Евгений Войскунский, Исай Лукодьянов.
Рассказы
Алатырь-камень
Трое в горах
На перекрестках времени
Формула невозможного
Командировка
Евгений Войскунский, Исай Лукодьянов.
Алатырь-камень

---

Сборник "Лучший из миров".
OCR & spellcheck by HarryFan, 26 August 2000

---

- Опять эта луковица, - сказал Олег. - Ребята! - закричал он. - Идите
сюда!
Первой вышла из палатки Света. Она посмотрела на небо, затянутое
облаками, и состроила гримаску. Потом взглянула на свои брюки и ботинки,
заляпанные высохшей грязью, и только после этого на Олега.
Олег стоял возле огромного валуна и махал рукой.
- Сумасшедший, - сказала Света, - в одной майке. - Она заглянула в
палатку. - Володя, Борис, выходите! Олег опять что-то нашел.
Володя вскочил и, приставив ладонь ребром ко рту, протрубил сигнал
побудки. Борис плотнее завернулся в одеяло.
- Физик, а спит, как лирик, - сказал Володя. - Растолкать его?
- Не надо, - ответила Света. - Раньше семи он все равно не встанет.
Она пошла к Олегу. Володя, позевывая, шагал за ней.
Сосны торчали прямо из скал. Низкорослые березы протягивали скрюченные
руки, будто просили милостыню.
- Смотрите, - сказал Олег. - Опять эти изображения.
На шершавом валуне было высечено нечто вроде луковицы, положенной
набок.
- Понимаете, - сказал Олег, - я делал зарядку. Бегу мимо этого валуна,
смотрю - луковица! Такая же, как в Марьином посаде. И как у того болота,
где Светка вчера завязла.
- Н-да, - сказал Володя. - Только, по-моему, это не луковица, а
стилизованная стрела.
- Наконечник стрелы! - закричал Олег. - Верно, Вовка! - Он сорвался с
места и побежал в палатку.
Подошел Борис, сонный, взлохмаченный.
- Опять первобытные картинки, - лениво сказал он. - Прошу учесть, что
сегодня не моя очередь готовить завтрак.
- Боречка проголодались, - сказала Света. - Боречка гневаются.
- На себя гневаюсь. Затащили чуть ли не в тундру. Навещают столетних
старух, записывают драгоценные сведения: на море-окияне, на острове Буяне
лежит бел-горюч камень алатырь, под им меч-кладенец в девяносто пуд...
Почти полторы тонны. И чего он там лежит? И чего я, дурак, за вами
увязался, последние каникулы гублю, или, как там у вас в фольклоре, коту
под хвост пущаю? Вам-то хорошо, у Вовки царевна Лебедь при себе, а этот
сказочник...
Он кивнул на возвращающегося Олега и горестно махнул рукой.
Олег нацелился объективом "Зоркого" на валун и щелкнул затвором.
- Явный наконечник стрелы, - сказал он, закрывая футляр. - Хотел бы я
знать, куда он указывает.
- Какой еще наконечник? - проворчал Борис. - По-моему, это капля.
Обтекаемое тело. И направление указывает не острый конец, а тупой. И
вообще надо готовить завтрак. Слушай, царевна Лебедь, займись. В конце
концов твоя очередь.
Завтракали в палатке, под шорох дождя.
- Древние зря ничего не сочиняли, - говорил Олег. - Вот хотя бы
алатырь-камень. Не зря же, черт побери, в Голубиной книге царь Волотоман
Волотоманович спрашивает царя Давида Иесеевича, какой камень всем камням
отец, а тот ему отвечает: алатырь-камень!
- Ты ешь, ешь, - заботливо сказала Света. - Копаешься ложкой, а в рот
не кладешь.
- Посмотри, как Боря хорошо кушает, - добавил Володя.
- Пустяковая у вас профессия, - с полным ртом отозвался Борис. -
Разговорчики одни! Сказочки! Ваш камень алатырь во всех сказках бел и
горюч, а где-нибудь эти свойства используются?
- По классификатору Аарне-Андреева алатырь-камень чаще всего
упоминается в заговорах от всяких напастей, - сказала Света тоном первой
ученицы, - а свойства его действительно не используются.

