КАПИТАЛИЗМ ПРОТИВ ПЛАНЕТЫ
В ЧЕМ ЖЕ ПРОБЛЕМА?
"Капитализм - это, несомненно, лучшая система для производств
а богатства, а свободная торговля и открытые рынки
капитала привели к беспрецедентному экономическому
росту если не во всем мире, то в большей его части".1 Это утверждение
Норины Херц, достаточно давно связавшей себя
с антикапиталистическим движением, довольно парадокс
альным образом обобщило неолиберальные доводы. Для
начала сосредоточим внимание на последней части высказыв
ания. Здесь декларируется то, что всегда утверждали
апологеты Всемирного банка и МВФ: либерализация торговли
и инвестиций последних двух десятилетий привела к быстрому
экономическому росту; защитники "Вашингтонского
консенсуса" продолжают доказывать, что благодаря этому
росту глобальная бедность и неравенство могут уменьшиться.
Так, незадолго до того, как на встрече Всемирной торговой
организации в Дохе в ноябре 2001 года был начат новый
раунд переговоров о торговле, Всемирный банк опубликовал
доклад, по оценкам которого снятие всех торговых ограничений
могло бы увеличить глобальный доход на 2800 милли-
ардов долларов и вывести из состояния бедности 320 миллионов
человек.2 В более грубом виде ту же идею выразила
Клэр Шорт, министр по международному развитию правительств
а Великобритании, когда она, нападая на участников
протеста в Сиэтле, сказала, что ВТО - это "ценнейший
международный институт" и что "те, кто огульно критикуют
ВТО, действуют вопреки интересам бедных и бесправных, а
не во имя их".3
Можно по-разному критиковать такого рода заявления.
Можно, например, усомниться в постановке знака равенства
между общественным развитием и экономическим ростом.4
Можно также указать на очевидный и беспрестанный рост

29

глобального неравенства, который происходил во время расцвет
а "Вашингтонского консенсуса". Согласно исследованию
Бранко Михайловича, посвященному Всемирному банку, в
1998 году доход 1% богатейшего населения планеты был равен
доходу 57% беднейшего населения, тогда как мировой коэффициент
Джини, который оценивает степень неравенства,
вырос до 66.5 Однако важно понять, что неолиберальная идея
также может быть опровергнута в ее основных посылках.
Центр экономических и политических исследований (ЦЭПИ)
провел доскональное сравнение эпохи глобализации (1980 -
2000) и предшествующих двух десятилетий (1960 - 1980), когд
а кейнсианская политика управления спросом сначала достигл
а своего апогея в США при администрациях Кеннеди и
Джонсона, а затем потерпела крах в результате экономического
кризиса середины 1970-х. Для сравнения показателей
этих двух периодов ЦЭПИ использовал несколько индикаторов
- рост дохода на душу населения, продолжительность
жизни, смертность среди младенцев, детей и взрослых, грамотность
и образование. Результаты этого сравнения подытожены
следующим образом:
по экономическому росту и почти всем остальным показ
ателям за последние 20 лет стало очевидным явное снижение
темпов развития по сравнению с двумя предыдущими
десятилетиями. По каждому показателю страны были разделены
на пять примерно равных групп, в соответствии с тем
уровнем, которого эти страны достигли к началу периода
(1960 или 1980). В результате:
- Рост: падение темпов роста экономики выражено наиболее
ярко и произошло во всех группах или странах. В беднейшей
группе рост ВВП на душу населения, составлявший 1,9%
ежегодно в период с 1960 по 1980 годы, снизился до 0,5% в
год (1980 - 2000). В средней группе, включающей преимущественно
бедные страны, произошло очень резкое снижение
годовых темпов роста на душу населения с 3,6% до менее 1 %.
За двадцатилетний период это означает разницу между удвоением
национального дохода на душу населения и его увеличением
всего лишь на 21%. Другие группы также показали
значительное снижение темпов роста.

- Средняя продолжительность жизни: рост средней продолжительности
жизни также сократился в четырех из пяти

30

групп стран, за исключением группы наиболее высоко развитых
стран (средняя продолжительность жизни составляет
69 - 76 лет). Самое резкое снижение произошло во второй
группе - ее показатели средней продолжительности жизни
сравнялись с показателями худшей группы (средняя продолжительность
жизни колеблется между 44 и 53 годами). Снижение
роста средней продолжительности жизни и других
показателей состояния здоровья населения нельзя объяснить
пандемией СПИДа.
- Младенческая и детская смертность: дальнейшее сокращение
младенческой смертности также существенно замедлилось
в течение периода глобализации (1980 - 1998) по сравнению
с двумя предыдущими десятилетиями. Наиболее
значительное ухудшение произошло в средней группе, показ
атели которой сравнялись с показателями худшей группы.
Постепенный рост детской смертности (до 5 лет) также продолжился
в средней группе, достигнув показателей худшей
группы стран.
- Образование и грамотность: рост в области образования
также замедлился в течение периода глобализации. Темпы
роста числа получающих начальное, среднее и последующее
образование в большинстве групп стран замедлились. Имеются
некоторые исключения, но связаны они главным образом
с группами стран с лучшими показателями. Почти по
всем показателям в области образования, включая уровень
грамотности, в средних и более бедных группах наблюдаются
довольно незначительные успехи в период глобализации
по сравнению с двумя предшествующими десятилетиями.
Темп роста государственных расходов на образование в долях
от ВВП также замедлился во всех группах стран.6
Годовые темпы роста по регионам
Регион; 1961 - 1980; 1985 - 1998.
ОЭСР; 3,8; 2,3;
Латинская Америка; 5,1; 3,2;
Африка южнее Сахары; 4,2; 2,1;
Восточная и Юго-Восточная Азия; 6,8; 7,5;
Южная Азия; 3,6; 5,6;
Источник: J. Weeks, 'Globalize, Globa-lize, Global Lies: Myths of the
World Economy in the 1990s', in R. Albritton et al., eds, Phases of Capitalist
Development (Houndmills, 2001)

31

Эти сравнения не особенно подтверждают идею "просачив
ания", то есть мысль о том, что более быстрый экономический
рост неизбежно должен улучшить положение бедных.
Степень, в которой произошло такое улучшение в течение
периода, названного в докладе ЦЭПИ "эпохой глобализации",
оказалась более низкой по сравнению с показателями 1960 -
1970-х годов. Но, что еще более поразительно, темпы роста
производства на душу населения в действительности упали
именно тогда, когда ортодоксия свободного рынка предсказыв
ала обратное, поскольку либерализация рынков капиталов
и продуктов должна была (согласно теоремам неоклассической
экономики) вызывать ускорение роста. Более того,
как отмечают авторы, сравнение едва ли можно назвать некорректным
по отношению к неолиберальной эпохе, учитыв
ая, что ранний период включал 1970-е годы, которые были
отмечены первым послевоенным резким спадом и началом
второго. Другие исследования подтверждают ту же картину:
рассмотрим, например, приведенную выше таблицу, в которой
сравниваются темпы роста до и после триумфа неолибер
ализма. Джон Уикс комментирует:
группы стран, наиболее последовательно проводившие
политику глобализации, в 1990-х годах добились наименьших
успехов по сравнению с предыдущими десятилетиями
(ОЭСР, страны Латинской Америки и южнее Сахары); в
группе стран с лучшими показателями с 1960 года (Восточн
ая и Юго-Восточная Азия) в 1990-х наступил серьезный
спад; а группа, темпы роста которой улучшились в
1990-х при одновременном отсутствии спада (Южная
Азия), в наименьшей степени проводила политику дерегуляции,
либерализации торговли и отказа от контроля
счета движения капитала. Гипотеза о том, что такая политик
а способствует росту, не подтверждается, - то есть
это миф глобализации.7

За этими исследованиями стоит тот серьезный факт, что
мировая экономика все же должна вернуться к темпам
роста, которых она достигла во время Золотого века - того,
что французы называют Les Trentes glorieuses, славным
тридцатилетием - послевоенного бума, когда торговля и инвестиции
регулировались в значительно большей степени,

32

нежели за последние два десятилетия. Если оценивать неолибер
ализм по его же критерию экономического роста, то он
потерпел провал. Но, с точки зрения "Вашингтонского консенсус
а", проблема возникла не из-за чрезмерной приватиз
ации и дерегуляции, а из-за того, что они не были достаточно
велики. Отсюда, к примеру, постоянные заявления о том,
что экономики континентальной Европы и Японии, находящиеся
в стагнации с начала 1990-х годов, должны провести
"реформы", направленные на создание свободного рынка, которые
позволили бы им приблизиться к англо-американской
модели laissez-faire капитализма и тем самым достичь динамичного
роста, который, как предполагается, служит отличительной
особенностью этой модели.
Тот же ход мысли привел МВФ к требованию проведения
в Аргентине в ответ на экономический кризис, поразивший
ее в результате финансового краха в Восточной
Азии в 1997 - 1998 годах, еще более жесткого сокращения
бюджетных расходов. Джозеф Стиглиц замечает: "Предполаг
алось, что бюджетная экономия восстановит доверие. Но
многое в программе МВФ было фантазией; любой экономист
мог бы сказать, что политика бюджетного ограничения вызовет
спад и что бюджетные задачи не будут выполнены...
Сложно восстановить доверие, когда экономика погружается
в глубокую рецессию, а процент безработицы измеряется
двузначным числом".8 Даже после того, как эта политика ускорил
а финансовый крах и начало необычного восстания
безработных и среднего класса, приведшего к свержению
президента Фернандо де ла Руа в конце декабря 2001 года,
МВФ и Министерство финансов США по-прежнему требовали
от его преемника Эдуардо Дуальде проведения еще большего
сокращения бюджетных расходов. Financial Times дала
резкий комментарий: "Аргентина больше не может позволить
себе свой средний класс. По подсчетам экономистов,
чтобы вести конкурентную борьбу в мире на равных, реальн
ая заработная плата в Аргентине должна упасть на 30%".9
Все большее число людей считает такой способ правления
миром безумием. Они видят в неолиберализме не лекарство,
а болезнь. Но насколько глубока проблема? Некоторые -
Стиглиц служит показательным примером такого подхода -

33

полагают, что источником бед является не сам капитализм,
а конкретный набор ошибочных политических мер, проводимых
западными правительствами и международными
финансовыми учреждениями. Другие предлагают схожую,
хотя и несколько более радикальную критику, говоря, что все
дело в господствующей модели капитализма. Если только
принять политику, которая позволит вернуться к более регулируемому
и гуманному капитализму послевоенной эпохи,
то большинство болезней, поразивших человечество, можно
будет начать лечить.10 Основная идея всей этой книги заключ
ается в том, чтобы поставить под сомнение такого рода
аргументацию. Проблема - в самом капитализме и логике,
которая его определяет, - логике эксплуатации и конкурентного
накопления. Неолиберализм, устраняя многие институты
и практики, которые делали капитализм (по крайней
мере на преуспевающем Севере) приемлемым, наиболее ярко
обнажил присущие ему изъяны, но эти изъяны существовали
всегда и могут быть удалены, я убежден, посредством его
ниспровержения.
В оставшейся части этой главы я начну изложение доводов
в пользу этого заключения (хотя, чтобы привести все мои
доводы, потребуется целая книга). Для начала необходимо
рассмотреть действие капитализма как экономической системы.

