как игра, как своего рода спектакль, изображающий
социальное расслоение сверху донизу, основной лейтмотив
которого - изменения в правах, являлась совершенным
отражением существующего положения.
Необходимо коротко пояснить, почему я рассказыв
аю здесь британскую историю в прошедшем времени.
Британская политическая игра и ее социальный базис
никогда не были так совершенно стабильны, как я изобр
азил, а в последние десятилетия вообще оказались
чрезвычайно хрупкими. За короткое время произошло
множество перемен. Все больше и больше людей начали
сравнивать свое положение с положением других, о котором
их информировала "всемирная система коммуник
ации". Иммигрантские меньшинства внесли новый элемент
в городскую жизнь, изменили место и самосознание
рабочего класса. "Политика экономического спада"
в конце концов поставила вопрос об управляемости.
Группы молодежи из нового среднего сословия (не
только яппи, но и пробивающиеся наверх городские жители
с высшим образованием) стали требовать разбить
сладостные оковы традиции. Два консервативных премьер-министр
а брались за эту задачу; у первого, Эдв
арда Хита, не хватило духа сломать английскую традицию,
и вскоре он совершил свой пресловутый поворот
на 180 градусов; Маргарет Тэтчер, сменившая Хита
на Даунинг-стрит после пятилетнего перерыва, когда у
власти находилось лейбористское правительство, без зазрения
совести пожертвовала социальную и политическую
цивилизацию Великобритании на алтарь экономического
успеха. Под ее эгидой общественный интерес
сместился от вопроса о правах к убеждению, что растущее
обеспечение решит все проблемы, и страна расколол
ась на преуспевающих и неудачников.
Впрочем, эти наблюдения заставляют нас перешагнуть
великий водораздел 1970-х гг., не разведав хорошенько
лежащей перед ним местности. На протяжении
достаточно долгой фазы новейшей истории конституционные
комбинации Великобритании и Соединенных
Штатов обе имели успех, хотя и различались в корне.
Сочетания гражданских прав и экономического роста в
Америке, инновативной политики и экономической слабости
в Англии оказались стабильными и приемлемыми
для всех. Первое оставляло мало простора для политического
процесса, второе - много; первое было подчеркнуто
современным, поскольку предполагало и поощряло
индивидуальную мобильность, второе - в некоторых отношениях
полусовременным; но при этом оба признавали
как принцип гражданских прав, так и необходимость соци
ального изменения. Эти комбинации функционировали,
чего нельзя сказать о немецкой комбинации. Здесь
особое сочетание исторических пластов привело к подвижк
ам, вызвавшим череду социально-политических
землетрясений, потрясших сначала Европу, а затем и
весь мир. Послевоенная Федеративная Республика Герм
ании - первое немецкое государство, продемонстриров
авшее наличие стабильных и демократических конституционных
условий.
Даже сегодняшняя Германия не свободна от бюрократии,
от нежелания попытаться справиться с проблемой
современной политики, что чревато огромными последствиями.
Долгое время в Германии отсутствовало то, что я
называю демократическим минимумом. Не было ни эффективного
контроля с помощью выборных политиков,
ни регулярного включения мнений и интересов масс.
Поэтому людям приходилось искать другие возможности
выражения, сначала внепарламентские, а затем и антип
арламентские, так что конституция постоянно служила
темой дискуссии, вместо того чтобы быть само собой разумеющейся
основой деятельности. К тому же руководство
нередко оказывалось неспособным проводить продум
анные преобразования. Представителей властных позиций
зачастую больше всего заботило то, чтобы их призн
али компетентными специалистами не хуже ведомственных
чиновников. Все это привело к роковому резуль96
тату: правительственная машина сбавляла и сбавляла
обороты, пока, наконец, драматические перемены и
идиосинкратические лидеры не привели ее в движение
снова. С задачей конституции свободы обеспечивать преобр
азование без революции Германия не справилась.
Историю этого провала так часто рассказывали, что я
не решился бы повторять ее здесь, если бы другие страны
вплоть до сегодняшнего дня не вступали на тот же
ошибочный путь. Какие уроки можно извлечь из немецкого
опыта? Если обобщить их в простой формуле, речь
идет о последствиях экономического роста без гражданских
прав. Торстайн Веблен обрисовал эту дилемму еще
в 1915 г. в своей книге "Кайзеровская Германия и промышленн
ая революция"10. Эта книга больше опирается
на интуицию, чем на информацию, но, каков бы ни был
источник высказанных в ней догадок, они от этого отнюдь
не обесцениваются.