Такого рода экономический анализ необходим для изложения
доводов против капитализма. Во-первых, капитализм
- это прежде всего экономическая система, то, что
Маркс называл способом производства. Его защитники в
значительной степени исходят из утверждения, что капитализм
превосходит другие социальные системы в основном
своей способностью порождать экономический рост. Во-вторых,
экономика важна в том смысле, что возможность достижения
индивидами материального благополучия и развитие
способностей, которыми у них есть основания гордиться,
во многом зависят от их доступа к средствам производства.
Но доводы против капитализма не ограничиваются только
экономикой. Очевидно, что одной из основных движущих
сил антикапиталистического движения является сопротивление
процессу товаризации, ускорившемуся с установлением
неолиберальной гегемонии.

34

'Le Monde N'est Pas Une Marchandise!' - "Мир не товар!" -
таков один из основных лозунгов движения. Он отражает неприятие
всеобъемлющей приватизации государственной собственности
и служб, распространившейся, как рак,
по всему миру под руководством объединения институтов "Вашингтонского
консенсуса", политиков, которые поддерживают
неолиберализм, исходя из своих убеждений или соображений
выгоды, и инвестиционных банков, мультинациональных
корпораций и местных предприятий, которые рассчитывают
извлечь выгоду из сокращения государственного сектора.11 Но
такое неприятие связано не только с убеждением, что приватиз
ация ведет к отрицательным социально-экономическим
последствиям, между прочим вполне оправданным, о чем свидетельствует
опыт распродажи, например, британских железных
дорог. Здесь также присутствует моральное неприятие
обесценивания, вызываемого сведением всего к товару, который
можно покупать и продавать. Причем в сфере культуры
это проявляется наиболее ярко. Когда Теодор Адорно и Макс
Хоркхаймер придумали словосочетание "культурная индустрия",
они считали его ироническим и критическим понятием:
ничто не казалось им более абсурдным или противоречивым,
чем сведение творческих процессов к индустрии,
определяемой той же логикой рационализации, как и все ост
альное.12 Но в сегодняшней Великобритании, которая, по
крайней мере в Европе, стоит в авангарде неолиберальной
коалиции, члены кабинета министров говорят о культурной
индустрии без всякого ощущения парадоксальности или дискомфорт
а, a Financial Times имеет регулярное приложение под
названием "Творческий бизнес". Последствия этого прямого
подчинения культурной индустрии приоритетам накопления
прибыли можно наблюдать каждый день на телевидении, где
похоть, алчность, слава и образ жизни, усиливая друг друга,
сливаются в круговороте кошмарной пошлости. И это касается
не только "первого мира". Согласно лидеру сапатистов
Маркосу, например, неолиберализм ведет "планетарную вой-
ну", одна из целей которой заключается в "историческом и
культурном разрушении".13 Один из стимулов антикапиталистического
движения состоит в желании порвать этот порочный
круг, создать пространство, свободное от велений рынка.

35

ФИНАНСОВЫЕ ПРИЧУДЫ
Но как велико должно быть это пространство? Чтобы ответить
на этот вопрос, для начала нам следует рассмотреть,
насколько глубоки трудности капитализма. Для многих проблем
а главным образом заключается в том влиянии, которое
финансовые рынки приобрели в последние годы. Так,
Уолден Белло, Камаль Малхотра, Никола Баллард и Марко
Меццера пишут: "Глобализация финансовой системы означ
ала, что ее динамика все больше играет роль двигателя глоб
альной капиталистической системы".14 Широко распростр
анившееся представление, особенно после азиатского и
российского крахов 1997 - 1998 годов, о том, что господство
финансовых рынков значительно увеличило глобальную экономическую
нестабильность, стало одним из основных стимулов
быстрорастущего движения, возглавляемого АТТАК
(Ассоциация в пользу налогообложения финансовых сделок
для помощи гражданам) во Франции и ее отделениями повсюду,
выступающего с требованием введения налога Тобин
а на международные валютные сделки.15

За декларируемым господством финансового капитализм
а стоит множество различных, хотя и взаимосвязанных
явлений:
- начать с того, что наблюдается явный рост глобально интегриров
анных финансовых рынков: ежедневные валютные
операции выросли с 800 миллиардов долларов в 1992 году
до 1200 миллиардов долларов в 1995 году и почти 1600 милли
ардов долларов в 1998 году:16 эти поразительные цифры
отражают тот факт, что капитал стал гораздо более мобильным
в международном масштабе, чем он был в эпоху Бреттон-Вудской
системы после Второй мировой войны;
- национальные правительства стали гораздо более уязвимыми
на международном рынке ценных бумаг, где их долги покуп
аются и продаются: как выразился Джон Грейль, "глобальный
рынок ценных бумаг - это дамоклов меч, висящий над
головами разработчиков политики внутри государств", даже
самых могущественных государств, как открыла для себя в
1993 году администрация Клинтона;17
- рост влияния инвестиционных решений фондовой биржи:
возможны различные его проявления, от "секьюритизации" -

36

превращения всего, что только возможно, в финансовые активы,
которые можно покупать, продавать и использовать
для спекуляции на бирже (энергетическая империя "Энрон"
среди прочего разрабатывала погодные фьючерсы), - до давления
на руководство корпораций в пользу безусловного приоритет
а "рыночной стоимости акций" (высокая стоимость
акций, отражающая по крайней мере перспективу значительного
увеличения прибыли, развитие, которое приводит
к тому, что Грейль называет "новым балансом сил между собственник
ами и менеджерами в значительной мере в пользу
последних");18
- стремительный рост спекуляций на все более сложных фин
ансовых производных отразился на росте хеджевых фондов,
которые специализируются на таких активах, деятельность
которых потенциально может привести к серьезным
последствиям для мировой экономики, как показал впечатляющий
крах хеджевого фонда "Долгосрочное управление
капиталом" в разгар глобальной финансовой паники после
азиатского и российского крахов осенью 1998 года;
американский бум конца 1990-х, когда действительный рост
производства и производительности (хотя вопрос о том, увеличился
ли показатель роста производительности вообще, а
если увеличился, то насколько, остается весьма спорным)
сочетался с раздуванием гигантского спекулятивного пузыря,
сконцентрированного на Уолл-стрит: очковтирательство
и экономическая реальность безнадежно смешивались в эй-
фористической - и быстро доказавшей свою несостоятельность
- вере в то, что "новая экономика" олицетворяет изб
авление Америки от ограничений экономического цикла.19
Финансовые рынки часто воспринимаются как автономное,
почти природное явление: так, новостные программы
на телевидении сообщают о ценах на акции вместе с погодой.
Маркс описал капитализм как "заколдованный, извращенный
и на голову поставленный мир, в котором monsieur
le Capital и madame la Terre как социальные характеры в то
же время непосредственно, как просто вещи, справляют свой
шабаш".20 Образ финансовых рынков как вещи - явления
природного порядка - это один из факторов, мешающих
противодействовать их негативным последствиям. Но, безусловно,
финансовые рынки - это социальные отношения,

37

а не вещи. К тому же рост их влияния (или, строго говоря,
влияния участников, которые действуют преимущественно
на финансовых рынках) на последнее поколение отчасти
является результатом политической и идеологической борьбы.21
Так, двумя решающими этапами освобождения финансового
капитализма в Великобритании были отмена валютного
регулирования в 1979 году и дерегуляция лондонского
Сити ("большой взрыв") в 1986 году, меры, принятые правительством
Тэтчер в качестве составной части его проекта перестройки
британской экономики в соответствии с неолибер
альной логикой.

Великобритания занимает особое место среди развитых
капиталистических стран по относительному экономическому
весу ее финансового сектора, но на мировой арене главную
роль в обеспечении роста финансовых рынков сыграли
Соединенные Штаты. Питер Гоуэн утверждал, что США несут
ответственность за крах Бреттон-Вудской системы, созд
ав вместо нее то, что он называет "долларовым режимом
Уолл-стрит". Роль доллара, освободившегося в 1971 году
от старого золотовалютного стандарта, в поддержании
международной валютной системы дала США мощнейшие
политические и экономические рычаги, в то время как новый
мир "плавающих валют" способствовал международным
финансовым спекуляциям, в которых особенно преуспели
американские инвестиционные банки. Между тем ось, объединявш
ая Уолл-стрит, Министерство финансов США и междун
ародные финансовые учреждения, способствовала выработке
политики "Вашингтонского консенсуса", которая
открыла национальные экономики для иностранных инвестиций
и сделала их более уязвимыми перед колебаниями фин
ансовых рынков и, следовательно, более зависимыми от
этой оси.22
Это подводит нас к тому, что стало одной из хронических особенностей
неолиберальной эпохи, - финансовым крахам "развив
ающихся рынков". Среди наиболее заметных жертв этого
явления были Мексика (1994 - 1995), Восточная Азия (1997 -
1998), Россия (1998) и Аргентина (2001 -). Одно из основных
требований, выполняемых государствами, претерпевающими
структурную перестройку, заключается в либерализации их

38

счета движения капитала, то есть предоставлении возможности
свободного движения капитала через границы.23
В странах, которые, как принято считать, имеют многообещ
ающие перспективы в отношении финансовых рынков, наблюд
ается значительный приток капитала. В действительности
это сомнительное преимущество, поскольку (как,
например, в случае Восточной Азии) избыток иностранного
капитала, как правило, способствует значительному переинвестиров
анию и возникновению масштабного избытка производственных
мощностей, понижающего доходность.
Когда иностранные инвесторы начинают это понимать, возник
ает паника и такая же стремительная и масштабная
утечка капитала, каким прежде был его приток. В итоге вместо
увеличения темпов роста экономики происходит глубокий
спад, хотя последствия могут быть намного более глубокими.
По некоторым оценкам, азиатский кризис и его
последствия привели к сокращению мирового производства
в 1998 - 2000 годах на два триллиона долларов, что составило
около 6% мирового ВВП.24
Защитники "Вашингтонского консенсуса" склонны изобр
ажать эти кризисы в виде последствий культурных и институцион
альных изъянов пострадавших обществ. Классическим
примером тому служат западные обвинения в адрес
капитализма "для своих" после кризиса в Восточной Азии,
как будто коррупционные связи между политиками, бюрокр
атами и руководством корпораций были монополией одних
лишь Японии или Кореи. Крах "Энрон" зимой 2001 - 2002 годов
- одного из флагманов финансового пузыря Уолл-стрит,
биржевая стоимость которого в течение года упала с 70 милли
ардов долларов практически до нуля, уничтожив сбережения
своих служащих и угрожая тем же миллионам других
работников, пенсионные фонды которых сделали значительные
инвестиции в "Энрон", - обнажил паутину мошенничеств
а, простирающуюся от головных офисов корпорации
через банки, составление отчетности и страхование до самого
Вашингтона. Выяснилось, что не менее 212 из 248 членов
конгресса США, входивших в состав комитетов по расследов
анию скандала, получали деньги от "Энрон" или его
скомпрометированного аудитора "Артура Андерсена".25

39

Сразу же последовали крупные скандалы, связанные с другими
преуспевающими корпорациями, например "УорлдКом".

Тот же спекулятивный капитализм Севера, ответственный
за аферы "Энрон" и "УорлдКом", сыграл центральную роль в
финансовых крахах "развивающихся рынков". То, что Джеффри
Уинтерс пишет об утечке капитала из Юго-Восточной
Азии в 1997 году, справедливо и в отношении всех остальных
кризисов эпохи неолиберализма:
Цепная реакция была запущена валютными спекулянт
ами и управляющими крупными пулами портфельного
капитала, которые действуют в условиях жесткой конкуренции,
вынуждающей их поступать таким образом, который
объективно оказывается неразумным и разрушительным
для всей системы, в особенности для входящих в
нее стран, но с субъективной точки зрения является рацион
альным и необходимым, ибо нацелен на индивиду-
альное выживание.26
"Меры по спасению", предлагаемые МВФ и "большой
восьмеркой" после крахов "развивающихся рынков", как
правило, снимают ответственность с финансовых спекулянтов
за последствия их авантюр и тем самым создают
то, что консервативные банкиры склонны с осуждением
называть "опасностью безответственности", поощряющей
инвесторов участвовать в будущем в еще более опасных
предприятиях. Не менее важно то, что условия, на которых
правительствам пострадавших стран предоставляются
кредиты, требуют, чтобы они еще более последовательно
проводили неолиберальную политику. Цель состоит в
том, чтобы помочь иностранным инвесторам "отхватить"
наиболее прибыльные активы, часто по заниженным
вследствие экономического кризиса ценам, и сделать экономику
еще более уязвимой для взлетов и падений финансовых
рынков. Таким образом, как мы уже видели, болезнь
предлагается в качестве лекарства от причиненного ею
вреда.
Такая модель способствует возрастанию скептического
отношения к неоклассической ортодоксии, согласно которой
финансовые рынки никогда не ошибаются. Так, во

40

всяком случае, утверждает гипотеза эффективного рынка.
Она была сформулирована Джорджем Гибсоном еще в 1883
году: "когда акции появляются на открытом рынке, стоимость,
которую они получают, можно считать суждением
о них лучшего ума".27 Эта "гипотеза" служит превосходным
опровержением всех заявлений о том, что неоклассическая
экономическая теория - это нейтральная наука. Она напомин
ает вольтеровского доктора Панглоса, который никогд
а не уставал утверждать, невзирая на несчастья, что все к
лучшему в этом лучшем из возможных миров. Другие довольно
влиятельные экономисты не склонны погружаться
в такое непомерное самоуспокоение. Так, Стиглиц в специ-
альной работе, которая принесла ему в 2001 году нобелевскую
премию по экономике, показал, что, как только посылки
теории общего равновесия слегка изменяются
вследствие отказа от допущения, что экономические участники
располагают полной информацией, финансовые
рынки оказываются не саморегулирующимися: в частности,
различная информация у заемщиков и кредиторов может
привести к тому, что банки установят процентные ставки
на уровне, привлекательном для спекулянтов, и откажут
в кредите добропорядочным фирмам. Стиглиц и Эндрю
Вейс заключают: "традиционный вывод экономической теории
о том, что цены делают рынок понятнее, представляет
собой частную модель и не является общей теорией рынков
- безработица и ограничение кредита отнюдь не
фантомы".28
А за всеми этими доводами маячит огромная тень Мейнард
а Кейнса. Его "Общая теория занятости, процента и денег"
(1936) содержит язвительную критику иррациональности
финансовых рынков, включая известное сравнение их с казино.29
Обратная сторона этой критики заключается в том,
что капитализм - это по сути своей здоровая система: если
государство вмешивается для регулирования финансовых
рынков и сглаживания колебаний экономического цикла,
то капитализм - это лучшая система производства. В кейнси
анскую эпоху, датируемую приблизительно 1940 - 1970 год
ами, роль государства в основном заключалась в управлении
платежеспособным спросом для поддержания полной

41

занятости и мягкого перераспределительного налогообложения,
которое при субсидировании самого высокого в истории
уровня расходов на социальные нужды способствовало
выполнению этой стабилизирующей функции (хотя на деле
самым высоким был уровень расходов на вооружение, чем
главным образом и был обусловлен длительный период экономического
роста капитализма в странах Запада после Второй
мировой войны).30
Во всяком случае, управление национальным спросом кажется
не столь уж жизнеспособным в эпоху глобализации,
хотя одна из основных задач антиглобалистского движения
заключается во введении новых способов регулирования
финансовых рынков. Джеймс Тобин первым предложил ввести
налог на валютные операции, "чтобы вставить палки в
колеса наших чересчур эффективных финансовых рынков"
и "вернуть национальным экономикам и правительствам
некоторую степень краткосрочной автономии, которая была
у них до того, как конвертируемость валюты настолько упростил
ась".31 Согласно движениям наподобие АТТАК преимущество
налога Тобина заключается не только в замедлении
обращения глобальных финансов, но и в создании средств,
которые можно было бы использовать для финансирования
развития "третьего мира": по некоторым оценкам, налог на
все валютные операции в размере 0,25% в 1995 году мог бы
принести доход, равный приблизительно 300 миллиардам
долларов.32
Сам по себе налог - это метод реформирования капитализм
а и - в особенности - восстановления национальных
капитализмов. Тем самым предполагается, что можно дать
довольно поверхностную критику капитализма, которая видит
проблему в том, что Тобин называет "незакрепленными"
финансовыми рынками, а не в самой системе.33 Даже такой
его горячий сторонник, как Хеикки Патомаки, признает, что
налог Тобина не решает "проблему финансовой кратковременности
в целом" или "управления кредитом и инвестициямив
глобальной политической экономии".34 Последняя проблем
а, в частности, поднимает вопрос о характере самой
системы, а для ответа на него нам понадобится не Кейнс или
Тобин, а Маркс.

42

МАШИНА С ВЕЧНЫМ ДВИГАТЕЛЕМ
Маркс утверждает, что капитализму присущи две основные
особенности - эксплуатация наемного труда и конкурентное
накопление капитала. Они, в свою очередь, соотносятся с
двумя типами основополагающих отношений при капитализме
- между капиталом и трудом и между самими капиталами
соответственно. Причем оба типа отношений являются конфликтными:
"вертикальные" отношения между капиталом и трудом
возникают вследствие антагонизма, который неизбежно
существует между эксплуататором и эксплуатируемым, тогда
как "горизонтальные" отношения между капиталами заключаются
в конкурентной борьбе между эксплуататорами за распределение
прибыли, совместными усилиями извлеченной из рабочего
класса. Поэтому "капитал" в единственном числе,
который относится ко всей совокупности отношений, образующих
капиталистический способ производства, и к капиталистическому
классу как общности, следует отличать от множеств
а "капиталов", отдельных составляющих системы, которые
ведут борьбу за эксплуатацию и накопление.35
Рассмотрение капитализма как социальной системы, основ
анной на эксплуатации, выполняет целый ряд задач.
Здесь приведены пять из них.
1. Маркс утверждает, что классовый антагонизм не является
второстепенной или случайной особенностью капитализма,
а определяет саму его природу: капитал по сути своей чужд
работающим на него наемным работникам, которые состоят
из всех тех, кого экономические условия вынуждают прод
авать свою рабочую силу и трудиться под надзором, независимо
от того, где именно (в промышленности или в сфере
обслуживания) и чем именно (умственным или физическим
трудом) приходится заниматься.

2. Говорить, как это делает Маркс в своей теории прибавочной
стоимости, что прибыль, которую стремится получить капитал,
извлекается из труда наемных работников, значит утверждать,
что капитализм основывается на глубокой несправедливости:
те, кто действительно занимаются производством товаров и
услуг, вынуждены трудиться также для содержания капиталистов,
чьи притязания на плоды производства основываются исключительно
на их контроле над средствами производства.36

43

3. Теория прибавочной стоимости Маркса исторически соотносит
капитализм с более ранними классовыми способами
производства: поскольку в этих социальных системах эксплу
атация зависела от класса несвободных производителей
(будь то рабы или некое зависимое крестьянство), при капит
ализме рабочие свободны в том смысле, что юридически они
не обязаны служить своим эксплуататорам, - однако именно
отсутствие экономической независимости вынуждает их
работать на капиталистов на неравных условиях, что ведет
к их эксплуатации.
4. Эта система эксплуатации предполагает, что именно рабочие
служат источником созидания при капитализме: созидательный
потенциал капиталистов в лучшем случае оказывается
потенциалом второго порядка, заключающимся в
способности использовать преимущества предложенных
другими нововведений и брать лучшее у своей рабочей силы
и конкурентов (в этом состоит рациональное зерно теорий
предпринимательства).37
5. Теория капиталистической эксплуатации обозначает пределы
системы в том смысле, что капиталисты как класс могут
увеличивать свою сумму общей прибыли, лишь сокращая
реальную заработную плату или увеличивая производительность
рабочего класса, это отношение зависимости означает,
что рабочие не являются просто эксплуатируемыми - они
также представляют значительную силу.
Но Марксова теория капитализма уязвима, если она ограничив
ается вертикальными отношениями между капиталом
и трудом. Горизонтальные отношения между капиталами
важны по двум причинам. Во-первых, Маркс утверждает, что
конкурентная борьба капиталов объясняет, почему эксплуат
ация и накопление присущи капитализму как экономической
системе. Капитализм достаточно конкурентоспособен,
ибо каждому конкретному капиталу необходимо постоянно
сокращать издержки своего производства для поддержания
или даже увеличения своей доли на рынке. Великодушный
капиталист, который платит своим рабочим такую заработную
плату, которая в целом соответствует произведенной им
стоимости, вскоре окажется не у дел. Ибо прямо или косвенно
из прибылей выделяются капиталовложения, благодаря которым
конкретные капиталы расширяют и/или улучшают

44

свои производственные мощности. Именно этот процесс увеличения
производительности посредством повторного инвестиров
ания прибыли Маркс (вслед за Адамом Смитом) называл
накоплением капитала. Это конкурентный процесс, потому что
стремление к накоплению вызвано внешней необходимостью:
давление конкурентов вынуждает капиталы совершенствовать
методы производства. Маркс предлагает структурную теорию
накопления капитала: накопление следует объяснять не индивиду
альной психологией или культурными процессами, рассмотренными
Максом Вебером в "Протестантской этике и духе
капитализма", а структурой принуждения и поощрения, которой
подчиняются конкретные капиталисты на рынке (хотя -
по крайней мере в принципе - определенного рода культурные
объяснения, предложенные Вебером, могли бы способствов
ать пониманию различной степени успеха отдельных групп,
подчиняющихся рыночной дисциплине).
Во-вторых, рассмотрение капитализма как системы конкурентного
накопления помогает объяснить его развитие.