Согласно Веблену, Германия сочетала "почти нетронутое
средневековое институциональное устройство", во
всяком случае "династически организованное государство"
со всеми его ценностями, с быстрой, заимствованной
у других, по крайней мере в своей технической основе,
индустриализацией. Вследствие этого "индустриальные
искусства" оказались "совершенно несовместимыми с институцион
альным устройством, но достаточно продуктивными,
чтобы предоставить в распоряжение династического
государства большие излишки". В Германии правящий
класс попытался в условиях, в общем феодальных,
поставить себе на службу индустриализацию. Это совсем
не тот случай, когда индустриальный класс воспринимает
некоторые квазифеодальные ценности и перекраивает
их по своему образцу. Германия представляет собой первый
важный пример индустриализации сверху, авторит
арной индустриализации, если угодно. Ее движущей
силой были не свободный трудовой договор, опирающий-
ся на гражданские права, и не инновативный предприним
атель, действующий на рынке, а феодальный властитель
- пресловутый хозяин в доме - и покорность его
подданных.
Многие, от последних царей до современных латино-
американских диктаторов и азиатских генералов от индустрии,
пробовали подражать германской модели сохранения
старого правящего класса благодаря процессу современного
экономического роста. В Европе и Латинской
Америке большинство таких попыток провалились; ази-
атский опыт сложнее, но и он подводит все к тому же
вопросу. Даже там, где удается заставить экономику работ
ать, за это, как правило, приходится расплачиваться
нестабильностью политической ситуации.
В предыдущей главе говорилось о рискованной попытке
Бисмарка заменить гражданские права обеспечением
благосостояния. Опыт не удался. Гражданский статус
оказался более мощной силой; патриархальная система
общего блага не смогла надолго сдержать классовую
борьбу. Когда затем в 1918 г. уже показалось, что Герм
ания после тяжелейшей войны готова вступить в современный
мир, случились две вещи. Во-первых, нестабильность
экономической ситуации многих лишила социальных
корней. Одни винили войну, другие - репарации;
так или иначе, после преодоления гиперинфляции в
1923 г. не заставил себя ждать крупный экономический
кризис. Поскольку люди связывали эти катастрофические
процессы с первым опытом демократии, вряд ли они
могли прийти к положительным выводам относительно
последней. Во-вторых, многим скоро стало ясно, что события
1918/1919 гг. - нечто гораздо меньшее, чем революция.
Даже если поставить под сомнение утверждение
Манкура Олсона о почти полной преемственности
важнейших структур с 1870-х до 1930-х гг., эта преемственность
все же оставалась достаточной, чтобы заставить
многих усомниться в пользе демократии11.
Как это ни чудовищно, гитлеровский национал-соци-
ализм был необходим, чтобы завершить революцию модерн
а в Германии. Этот мой тезис (из книги "Общество
и демократия в Германии") часто подвергался критике,
но я настаиваю на его сути - все досовременные пережитки
сословной и церковной принадлежности, авторит
арной благотворительности без гражданского участия,
неподвижности и традиционализма были безжалостно
уничтожены режимом, нуждавшимся для сохранения
своей тоталитарной власти в тотальной мобилизации. Все
последствия этого грандиозного процесса демонтажа традиции
стали видны не сразу; задним числом представляется
почти невероятным, что этот страшный эпизод истории
был так короток. Тем не менее, он означал, что в
Германии после 1945 г. демократия впервые получила
свой настоящий шанс, по крайней мере в негативном
смысле отсутствия традиционалистских препятствий. Тот
факт, что вскоре образовались две Германии и что они
по причинам, от них не зависящим, сорок лет шли в
своем политическом устройстве очень разными путями,
напоминает нам о границах, которые ставит социальному
анализу конъюнктура мировой политики. С другой стороны,
конец сорокалетнего раскола служит лишним док
азательством силы конституции свободы в современных
обществах.
Британский пример не предусмотрен в учебниках демокр
атии, в случае с Германией то же можно сказать об
учебниках капитализма. Но, может быть, германское
экономическое чудо в 1913 и после 1948 г. и не было
примером собственно капиталистического роста. В обоих
случаях, а особенно перед Первой мировой войной, носителями
роста выступали мощные бюрократизированные
организации: банки, предприятия, изначально крупные,
и государство. Бросается в глаза отсутствие заметных
фигур предпринимателей и политиков - за исключением
Бисмарка и Аденауэра - и точно такое же отсутствие
демократического выдвижения. Власти в Германии многие
десятилетия не решались дать народу права, которых
требует современное гражданское общество. Из прусской
традиции была заимствована бюрократическая версия
правового государства, но она не связывалась ни с гражд
анским участием, ни с парламентским контролем.