Капитализм одновременно характеризуется динамизмом и
нестабильностью. Обе эти особенности проистекают из конкурентной
борьбы между капиталистами. Повышающие
производительность капиталовложения расширяют производственные
возможности человечества. Именно за это развитие
производительных сил Маркс хвалит капитализм в
"Манифесте" и "Экономических рукописях 1857 - 1859 годов",
хотя он и отличает капиталистические производственные
отношения - исторически определенные формы контроля
над средствами производства, которые образуют этот способ
производства, - от роста производительности и производств
а, обеспечиваемого этими отношениями в данной соци
альной системе. Но характер этих производственных
отношений также означает, что развитие производительных
сил делает капитализм изначально подверженным кризис
ам.38 Мы уже сталкивались с основным механизмом, отвеч
ающим за работу финансовых рынков, где рациональный
на индивидуальном уровне поступок часто приводит к не
вполне оптимальным результатам для всех.
Индивидуальные капиталы инвестируются в совершенствов
ание методов производства ради получения более

45

высокой отдачи. Рационализатор, как правило, может надеяться
на успех (по крайней мере в ближайшей перспективе),
поскольку, доведя свои производственные издержки до уровня
ниже среднего в данном секторе, он может или нанести
удар по своим конкурентам, снизив цену на свою продукцию
и продав большее ее количество, или получить более высокую
прибыль с каждой проданной единицы товара. В обоих
случаях капитал, вкладываемый в инновации, должен оказыв
ать на своих конкурентов в данном секторе повышенное
давление. Поэтому они стремятся не отставать от его иннов
аций. В той мере, в какой им удастся в этом преуспеть, сокр
атятся средние производственные издержки в данном секторе.
Так как преимущество рационализатора проистекает
из разницы между индивидуальными издержками и средними
издержками в секторе, то после исчезновения такой разницы
то же произойдет и с его добавочной прибылью (тем,
что Маркс называет "сверхприбылью", а современные экономисты
- "технологической рентой"). Улучшение производительности,
как правило, зависит от роста предприятия и
оборудования, на котором должен работать рабочий, поэтому
инновация выиграет по цене более высоких инвестиций
в предприятие и оборудование на рабочего (или, как довольно
неудачно выразился Маркс, произойдет возрастание органического
строения капитала). Но источник прибыли - это
труд. Поэтому - если не увеличивается степень эксплуатации
(прибыль на рабочего) - требуется большее количество
капитала для получения того же количества прибыли от рабочей
силы. Иными словами, норма прибыли - соотношение
между прибылью и общим объемом капиталовложений -
понижается. Погоня индивидуальных капиталов за наживой,
- а с введением инноваций такое поведение становится
правилом, - приводит, таким образом, к понижению общей
нормы прибыли.
Распространенный на всю экономику, этот механизм отвеч
ает за то, что Маркс называет тенденцией к понижению
общей нормы прибыли. Это только тенденция, потому что
она зависит от наличия определенных условий, большинство
из которых (хотя и не все) Маркс перечисляет: производительность
растет благодаря экономии труда, а не капитала;

46

степень эксплуатации не увеличивается до достаточного для
нейтрализации последствий повышения органического
строения капитала (соотношение между капиталовложениями
в средства производства и капиталовложениями
в рабочую силу) уровня; или средства производства не становятся
дешевле из-за повышающей производительность
инновации, что опять-таки препятствует понижению нормы
прибыли (поскольку стоимость капиталовложений в
предприятие и оборудование на рабочего может понизиться,
даже если физическая сумма, которой она оперирует,
выросла). Но Маркс, по-видимому, считает, что наиболее существенное
"противодействующее влияние" оказывают экономические
кризисы. Достаточно выраженное понижение
нормы прибыли вынуждает капиталистов прекращать инвестиции
и тем самым ускоряет наступление экономического
спада. Основная особенность спада заключается в том, что
капиталы либо банкротятся, либо сокращают производство
и занятость. Последующий рост уровня безработицы приводит
к ослаблению переговорных позиций рабочих, вынужд
ая тех, у кого еще есть работа, соглашаться с более низкой
заработной платой, увеличением продолжительности рабочего
дня и ухудшением условий труда. Это приводит к повышению
степени эксплуатации. В то же самое время более
сильные капиталы могут по низкой цене скупать фонды непл
атежеспособных предприятий, а также поглощать на выгодных
условиях более слабые из уцелевших. Тем самым сокр
ащается стоимость имеющихся капиталовложений.

Вместе оба эти процесса - повышение степени эксплуатации
и разорение капитала - увеличивают массу прибыли относительно
такого капитала. Иными словами, норма прибыли
растет. Когда прибыльность возрастает достаточно для
того, чтобы стимулировать оживление инвестиций, экономический
рост возобновляется до тех пор, пока следующее
заметное понижение общей нормы прибыли не приведет к
очередному нисходящему витку в этом адском круговороте.
Теория Маркса о тенденции к понижению нормы прибыли
особенно важна, потому что, как это бывает, крупные капиталистические
экономики в конце 1960-х годов начали пережив
ать серьезный кризис прибыльности. Однако начало этого

47

кризиса лежит в основе перехода, которому мировая экономик
а подверглась в эпоху медленного роста, перемежающегося
глобальными спадами и продолжающегося по сей день.39
Предложенное Марксом описание механизмов, ответственных
за такие кризисы прибыльности, оказалось весьма спорным:
по правде говоря, оно было отвергнуто большинством
традиционных экономистов, хотя их доводы зачастую обнаружив
ают скорее их непонимание такого особого теоретического
подхода к капиталистической экономике, которого он
придерживался, нежели отдельные изъяны аргументации,
вызывающие множество сложных вопросов.40 Здесь не место
рассматривать эти вопросы, хотя я вполне мог бы это сдел
ать. Более важно предложенное Марксом общее описание
капитализма как системы, в которой процесс конкурентного
накопления побуждает индивидуальные капиталы предприним
ать действия, которые, хотя и способны в краткосрочной
перспективе повысить их норму прибыли, в
долгосрочной перспективе ведут к ослаблению жизнестой-
кости всей системы. Индивидуальная погоня за наживой
приводит к губительным глобальным последствиям. В оставшейся
части этого раздела и в следующем я рассмотрю два
современных аспекта этого парадокса: первый - узко экономический,
второй - намного более широкий.
Во-первых, одна из основных причин кризиса в современной
мировой экономике заключается в выраженной тенденции
к переинвестированию. Такой, к примеру, была основн
ая особенность восточно-азиатского кризиса в конце
1990-х. Конкуренция за внешние рынки, усилившаяся вследствие
девальвации китайского ренминби и японской иены в
середине десятилетия, побуждала фирмы увеличивать свои
мощности гораздо быстрее, чем могла вырасти соответствующ
ая им прибыль. Следствием стали значительное переинвестиров
ание и возникновение избыточных производственных
мощностей. Незадолго до волны финансовых крахов,
прокатившейся по Восточной и Юго-Восточной Азии в 1997
году, Financial Times сообщала:
При среднегодовых темпах роста более 20% в этом десятилетии
инвестиции росли примерно втрое быстрее
ВНП, а это говорит о том, что Азия страдает от тяжелого

48

случая переинвестирования. Сейчас... загрузка производственных
мощностей держится на очень низком уровне в
таких странах, как Китай (ниже 60%), Южная Корея (ниже
70%) и Тайвань (72%).41
Приток спекулятивного капитала подпитывал этот процесс
подъема экономической активности, а затем, как только
последствия переинвестирования стали очевидными, его
отток способствовал погружению Азии в глубокую рецессию.
Точно такое же взаимодействие спекулятивных финансовых
рынков и конкуренции между промышленными предприятиями
можно было наблюдать при взлете и падении америк
анской "новой экономики" во время великого американского
бума 1992 - 2000 годов.42 Этот бум стал возможен вследствие
восстановления прибыльности с рекордно низкого уровня,
достигнутого в начале 1980-х, восстановления, вызванного,
в свою очередь, масштабной экономической реструктуризацией,
которая ликвидировала неэффективные капиталы,
исторически беспрецедентным снижением реальной заработной
платы и девальвацией доллара по отношению к ост
альным основным валютам в результате Соглашений Плаз
а 1985 года. Но к концу 1990-х эти средства себя исчерпали.

В середине десятилетия администрация Клинтона переключил
ась на политику сильного доллара (нацеленную отчасти
на помощь японской экономике в выходе из состояния застоя,
в котором она находилась с начала 1990-х годов). Норм
а прибыли в обрабатывающей промышленности начала
падать в конце 1997 года, а устойчивое снижение безработицы
позволило немного повысить реальную заработную
плату. Причиной того, что бум продлился еще три года, была
реакция Федерального резервного управления на панику,
охватившую мировые финансовые рынки после того, как
российский крах в августе 1998 года, казалось, стал предвестием
цепной реакции на "развивающихся рынках", способной
распространиться на центры глобального капитализма.
Федеральная резервная система под руководством Алана
Гринспена уменьшила процентные ставки и предприняла
другие шаги (например, оказав помощь хеджевому фонду
"Долгосрочное управление капиталом"), направленные на
укрепление доверия.

49

Такая политика, названная Робертом Бреннером "биржевым
кейнсианством" (свидетельство того, что национальное
государство по-прежнему играет важную роль в эпоху глобализ
ации), оказалась весьма успешной.43 Американские
финансовые рынки, частично подпитываемые притоком капит
ала, ищущего надежности Соединенных Штатов, продолж
али парить в заоблачных высотах до марта 2000 года. Повышение
стоимости их биржевых инвестиций побуждало
американские фирмы и зажиточные домохозяйства сокращ
ать свои сбережения и совершать широкие заимствования,
что привело к гигантским финансовым диспропорциям - в
частности, к беспрецедентному уровню задолженности частного
сектора и дефициту платежного баланса.44 Та же обстановк
а побуждала предприятия увеличивать свои инвестиции
в ожидании того, что их прибыль будет продолжать расти и
сделает эти решения оправданными. Такие ожидания оказались
ошибочными: прибыль после удержания налогов в национ
альном доходе Соединенных Штатов сократилась с более
чем 12% в 1997 году до 8% тремя годами позже.45
В результате ключевые сектора американской и мировой
экономики столкнулись с возникшими проблемами переинвестиров
ания и избытка производственных мощностей. Во
многих случаях в худшем положении находились те отрасли,
которые были наиболее тесно связаны с "новой экономикой",
особенно технология, средства массовой информации
и телекоммуникации. Именно этим было обусловлено падение
котировок акций в данном секторе весной 2000 года.
Примерно два года спустя Financial Times сообщала:
Согласно Европейской информационно-технологической
службе наблюдения, инвестиции в телекоммуникации
выросли в период с 1997 по 2000 год приблизительно до
20% в США и 50% в Западной Европе.
Значительная доля этих инвестиций, по-видимому, выброшен
а на ветер. По некоторым оценкам, в одной только
телекоммуникационной отрасли за прошедшие четыре
года приблизительно 1000 миллиардов долларов (690 милли
ардов фунтов стерлингов) были, по сути, потрачены впустую,
например на укладку оптоволоконного кабеля, который
никогда не будет использоваться.

50

Вообще в информационной технологии наследие переинвестиров
ания прошлых лет встречается повсеместно.
Скотт Макнили, исполнительный директор "Сан Микросистемс",
сказал, что он вынужден конкурировать со своей
же собственной продукцией при распродаже имущества
несостоятельных должников, когда она продается по цене,
составляющей до 10% от прейскурантной.46
Как и в случае японской "дутой экономики" конца 1980-х,
этот оставшийся после бума перерасход неприбыльных инвестиций
может затруднить проводимую Федеральной резервной
системой политику снижения процентных ставок, направленную
на стимулирование возобновления быстрого роста. Но дин
амика, раскрывающаяся в развитии американского бума
1990-х, интереснее любого непосредственного прогноза развития
мировой экономики. Та же логика присутствовала и в ази-
атском кризисе: финансовые спекуляции, гарантированные госуд
арством, побудили конкурирующие капиталы увеличивать
свою производительность гораздо быстрее роста прибыли, необходимой
для оправдания этих инвестиций. Именно этот процесс
неуправляемого накопления, подстегиваемый конкуренцией
и спекуляцией, несет ответственность за упадок двух из
трех крупнейших зон развитого капитализма в течение последнего
десятилетия. С этой точки зрения финансовые рынки игр
ают роль не столько автономного источника нестабильности,
сколько одного из измерений совокупности взаимосвязанных
процессов, толкающих капиталистические экономики к кризису.

Здесь кажется уместным предложенный самим Марксом
анализ того, что он называл "кредитной системой": развитие
кредитных денег и возможность их получения при помощи банков
и финансовых рынков позволяют поддерживать процесс
накопления дольше, чем это было бы возможно при иныхусловиях,
и в итоге основные экономические противоречия выходят
наружу с опозданием и часто оказываются более острыми.47
Финансовые рынки при поддержке Федеральной резервной системы
помогли американскому буму продлиться еще какое-то
время, но этот бум не был продуктом одних лишь спекуляций:
он зависел от реального, хотя и ограниченного восстановления
прибыльности, а когда норма прибыли начала понижаться,
обвал бума был лишь вопросом времени.

51

НАКОПЛЕНИЕ И КАТАСТРОФА
Но та же логика конкурентного накопления действует и в
других областях. Несравнимо более важно ее влияние на
природную среду, от которой зависит вся жизнь на планете.
В своей выдающейся работе по истории окружающей
среды в двадцатом веке Джон Макнейл проводит различие
между двумя эволюционными стратегиями - приспособляемостью
к меняющейся среде, которой следуют, например,
некоторые виды крыс, и "наибольшей адаптацией
к существующей среде", представленной акулами, зависящими
от обилия других морских существ, на которых можно
охотиться и которыми можно питаться. Макнейл продолж
ает:
В двадцатом веке общества часто следовали стратегии
акулы в условиях беспрецедентно нестабильной - и потому
лучше всего подходящей для крыс - глобальной экологии.
Мы всеми силами стремились адаптироваться к постоянно
меняющейся среде. Возможно, четверть из нас
живет в условиях устойчивого климата, дешевой энергии
и воды, а также быстрого роста населения и экономики.
Большая же часть остальных стремится достичь такой
жизни. Наши институты и идеологии также до сих пор основыв
аются на тех же посылках.
Такие посылки не столь уж необоснованны, но они преходящи.
За 10000 лет после завершения последнего ледникового
периода климат изменился незначительно; теперь
же он стремительно меняется. Дешевая энергия - это
особенность эпохи ископаемого топлива, начало которой
датируется приблизительно 1820 годом. Дешевая вода для
тех, кто ею пользуется, относится к девятнадцатому веку,
за исключением некоторых благодатных районов. Быстрый
рост населения датируется серединой восемнадцатого
столетия, а быстрый экономический рост - примерно
1870 годом. Считать такие условия устойчивыми и нормальными
и находиться в зависимости от их сохранения - предприятие
рискованное.48
Условия эти взаимозависимы: прирост населения может
поддерживаться, только если сельскохозяйственное производство
- вопреки предсказаниям Мальтуса - растет

52

достаточно быстро, чтобы прокормить дополнительные рты,
и до сих пор сделать это удавалось.49 Но они не обязательно
совместимы друг с другом: возьмем наиболее показательный
пример - повышение температуры на планете в результате
накопления парниковых газов вследствие человеческой деятельности
(например, сжигания ископаемого топлива и
вырубки лесов, приводящих к повышению уровня углекислого
газа в атмосфере), скорее всего, в двадцать первом веке
окажет глубокое влияние на жизнь людей и остальных видов.
Рассматривая причины таких перемен, Макнейл проводит
различие между "кластерами" - "одновременными сочет
аниями технических, организационных и социальных
инноваций":
Ранние индустриальные кластеры создавались вокруг
текстильных предприятий, использовавших энергию
воды, а затем фабрик и паровых двигателей. Со второй
половины девятнадцатого века основной кластер составили
уголь, чугун, сталь и железные дороги: отрасли тяжелого
машиностроения сконцентрировались в задымленных
городах. Назовем его "кластером Кокстауна" в честь
Кокстауна у Чарльза Диккенса... Следующий кластер сложился
в 1920 - 1930-х годах и преобладал с 1940-х (не без
помощи Второй мировой войны) по 1990-е годы: конвей-
ер, нефть, электричество, автомобили и самолеты, химик
аты, пластмассы и удобрения - все было организовано
крупными корпорациями. Я назову его "кластером Мотаун
а" в честь Детройта, мирового центра автомобилестроения.

Кластер Кокстауна и кластер Мотауна способствовали
возникновению гигантских корпораций в Северной
Америке, Европе и Японии, а относительная эффективность
и прибыли, получаемые этими корпорациями, в
свою очередь способствовали развитию каждого из этих
кластеров; технологические системы и структуры бизнес
а тесно переплелись между собой.50
Макнейл полагает, что в 1990-х могло произойти возникновение
нового кластера, в центре которого, возможно, находятся
генная инженерия и информационные технологии.51
Однако кажется бесспорным, что этот рассказ о социо-технических
кластерах представляет собой еще один способ изложения
истории капитализма в ее последовательном переходе

53

от промышленной революции к современной эпохе неолибер
альной глобализации. Сам Макнейл больше предпочитает
наделять объяснительной ролью идеи, утверждая, например,
что экологические катастрофы, приведшие к краху Советский
Союз, имели идеологические корни: "В марксизме укоренен
а вера в то, что природа существует для того, чтобы
труд ее использовал".52 Следующие замечания Энгельса говорят
о куда более сложном отношении к природе, проявляемом
основателями марксизма. После утверждения о том, что
человек при помощи своего труда "господствует" над окруж
ающей средой, Энгельс продолжает:
Не будем, однако, слишком обольщаться нашими побед
ами над природой. За каждую такую победу она нам
мстит. Каждая из этих побед имеет, правда, в первую очередь
те последствия, на которые мы рассчитывали, но во
вторую и третью очередь совсем другие, непредвиденные
последствия, которые очень часто уничтожают значение
первых. Людям, которые в Месопотамии, в Греции, в Малой
Азии и в других местах выкорчевывали леса, чтобы получить
таким путем пахотную землю, и не снилось, что они
этим положили начало нынешнему запустению этих
стран, лишив их, вместе с лесами, центров скопления и
хранения влаги. Когда альпийские итальянцы вырубали
на южном склоне гор хвойные леса, так заботливо охраняемые
на северном, они не предвидели, что этим подрезыв
ают корни скотоводства в своей области; еще меньше они
предвидели, что этим они на большую часть года оставят
без воды свои горные источники, с тем чтобы в период дождей
эти источники могли изливать на равнину тем более
бешеные потоки. Распространители картофеля в Европе
не знали, что они одновременно с мучнистыми клубнями
распространяют и золотуху. И так на каждом шагу факты
напоминают нам о том, что мы отнюдь не властвуем над
природой так, как завоеватель властвует над чужим народом,
как кто-либо находящийся вне природы, - что мы,
наоборот, нашей плотью, кровью и мозгом принадлежим
ей и находимся внутри нее, что все наше господство над
ней состоит в том, что мы, в отличие от всех других существ,
умеем познавать ее законы и правильно их применять.53

54

Энгельс описывает здесь действие диалектики непреднамеренных
последствий в процессе разрушения окружающей
среды (глобальное потепление, например), которые теперь
становятся очевидными. Отношение самого Маркса к миру
природы было не менее сложным: помимо представления о
господстве человека над природой, можно встретить и другие
темы: например, постоянную озабоченность местом
человечества в материальном мире и растущую обеспокоенность
вредом, наносимым окружающей среде капиталистическими
методами ведения сельского хозяйства.54 Что побудило
правителей СССР выбрать из этого разнообразного и,
быть может, неоднозначного наследия те аспекты классического
марксизма, которые, по-видимому, подтверждали идею
о том, что природа - это то, что должно быть покорено и подчинено?
Ответ, скорее, имеет отношение к власти и интерес
ам, нежели к идеологии, рассматриваемой в качестве самостоятельной
силы. Чем больше сталинистская система
отходит в прошлое, тем более очевидным становится то, что
она воспроизводила - в крайней форме, вызванной глубокими
внутренними противоречиями и геополитическим соперничеством,
- отношение к природе как к неистощимому
источнику сырья и энергии, предполагавшееся кластерами
Кокстауна и Мотауна.55

В любом случае, в нынешней ситуации основные формы
разрушения окружающей среды представляют собой результ
ат логики накопления капитала. С одной стороны, кластер
Мотауна вовсе не ушел в прошлое. Напротив, гигантские корпор
ации по добыче ископаемого топлива - компании, которые
во всем мире господствуют в нефтяной, газовой, угольной,
автомобильной, дорожно-строительной и резиновой
промышленности, - образуют чрезвычайно влиятельную
констелляцию экономических интересов. Резко выступив
против неопределенной задачи сокращения парниковых
выделений, согласованной в 1997 году в Киотском протоколе,
американские корпорации в области добычи ископаемого
топлива благополучно поддержали кандидата в президенты,
Джорджа Буша-младшего, одним из основных постановлений
которого после прихода в Белый дом была денонсация протокол
а. Проведенное конгрессом расследование скандала,

55

связанного с "Энрон", показало, что компания манипулиров
ала дерегулированной энергетической промышленностью
Калифорнии, например закрывая предприятия и занимаясь
экспортированием электроэнергии, создавая тем самым
искусственный дефицит, который вел к росту цен и прибыли.
"Энрон" и другие продавцы электроэнергии также были
вовлечены в махинации с полными расходами по сделке, соверш
ая фиктивные продажи, которые увеличивали оборот
и вели к повышению цен. Администрация Буша использовал
а возникший в конечном итоге калифорнийский энергетический
кризис для того, чтобы потребовать уменьшения контроля
над состоянием окружающей среды при нефтяном
бурении на северо-западе Тихого океана. С другой стороны,
кучка многонациональных корпораций во главе с пятью "генетическими
гигантами" - "АстраЗенека", "Дюпон", "Монс
анто", "Новартис" и "Авентис" - использует новейшие технологии
для широкомасштабного введения генетически
измененных организмов, способного привести к непредсказуемым
и, возможно, катастрофическим последствиям,
включая распространение пищевых аллергий, осложнение
и без того серьезной проблемы видов, стойких к антибиотик
ам, и развитие новых вирусов. Иллюстрацией грязного
стремления биотехнологических корпораций контролиров
ать всю пищевую цепь служит развитие технологий "термин
атор", благодаря которым из генетически измененных
семян вырастали бы бесплодные растения, что поставило бы
фермеров в постоянную зависимость от поставщиков этих
семян.56
Рассмотрение капитализма как источника современных
угроз окружающей среде не означает, что природа считается
простым социальным конструктом, результатом человеческих
манипуляций. В своем шедевре "Поздневикторианские
холокосты" Майк Дэвис очень точно реконструирует
взаимосвязь южных колебаний Эль-Нино - периодических
колебаний температур Тихого океана и вызываемого ими
чередования дождливой и засушливой погоды - со все более
интегрированной либеральной мировой экономикой конц
а девятнадцатого века. Он показывает, как в сочетании с разрушением
традиционных механизмов решения проблемы

56

голода под влиянием западных колониальных держав и растущей
зависимости сельского хозяйства от ритмов мирового
рынка засуха Эль-Нино привела к страшным людским кат
астрофам в Азии и Латинской Америке: в одной только
Индии во время засухи 1876 - 1879 и 1896 - 1902 годов умерло
от 12 до 30 миллионов человек. В то же самое время "великий
викторианский голод возник и усилился в результате дей-
ствия тех социально-экономических сил, которые в первую
очередь и обеспечили его появление": вызванное голодом
массовое обнищание великих азиатских цивилизаций способствов
ало возникновению глобального неравенства в доход
ах и богатстве между "первым" и "третьим" мирами, которое
теперь считается самоочевидным, но вряд ли было
заметно два века назад. "С точки зрения политической экологии,
- пишет Дэвис, - уязвимость тропических земледельцев
перед стихийными бедствиями усугублялась одновременной
подстройкой семейных и сельских связей под
нужды региональных производственных систем, мировых
товарных рынков и колониального государства". Южные колеб
ания Эль-Нино - это совокупность естественных процессов,
которые существовали задолго до возникновения капит
ализма и, возможно, еще переживут его: лишь в особом
социальном и историческом контексте, созданном интеграцией
крестьянских обществ в капиталистический мировой
рынок, разрушительным воздействием имперских держав и
гегемонией либеральной идеологии, эти процессы привели
к таким ужасным последствиям.57