Вследствие этого страна постоянно колебалась между
автократией и бюрократическим окостенением. Некотор
ая доза классовой борьбы не помешала бы, чтобы вызв
ать к жизни конституцию свободы, но для подобных
нечестивых желаний давно уже слишком поздно. Даже
сегодня риск возникновения веберовской "железной
клетки" в Германии выше, чем где бы то ни было, хотя
выжженная пустыня, оставленная Гитлером, и дала возможность
строить на немецкой земле гражданское и состоятельное
общество.
Немецкий путь к свободе представляет собой наиболее
болезненный вариант по сравнению с наиболее приемлемыми
примерами Великобритании и Соединенных
Штатов; были, однако, и другие. Франция уже два столетия
разрывается между настойчивыми требованиями
демократии и старой приверженностью к авторитету. Это
не способствовало непрерывности процесса развития, но
позволило стране, по крайней мере после 1789 г., неоднокр
атно получать лишь касательные ранения от ОС99
колков революционных взрывов и в то же время избеж
ать худших злоупотреблений современной власти.
Швейцария каким-то таинственным образом преобразовал
а себя, сохраняя внешнюю оболочку традиции и стабильности.
Вряд ли возможно назвать швейцарских лидеров
- двигателей прогресса; действующие социальные
силы тоже угадываются с трудом - и тем не менее произошли
радикальные перемены. Может быть, двигателем
прогресса в данном случае выступал весь политический
класс, сознательно сохранявший анонимность, тогда как
народ в своем поведении при голосованиях воплощал
инерцию сохранения традиционного наследия.
Какова же мораль всех этих историй? Они никак не
меняют абстрактного и общего ответа на проблему современной
политики. Свободные, открытые общества нужд
аются в трех вещах: политической демократии, рыночной
экономике и гражданском обществе. Отношения
между этими тремя столпами свободы сложны и зачастую
не поддаются организации. Пожалуй, можно сказ
ать, что гражданское общество - самый надежный
якорь свободы, а демократия - самое наглядное ее выр
ажение. Но демократия - понятие многокрасочное.
Можно понять, почему некоторые предпочитают говорить
о "конституции свободы", даже если не принимают
полностью определение Фридриха фон Хайека12. Наши
рассуждения показали, что необходимо для создания
такой конституции. Должны быть правила, по которым
развиваются и разрешаются конфликты спорящих групп
и расходящихся интересов (правовое государство, конституция);
должны быть методы превращения предпочтений
и глубинных потребностей управляемых в эффективный
контроль над правящими ("демократический минимум");
должны быть центры, а также носители инициативы,
готовые к поиску новых решений (руководство).
Для конституции свободы нет ничего опаснее догмы, а ее
может породить как произвольная власть, так и бюрокр
атическая стагнация.
Все это, впрочем, было ясно еще до того, как мы
приступили к рассмотрению различных примеров. Они
показывают нам нечто другое, не менее важное. Как сдел
ать необходимое - полностью зависит от специфических
условий и традиций. К конституции свободы нет
столбовой дороги. И в своей институциональной структуре,
и в своей политической культуре разные страны на100
ходили разные пути к свободе. К тому же есть примеры,
показывающие, что самые лучшие институты никогда не
бывают точно такими, как на бумаге. Правовое государство
и государственная конституция могут определяться
по своей процедурной стороне или по содержанию; демокр
атический минимум может осуществляться прямо или
репрезентативно; инициатива и руководство могут исходить
как от политических партий, так и от сильных президентов.
Реальная конституция всегда должна считаться
с историей, культурой и другими своеобразными условиями
определенных обществ. Поэтому ее трудно перенести
из одной страны в другую. Это вовсе не алиби для
всяких нарушений основных принципов свободы, напротив:
это значит, что формальное наличие определенных
правил мало что говорит нам об их реальности. В реальной
свободе всегда есть нечто хаотичное. Поэтому главный
вывод из рассмотрения конкретных примеров современной
политики - слава комбинированным конституциям,
или, пожалуй, правильнее сказать: слава хорошо
скомбинированным конституциям.
Закладка в соц.сетях