Человеческое вмешательство в природный мир в основе
своей зависит от диалектики непреднамеренных последствий,
описанной Энгельсом.58 Он полагал, что при помощи
естествознания людям удастся совладать с этими вредоносными
последствиями. Но этот процесс сильно заторможен
нынешним господством капиталистических производственных
отношений, которые поощряют применение научного
знания по отношению к материальному миру (включая такие
абстрактные свойства, как гены), считая его полностью
обратимым и только и дожидающимся того, чтобы его использов
али. Таким образом, логика конкурентного накопления
не просто вызывает глубокие экономические кризисы;

57

она представляет собой основную силу, стоящую за все более
возрастающей угрозой разрушения окружающей среды.
Пойманные в ловушку конкурентной борьбы за получение
преимущества перед своими конкурентами, капиталы все
вместе движутся к итогу, предвещающему планетарное бедствие.
Сьюзен Джордж дала убедительное описание этой логики:
Также бесполезно рассчитывать на то, что транснацион
альные корпорации и богатые страны как-то изменят
свое поведение, когда наконец поймут, что они могут уничтожить
жизнь на планете, где приходится жить всем нам.
На мой взгляд, им не удалось бы остановиться, даже если
бы они захотели этого, даже ради будущего своих же детей.
Капитализм похож на пресловутый велосипед, который
должен постоянно ехать вперед или упасть, а фирмы
конкурируют, чтобы выяснить, кому удастся быстрее над
авить на педаль перед тем, как врезаться в стену.59
МЕЧ ЛЕВИАФАНА
До сих пор аргументация развивалась так, как если бы капит
ализм считался простой экономической системой, хотя последствия
ее, как мы только что видели, имеют куда более
широкое значение. Однако после 11 сентября стало ясно, что
такая перспектива совершенно неадекватна, что существующ
ая система включает в себя геополитику и экономику и
что конкурентные процессы, которые угрожают такими разрушительными
последствиями, связаны не только с экономической
борьбой за рынки, но и с военным и дипломатическим
соперничеством между странами. Точка зрения,
изложенная идеологами "третьего пути" вроде Энтони Гидденс
а и Ульриха Бека, согласно которой глобализация сделал
а либерально-демократическое государство "государством
без врагов", теперь кажется просто смехотворной в свете
объявленного Джорджем Бушем-младшим 20 сентября 2001
года глобального состояния войны: "Американцам следует
быть готовыми не к одному сражению, а к длительной камп
ании, непохожей ни на одну из тех, что мы когда-либо ви58
дели... Каждая нация в каждом регионе теперь должна принять
решение, что делать. Либо вы с нами, либо вы с террорист
ами".60
Один из более вульгарных сторонников глобализации, обозрев
атель New York Times Томас Фридмен, оказался куда большим
реалистом, чем Бек и Гидденс, когда провозгласил в часто
цитируемом пассаже:
Невидимая рука рынка никогда не будет работать без
невидимого кулака.
Рынки работают и процветают только тогда, когда существуют
и соблюдаются права собственности, что, в свою
очередь, требует политической основы, защищенной и
поддерживаемой военной силой... И вправду, Макдональдс
не может процветать без Макдоннелла Дугласа, создателя
истребителя "F-15" для военно-воздушных сил США. И невидимый
кулак, который делает мир безопасным местом
для Силиконовой долины и дает ее технологиям возможность
процветать, - это армия США, ее военно-морские
силы и морская пехота.61

В последнее время этому кулаку становится все труднее
оставаться невидимым. Скорое свержение американской
военной мощью режима талибов в Афганистане в октябре -
ноябре 2001 года потрясло мир этой демонстрацией америк
анского господства (хотя последующие боевые действия
показали, что Талибан и его союзники из Аль-Каиды не были
уничтожены, но покинули города, чтобы вести партизанскую
войну в горах Афганистана и Пакистана). Financial Times
подсчитала, что 379 миллиардов долларов, запланированные
на оборонные расходы США в 2003 году, "превышают
общую сумму военных бюджетов следующих за ними
14 крупнейших расточителей, включая Японию, Западную
Европу, Россию и Китай".62 Историк Пол Кеннеди в конце
1980-х написал бестселлер, в котором предсказывалось, что
"Соединенные Штаты теперь подвергаются риску, так знакомому
историкам взлета и падения великих держав, того,
что грубо можно было бы назвать "имперским перенапряжением"",
поскольку стратегические обязательства США опереж
али их экономические возможности.63 После падения
Кабула Кеннеди едва удалось сдержать свой благоговейный

59

трепет перед американским военным превосходством. После
почти любовного описания важнейшего инструмента,
олицетворяющего могущество Пентагона, - двенадцати
авианосных ударных групп, каждая из которых "способна
принести смерть и разрушение большей части нашей планеты",
- он заявил: "Важный урок [афганской войны], ошеломивший
российских и китайских военных, вызвавший
озабоченность индийцев и сторонников европейской оборонной
политики, заключается в том, что с военной точки зрения
на этом поле есть только один серьезный игрок".64
Но в чьих интересах осуществляется эта огромная власть?
Процитированный отрывок из Фридмена дает почти вульг
арно марксистский ответ на этот вопрос; к тому же предпол
агается, что американские военные могут служить поддерж
анию капиталистических отношений собственности
независимо от местоположения или национальности капит
алистов, извлекающих из них выгоду. Такова, во всяком случ
ае, точка зрения, изложенная Майклом Хардтом и Тони
Негри в одном из важнейших текстов антикапиталистического
движения - "Империи". По Хардту и Негри, на смену
империализму пришла Империя, новая форма капиталистического
господства, которая "не создает территориальный
центр власти и не опирается на жестко закрепленные границы
или преграды... На этом выровненном пространстве
Империи нет локальности власти - она везде и нигде".65
Поэтому, согласно Негри,
нельзя больше говорить об "американском империализме".
Просто существуют группы, элиты, которые держат в
своих руках ключи от эксплуатации и, следовательно, ключи
к военной машине и которые пытаются навязать себя
на мировом уровне. Естественно, этот процесс крайне противоречив
и будет оставаться таким еще долгое время. А
пока это господство осуществляют в основном североамерик
анские боссы. Сразу же за ними стоят европейцы, русские,
китайцы: они должны оказывать им поддержку, или
бороться против них, или даже быть готовыми произвести
смену лидера, но эта смена остается поверхностной,
поскольку в основе по-прежнему и неизменно лежит капит
ал, коллективный капитал.66

60

Изложенный марксистским языком анализ Хардта и Негри
тем не менее поразительно напоминает общепринятые теории
политической глобализации. Согласно таким теориям, в
эпоху, наступившую после окончания "холодной войны", наблюд
алось возникновение новых форм "глобального правления",
которые вышли за рамки национальных интересов, даже
интересов самого сильного государства.67 Современное осозн
ание могущества Соединенных Штатов, по-видимому, колеблется
между фрустрацией и страхом, вызываемыми америк
анской приверженностью к "односторонним действиям",
особенно после того, как в Белый дом вошел молодой Буш, и
верой, что власть все чаще становится агентом безличной
структуры, независимо от того, как ее называют - формирующейся
"космополитической демократией" или глобальным
господством "коллективного капитала".

Основная трудность для теоретиков глобального правления
заключается в том, что мировое распределение политической
и военной власти отличается крайним неравенством
и во многом соответствует крайне неравному распределению
власти экономической. На самом деле неолиберальные идеологи
все чаще открыто признают необходимость односторонних
притязаний Запада по отношению к остальному
миру, иными словами, империализма. Одно из наиболее четких
изложений такой позиции было дано Робертом Купером,
чиновником Министерства иностранных дел Великобритании,
близким к Тони Блэру:
Имеются все условия для империализма, но спрос и
предложение на империализм иссякли. И все же слабый
по-прежнему нуждается в сильном, а сильный по-прежнему
нуждается в упорядоченном мире. Мир, в котором дей-
ственны и хорошо управляемы экспортная стабильность
и свобода и который открыт для инвестиций и роста, -
все это кажется весьма желательным.
В таком случае необходима новая разновидность импери
ализма, приемлемая для мира прав человека и космополитических
ценностей. Мы уже можем различить ее
очертания: империализм, который несет порядок и организ
ацию, но который покоится сегодня на принципе добровольности.68

61

Имперские правители и их апологеты всегда утверждали,
что несут тем, кто подвластен им, "порядок и организацию".
'Solitudinem faciunt, pacem appellant' - "И создав пустыню,
они говорят, что принесли мир" - великий римский историк
Тацит вложил этот ответ жертв империи в уста шотландского
вождя первого века нашей эры Калгака.69 Челмерс Джонсон,
ведущий американский исследователь современной
Азии, недавно в своей книге "Скорый ответ" разразился удивительной
современной филиппикой против американской
империи. Джонсон - фигура, до настоящего времени твердо
придерживавшаяся господствующих академических и
политических взглядов, - дает исчерпывающую критику
американской внешней политики. Он отвергает "глобализацию"
как "понятное лишь посвященным обозначение того,
что в девятнадцатом веке просто называлось империализмом",
и напрямую связывает восточноазиатский кризис с
действиями Вашингтона: "Экономический кризис конца столетия
имел в своих истоках американский проект открытия
и перестройки экономик их сателлитов и зависимых стран в
Восточной Азии. Цель его заключалась в том, чтобы ослабить
их как конкурентов и утвердить первенство Соединенных
Штатов как державы, установившей глобальную гегемонию".70
Развивая всесторонний анализ "скорого ответа" - "непредн
амеренных последствий политики, которая хранилась в
тайне от американского народа", Джонсон вплотную подходит
к предсказанию 11 сентября:
Терроризм по определению бьет по невинным, чтобы
привлечь внимание к прегрешениям неуязвимых. Невинным
двадцать первого века придется в ответ пожинать непредск
азуемые бедствия от империалистических авантюр
последних десятилетий. Хотя большинство американцев
может почти ничего не знать о том, что делалось и продолж
ает делаться от их имени, вероятнее всего, им - каждому
в отдельности или всем вместе - придется заплатить
непомерно высокую цену за постоянное стремление их
нации к господству над глобальной сценой.71
Анализ истоков американской империи у Джонсона полностью
противоположен анализу Фридмена. Если последний

62

близок к точке зрения Хардта и Негри на американское военное
могущество как инструмент глобального капитала, то
Джонсон сводит экономическое к политическому: "Маркс и
Ленин ошибались насчет характера империализма. Не противоречия
капитализма ведут к империализму, а империализм
вызывает возникновение некоторых наиболее важных
противоречий капитализма. Когда эти противоречия созрев
ают до необходимой степени, они порождают разрушительные
экономические кризисы".72 Но обе эти крайние позиции
ошибочны. Марксистская теория империализма способна
предложить нередукционистское объяснение того, как логик
а конкурентного накопления, рассмотренная в предыдущих
разделах этой главы, может быть распространена на геополитические
конфликты и военное могущество.73 Эта теория
была сформулирована в начале двадцатого века для объяснения
мировой экономики, объединенной промышленным
капитализмом.74 Она содержит три основных положения:

1. Это объединение достигнуто на крайне неравной основе (что
Троцкий называл "неравномерным и комбинированным развитием")
и связано с экономическим и военным господством
над миром горстки западных капиталистических держав.
2. Развитие промышленного капитализма в этих государствах
вызвало процесс структурного преобразования: с одной стороны,
с возникновением крупных корпораций и тенденцией
денег и производственного капитала к слиянию в то, что Рудольф
Гильфердинг назвал "финансовым капиталом", увеличил
ась концентрация экономической власти; с другой стороны,
эти крупные фирмы тяготели к объединению со своими
национальными государствами в "государственно-капиталистические
тресты" (определение Николая Бухарина).
3. В результате изменились формы конкуренции: экономическ
ая конкуренция стала неотделимой от военных и территори
альных конфликтов, а последующая экономико-политическ
ая борьба ведущих империалистических держав была
скрытой движущей силой двух мировых войн.
Насколько эти три положения уместны теперь, спустя столетие
после того, как они были впервые сформулированы?
Ни одно из них нельзя принять без соответствующих поправок,
но они по-прежнему содержат большую долю истины.
Рассмотрим их по порядку.

63

1. Мы все еще живем в мире глубокого глобального неравенств
а. Колониальные империи давно исчезли, но вследствие
их краха глубокая экономическая пропасть между тем,
что мы сегодня называем Севером и Югом, не исчезла.75 Форм
альный колониализм был особенностью мира, разделенного
на множество конкурирующих национально-имперских
блоков, базирующихся преимущественно на евразийском
континенте. Окончательный крах старой Европы во время
Второй мировой войны привел к появлению нового геополитического
разделения между двумя блоками сверхдержав -
глобальной империей Соединенных Штатов и ограниченным
главным образом евразийской территорией Советским Союзом.
Европейские империи оказались нежизнеспособными
в этой новой обстановке, но освобожденные колонии по большей
части, как и прежде, оставались аутсайдерами в мире,
где господствовали западный капиталистический блок и
СССР. Потоки прямых иностранных инвестиций после оконч
ания Второй мировой войны были направлены в значительной
мере на сам блок ОЭСР. В 1970-х годах в этот золотой круг
была включена горстка наиболее преуспевающих "развивающихся"
рыночных экономик. Большая часть мира - например,
большинство африканских стран южнее Сахары - подверг
ается тому, что Майкл Манн назвал "остракизирующим
империализмом", и считается недостойной даже эксплуатации:
самые бедные страны мира не интегрируются должным
образом в транснациональный капитализм, а подвергаются
остракизму со стороны капитализма, считающего их
слишком рискованными для инвестиций и торговли. Принято
считать, что этот экономический водораздел проходит
между "Севером" и "Югом", хотя это слишком грубое
разделение, причем не вполне справедливое с точки зрения
географии. Большая часть России, Китая и центрально-
азиатских республик, прежде входивших в Советский
Союз, считается "Югом", тогда как Австралия и Новая Зел
андия - "Севером".76
С другой стороны, в течение двадцатого века процесс
накопления распространился, хотя и крайне неравномерно,
на "третий мир". Теоретики зависимости 1960 - 1970-х годов

64

(например, Андре Гундер Франк, Самир Амин и Иммануэль
Валлерстайн) ошибались, когда утверждали, что капиталистическое
глобальное господство означало лишь "развитие
отсталости" на периферии. Различные сочетания государственного
вмешательства и прямых иностранных инвестиций
позволили некоторым странам стать значительными
экспортерами промышленных товаров в послевоенную эпоху.

Но лишь в очень редких случаях этот процесс приводит к
полному вхождению обществ в "первый мир": наиболее пок
азательными примерами служат Испания, Греция, Португ
алия, южная Ирландия и Южная Корея, которые были преимущественно
крестьянскими обществами, пока в 1960-х
годах не пережили стремительную индустриализацию. Намного
чаще районы капиталистического развития, зачастую
высоко интегрированные в мировую экономику, сосуществуют
с огромными зонами бедности в городах и сельской местности:
такая модель встречается в Латинской Америке, Южной
Азии и Китае.77 И, как обнаружила в конце 1990-х Южная
Корея, даже самые преуспевающие "развивающиеся рыночные"
экономики все еще зависят от процессов принятия
решений, определяемых США и другими ведущими капиталистическими
государствами: в действительности, неолибер
альные программы структурного регулирования, проталкив
авшиеся в 1980 - 1990-х годах МВФ и Всемирным банком,
были четко нацелены на уничтожение тех особенностей "развив
ающихся" рыночных экономик (например, довольно высокий
уровень государственного вмешательства), которые и
сделали возможной их индустриализацию.
2. В структуре капиталистической власти в развитых экономик
ах также что-то изменилось, а что-то осталось прежним.
Организованные на национальной основе капитализмы,
преобладавшие в первой половине двадцатого века, явно
отходили в прошлое по мере того, как в мировой экономике
разворачивался значительный процесс интеграции. Но процесс
этот крайне неравномерен: экономическая глобализация
зашла намного дальше в интеграции финансовых рынков,
чем в торговле или инвестициях. Многонациональные
корпорации, базирующиеся преимущественно в стран
ах ОЭСР, стали наиболее влиятельными экономическими

65

игроками, но более резкие утверждения, что глобальный капит
ализм освободился от национального государства, в значительной
степени неоправданны. Возьмем то, что кажется
наиболее важным контрпримером. Ограниченная передача
суверенитета Европейскому союзу была средством определенных
и иногда, по крайней мере частично, противоречивых
национальных проектов, особенно проектов Франции и
Германии, и была направлена на то, чтобы предоставить европейским
державам общие рычаги воздействия на Соединенные
Штаты: наибольших успехов удалось добиться в обл
асти торговли, где лоббистские усилия деловых кругов
выказывают глубокое понимание непреходящей экономической
значимости государства.78
3. Единственным наиболее важным изменением в структуре
империализма во второй половине двадцатого века
стало частичное разделение экономического и военного соперничеств
а. До окончания Второй мировой войны экономическое
и геополитическое противоборство подпитывали
друг друга. В начале века Британия столкнулась с двумя претендент
ами на промышленное и военно-морское превосходство
- Соединенными Штатами и Германией. С одним из них
она неохотно вступила в союз, чтобы победить другого, но
так или иначе утратила свою ведущую роль. Экономические
и политические интересы также сливались в случае этих двух
претендентов: в обеих мировых войнах германский импери-
ализм стремился использовать свою военную силу, чтобы
захватить Центральную и Восточную Европу для получения
привилегированного доступа к рынкам, ресурсам и рабочей
силе; США использовали вторую войну, чтобы обеспечить
итог, при котором мировая экономика стала бы открытой, а
американские товары и капитал могли бы беспрепятственно
циркулировать. После Второй мировой войны модели соперничеств
а изменились: Советский Союз был геополитическим
и идеологическим соперником США, но, в целом, не
представлял экономической угрозы. "Холодная война" дала
Вашингтону стимул и средства для объединения остальных
крупных капиталистических государств - Западной Европы
и Японии - под своим политическим и военным руководством.
Продолжительный послевоенный бум наблюдался в

66

Германии и Японии, ставших серьезными экономическими
конкурентами США, но этот конфликт оставался относительно
приглушенным в политическом отношении, в значительной
степени из-за зависимости Бонна и Токио от американской
военной защиты.
Крах советского блока в1989 - 1991 годах привел к еще одному
сдвигу в сторону этой модели, хотя определенная преемственность
отношений сохранилась. Конечно, то, что можно
назвать сверхдержавным империализмом - раздел мира
между двумя геополитическими и идеологическими блоками,
- исчезло. Но частичная самостоятельность экономического
и политического соперничества никуда не исчезла:
главные геополитические соперники Америки - Россия и
Китай - не были серьезными экономическими конкурентами
(до сих пор); в то же самое время хронический дефицит
платежного баланса США способствовал тому, что борьба за
международную торговлю между "четверкой" ведущих экономических
держав (США, ЕС, Япония и Канада) по-прежнему
продолжается и время от времени становится более острой.
Стоит отметить три особенности этой ситуации.
Во-первых, как мы уже видели, военное превосходство США
над другими державами значительно выросло, отчасти
вследствие краха другой (хотя и остававшейся всегда намного
более слабой) сверхдержавы, а отчасти - как побочный
результат беспрецедентных масштабов и технологической
сложности американской экономики. Во-вторых, одна за
другой американские администрации предпринимали
серьезные усилия для того, чтобы сохранить главенство Америки
в экономической и геополитической областях и не допустить
превращения какого-либо другого крупного капиталистического
государства в политического соперника:
именно так клинтоновская администрация использовала
балканские войны 1990-х годов и расширение НАТО в Центр
альной и Восточной Европе для поддержания роли США как
ведущей военно-политической державы на европейском континенте.79
В-третьих, прогноз развития текущих тенденций
говорит о том, что эти две области вскоре могут слиться воедино
в Китае. Быстрый экономический рост мог бы превратить
региональную державу в стратегического соперника.

67

Отсюда - двойственное отношение к Китаю американских
элит, для которых экономическая динамика страны вследствие
ее реинтеграции в мировой рынок одновременно служит
подтверждением превосходства рыночного капитализм
а над другими социальными системами и представляет
долгосрочную угрозу.
Возникшая в результате геополитическая система была
прекрасно описана Сэмюелем Хантингтоном как "странный
гибрид, одно-многополярная система с одной сверхдержавой
и несколькими крупными державами. Решение ключевых
международных вопросов требует действий со стороны
единственной сверхдержавы, но всегда при участии
некой комбинации других крупных государств; однако
единственная сверхдержава может наложить вето на дей-
ствия комбинаций других государств по ключевым вопрос
ам".80 Это положение дел помогает объяснить некоторые
странности современной геополитики. Как справедливо
утверждали теоретики глобального правительства, эпоха,
наступившая после окончания "холодной войны", была отмечен
а беспрецедентно высоким уровнем координации политики
ведущих капиталистических государств, нашедшим
свое выражение в букете акронимов многосторонних организ
аций - ООН, МВФ, ВТО, НАТО, ЕС, "большая восьмерк
а" (G8), "большая семерка" (G7), и идеологическим отходом
от превосходства национального суверенитета, предполаг
авшимся, например, притязанием западных держав на
право осуществлять "гуманитарное вмешательство" там, где
они считают нужным. Этот институционализированный
процесс политической координации выполняет троякую
функцию: он позволяет США объединять другие крупные
западные державы вокруг своих инициатив; обеспечивает
арену, на которой ведущие капиталистические государства
могут определить свои разногласия и найти компромиссное
решение, и предлагает средства, при помощи которых совместными
усилиями можно навязывать свою волю большинству
государств, не участвующих в их совещаниях.

В конечном итоге это означает не преодоление межгосударственного
конфликта, а его продолжение на другой территории.

68

Гибридный характер существующей геополитической
структуры также помогает объяснить противоречие между
односторонними и многосторонними действиями во внешней
политике Соединенных Штатов. Опрометчиво было бы
связывать это с администрацией Буша-младшего, даже если
его советник по национальной безопасности Кондолиза Райс
и заявляла, что такая политика "исходит из твердых национ
альных интересов, а не из интересов иллюзорного междун
ародного сообщества".81 Здесь, конечно, отразилась смена
риторики по сравнению с клинтоновской администрацией,
хотя именно госсекретарь Клинтона Мадлен Олбрайт с край-
ней заносчивостью выступала за использование крылатых
ракет против Ирака в феврале 1998 года: "Если нам приходится
использовать силу, то это потому, что мы - Америка.
Мы - необходимая нация. Мы занимаем высокое положение.
Мы смотрим в будущее дальше других".82 Хантингтон приводит
бомбардировку Ирака как один из множества примеров
односторонних действий, предпринятых США при Клинтоне.
Он комментирует: "Поступая так, как если бы мир был
однополярным, Соединенные Штаты также становятся все
более одинокими в этом мире... Хотя Соединенные Штаты
постоянно осуждают различные страны, называя их "госуд
арствами-изгоями", в глазах многих стран сами они становятся
сверхдержавой-изгоем".83
Противоречие между односторонними и многосторонними
действиями является структурным противоречием. США
зависят от других государств в достижении своих целей и
действительно иногда имеют общие с ними интересы, но они
не являются простым инструментом "коллективного капит
ала" (как утверждают Хардт и Негри), поскольку у них имеются
собственные особые интересы и большие, чему других
государств, возможности для того, чтобы их преследовать.
Так обстоит дело на экономическом уровне, где США приходится
считаться с другими крупными констелляциями капит
алистических интересов, например ЕС и Японии, но и на
геополитическом уровне наблюдается аналогичная ситуация.
Стратегическое положение США во многих отношениях
сопоставимо с положением Великобритании столетней давности.
Соединенные Штаты представляют собой обширный

69

континентальный остров, удаленный от евразийского континент
а, где сконцентрировано большинство мировых производственных
ресурсов. Их основное военное преимущество
заключается в военно-морском и воздушном превосходстве,
отразившемся в роли авианосных ударных групп, о которых
столь хвалебно отзывался Кеннеди, и поддерживаемом сетью
баз по всему миру. Относительно небольшой профессиональный
корпус сухопутных войск и морской пехоты слишком
ценен, чтобы идти на риск высоких потерь (во всяком случ
ае, они все еще вызывают острую политическую реакцию,
несмотря на то, что после падения Сайгона выросло новое
поколение). Как убедительно доказал Збигнев Бжезинский
(помощник по национальной безопасности в администрации
Картера), господство Соединенных Штатов над евразийским
континентом во многом зависит от создания долго- и краткосрочных
коалиций и сохранения потенциальных противников
в разделенном и изолированном состоянии.84 Но
американская самонадеянность и представление, что компромиссы,
необходимые для создания коалиций, слишком
дорого обходятся интересам США, иногда приводят к серьезному
крену в сторону односторонних действий Вашингтон
а. Так, Пентагон выражал недовольство ограничениями,
продиктованными неповоротливостью процедур принятия
решения в НАТО во время балканской войны 1999 года.
Ответ администрации Буша на 11 сентября служит иллюстр
ацией всех этих противоречий.85 Непосредственная военн
ая задача нападения на Талибан и Аль-Каиду и уничтожения
их опорных пунктов в Афганистане преследовала две
главные цели: устранить острую физическую угрозу Соединенным
Штатам и показать миру (включая потенциальных
геополитических соперников вроде России и Китая), как дорого
обходится всякое покушение на американское могущество
и интересы. Выполнение этой задачи неизбежно привело
к созданию широкой коалиции, отчасти вследствие
необходимости получения физического доступа к Афганист
ану путем сотрудничества с Пакистаном, спонсором Талиб
ана, и Россией, по-прежнему доминирующей в Средней
Азии. Но вскоре в администрации Буша возобладала
группировка, которая хотела подчинить процесс создания

70

коалиции приоритетам глобальной войны под руководством
Вашингтона. НАТО, которая впервые за свою историю обратил
ась к статье 5 Североатлантического договора, объявив
нападения на США нападением на все ее государства-члены,
была отодвинута в сторону. Предложения по оказанию
военной помощи даже от близких западных союзников попросту
были отвергнуты: победа в афганской войне должна
была быть одержана американским оружием, что было бы
очередным подтверждением американского могущества. Во
время войны базы США распространились по всей Средней
Азии: значительное увеличение американского присутствия
в регионе с большими запасами энергии не было, как часто
утверждали сторонники теории заговора, скрытой целью нап
адения на Афганистан, но, безусловно, оказалось существенной
побочной выгодой.
Однако важнее всего было значительное расширение целей
войны, о котором Джордж Буш-младший заявил во время
своего доклада в конгрессе о положении в США 29 января
2002 года. Подтвердив в очередной раз, что "война с террором
только начинается", Буш заявил, что, помимо прямого
нападения на террористические сети, "наша вторая цель заключ
ается в том, чтобы не позволить режимам, которые поддержив
ают террор, угрожать Америке или нашим друзьям и
союзникам оружием массового поражения", и назвал Иран,
Ирак и Северную Корею "осью зла".86 Заместитель госсекрет
аря Джон Болтон впоследствии расширил эту сеть, назвав
Ливию, Сирию и Кубу "государствами, поддерживающими
терроризм, которые стремятся получить оружие массового
поражения или имеют потенциал для его создания".87 Такое
развитие "доктрины Буша" создало перспективу перманентного
состояния глобальной войны. Согласно Николасу Леманну,
"все указывает на то, что Буш собирается использовать
11 сентября как повод, чтобы начать проводить новую, агрессивную
американскую внешнюю политику, что свидетельствует
об изменении общей направленности, а не
о ведении конкретной войны с терроризмом". Он относит истоки
этой политики к стратегическому документу, подписанному
Диком Чейни, когда тот был министром обороны при
Буше-старшем в начале 1990-х годов, суть которого была

71

подытожена одним из советников Чейни таким образом: "Соединенным
Штатам важно быть готовыми к использованию
силы в случае необходимости", чтобы "помешать возникновению
еще одного глобального соперника в неопределенном
будущем".88
Иными словами, ведущие силы в администрации Буша
воспользовались возможностью, предоставленной 11 сентября,
чтобы использовать свое огромное военное превосходство
для упрочения положения Америки как господствующей глоб
альной державы. Наверное, военная акция будет проведен
а против Ирака и, возможно, остальных стран, считающихся
"государствами-изгоями", скорее из-за их непокорности,
нежели в наказание за несоблюдение ими прав человека или
международного права (другим государствам, тесно связанным
с Вашингтоном, например Израилю и Пакистану, позволено
безнаказанно совершать сопоставимые преступления).
Создание прецедента с несколькими изгоями послужило бы
предупреждением всем остальным державам. Между тем
американские войска развернулись по всему свету. В начале
2002 года газета Guardian сообщала:
Сегодня, спустя почти полгода после нападений на НьюЙорк
и Вашингтон, США развертывают сеть передовых
баз, простирающуюся от Ближнего Востока на всю территорию
Азии, от Красного моря до Тихого океана.
Американские вооруженные силы орудуют в самом большом
числе стран со времени окончания Второй мировой
войны. Пехотинцы, моряки и пилоты разместились теперь
в тех странах, где никогда прежде их не было и в помине.
Цель состоит в создании платформ для совершения нападений
на любую группу, которая, с точки зрения Джорджа
Буша, представляет опасность для США.89

По-настоящему опасные следствия стратегического планиров
ания администрации Буша обнаружились, когда вскоре
после выступления об "оси зла" стали известны детали "Обзор
а состояния ядерных вооружений". Этот документ называл
Россию, Китай, Северную Корею, Ирак, Иран, Сирию и Ливию
потенциальными ядерными противниками и предлагал объединить
возможности ядерного и обычного оружия - например,
оснастить ядерными боеголовками противобункерное

72

оружие, предназначенное для уничтожения враждебных лидеров,
например Саддама Хусейна.90 Такие планы в духе доктор
а Стрейнджлава - это не просто оригинальность нынешней
администрации. В феврале 1997 года Космическое
командование США объявило своей задачей "полный спектр
господства", то есть американское военное превосходство на
суше, воде, в воздухе и космосе, пояснив: "Хотя вызов вряд ли
может быть брошен равным по силе глобальным соперником,
Соединенные Штаты по-прежнему будут сталкиваться с вызов
ами на региональном уровне. Глобализация мировой экономики
также продолжится, а пропасть между "имущими" и
"неимущими" вырастет". Далее в документе описываются случ
аи, когда "космическое превосходство становится необходимой
составляющей успеха сражения и будущей войны".91
Такое довольно наивное сопоставление высокотехнологичной
войны и социально-экономических тенденций раскрыв
ает нечто очень важное о современном мире. Реакция администр
ации Буша на 11 сентября (объявление постоянного
состояния войны неявным образом направлено против потенци
альных и действительных соперников) указывает на
обеспокоенность высшего руководства крупнейшей державы
в истории. Соединенные Штаты являются одновременно
главным защитником капиталистической системы и агрессивным
участником глобального экономического и политического
соперничества. Их правители ощущают угрозу со
стороны мелких упрямцев вроде Ирака, которые в каком-то
смысле играют роль метонимии куда более серьезных потенци
альных соперников, например Китая. Они также боятся
"неимущих", число которых растет вследствие проведения
неолиберальной политики. Эти опасения отражают логику
капитала, системы, которая, как я попытался показать, основ
ана на эксплуатации и движима слепым процессом конкурентного
накопления. Теперь мы видим, что этот процесс
включает в себя и геополитическую конкуренцию между госуд
арствами и что утверждение военного могущества также
связано с этой логикой. Следовательно, капитализм - это
также империализм: он вооружается до зубов против внешних
и внутренних соперников. Его арсенал растет, и вероятность
того, что США или какая-либо другая держава

73

воспользуется ядерным оружием, в последующие годы только
увеличится.92 Поэтому включение в наш анализ государственной
системы вряд ли приведет к обнадеживающим
результатам. Мир становится все более пугающим, а источником
этого, как и других проблем, служит капитализм. Можно
сказать, что в сравнительно короткой геополитической, а
также в более длительной экологической перспективе он
представляет угрозу для планеты. Что же нам делать с этим?
РЕЗЮМЕ
- Неолиберализму не удалось восстановить даже темпы экономического
роста, которые были во время продолжительного
бума 1950 - 1960-х годов, не говоря уже о сокращении бедности
и неравенства.
- Хотя финансовые рынки дают наиболее очевидное доказательство
иррациональности и бесчеловечности либерального
капитализма, они представляют собой скорее симптом,
нежели главный источник проблемы.
- Капитализм лучше всего рассматривать в соответствии с
логикой, впервые описанной Марксом, как систему, основанную
на эксплуатации наемного труда и движимую конкурентным
накоплением капитала.

- Процесс конкурентного накопления ответственен за постоянную
тенденцию капитализма к кризисам переинвестиров
ания и прибыльности: финансовая спекуляция питает эту
тенденцию, но не является ее первопричиной.
- Конкурентная борьба между многонациональными корпорациями,
господствующими в современной мировой экономике,
также служит основной движущей силой процессов разрушения
окружающей среды, которые угрожают жизни
человечества и множества других видов.
- Капиталистическая конкуренция принимает форму не просто
экономического соперничества между фирмами, но также
и геополитических конфликтов между государствами:
нынешние усилия американского империализма, направленные
на установление превосходства над другими великими
державами, грозят миру новой эпохой войн с непредсказуемыми
последствиями.

74

- Важнейшие проблемы, с которыми сталкивается человечество,
- бедность, социальная несправедливость, экономическ
ая нестабильность, разрушение окружающей среды и
война - имеют один и тот же источник, коренящийся в капит
алистической системе; соответственно решение этих
проблем должно быть радикальным.

75

Закладка в соц.сетях