- Это неверно, - возразил Олег. - Упоминание в заговорах о камне - это
симпатическое обрядовое действие. Его смысл таков: прикосновение передает
слабому свойства камня - силу и крепость. Веселовский считает, что
алатырь-камень - это алтарный камень Сионского храма. А по Надеждину,
"алатырь" - испорченное греческое "электрон", "илектр", то есть янтарь.
Кстати, янтарь горюч...
- Помнишь, как в азбуковниках о нем говорится? - перебила его Света.
Закрыв глаза, она произнесла нараспев: - "Илектр - камень зело честен,
един от драгих камней тако именуем, златовиден, вкупе и сребровиден..."
- Греки еще и не так воспевали янтарь, - заметил Володя. - И красивый
он и электризуется, если потереть его суконкой. Понятно, что на него
всякую лирику накручивали. - Он перехватил укоризненный взгляд Светы и
поспешно добавил: - А вообще, очень здорово сказано: "камень зело честен
и..." Чего там еще? Просто замечательно сказано!
После завтрака стали укладываться в дорогу.
- Где мой молоток? - спросил Володя, роясь в рюкзаке.
- Вот он. - Света протянула ему геологический молоток на длинной
рукоятке. - И не смей больше класть его в мой рюкзак.
- Я не клал, - удивленно сказал Володя. - Хорошо помню...
- Ладно вам, - сказал Олег. - Вот что я думаю, ребята. Борька подал
правильную мысль насчет капли. Надо идти в том направлении, куда она
указывает.
- Но она указывает в сторону от Тарабаровки, - заметил Борис.
- Ничего, в Тарабаровку еще успеем. Я не прощу себе, если мы не
посмотрим, куда ведут эти знаки.
Борис пожал плечами.
Что делали ленинградские студенты в Северной Карелин?
Два года назад Олег, студент-филолог, побывал в этих местах с
экспедицией фольклористов. Зачарованно слушал он неторопливую речь
сказительниц, и лад русской сказки, ее печаль и ю-мор, как говорится,
навсегда покорили его душу. Еще тогда Олег призадумался над частым
упоминанием камня алатыря.
Последние каникулы он решил снова провести в северном озерном краю. С
ним поехала Света, однокурсница и такая же энтузиастка фольклора. Что
касается Володи с геологического, то ему было все равно, куда ехать, лишь
бы со Светой. В последний момент за ними увязался Володин друг, Борис,
физик с четвертого курса: он надеялся сбросить с себя несколько лишних
килограммов.
На 66-й параллели четверка сошла с мурманского поезда. В синих сумерках
белой ночи долго шли лесной дорогой, дыша промозглым холодом болотных
испарений и ругая Олега.
В Марьином посаде - поселке у тихого Куг-озера - жила старушка
сказительница, знакомая Олегу по прошлой экспедиции. Уступая настойчивым
просьбам Олега, она читала, шамкая беззубым ртом, сказки и духовные стихи.
Олег и Света были в восторге. Володя мало что понял, но тоже хвалил
старушку. А Борис незаметно уходил из избы: или слонялся по берегу, или
удил с мальчишками рыбу.
На третий день Олег решил идти в Тарабаровку, где жил некий дед, по
слухам, достаточно бодрый и знавший тьму-тьмущую всяких старин. Закинув
рюкзаки за плечи, наши друзья тронулись в путь.
Огибая Куг-озеро, они неожиданно наткнулись на странный знак,
высеченный на скале. Это была замечательная находка. Олег сфотографировал
наскальное изображение и всю дорогу говорил только о нем. Второй раз
"луковица" была обнаружена возле торфянистой болотной топи, на глухой
каменной плите.
И вот в третий раз тот же загадочный знак.
Шли, держа направление по компасу. Продирались сквозь чащу, потом пошел
мелкий кустарник, зеленые разливы брусники и волчьей ягоды. Под ногами то
пружинила мягкая торфяная подстилка, прикрытая рыжеватым мхом, то стелился
серый, потрескавшийся гранит. Олег внимательно осматривал все встречные
камни.
Борис остановился.
- Так нельзя, ребята, - сказал он, тяжело дыша. - Мы черт знает куда
забредем. Давайте возвращаться, пока не стемнело.
- Нет, - сказал Олег.
Маленькое озерцо открылось неожиданно за беспорядочным нагромождением
валунов. Оно было светло-голубое и формой напоминало подошву. Будто
сказочный великан ступил здесь огромной ножищей, а потом вода залила след.
Сосны вплотную подступали к озеру. Вокруг стояла такая тишина, что звенело
в ушах.
- Ну и глухомань, - сказал Борис. - Забудешь, что есть на свете
телевизор.
- По-моему, здесь надо ночевать, - заметил Володя.

Стемнело. В сумерках северной ночи поползли белесые ленты тумана, и лес
стал невесомым и призрачным. Студенты лежали в палатке, плотно
завернувшись в одеяла.
- Я все думаю об этих знаках на скалах, - сказал Олег. - Каплевидная,
обтекаемая форма - указательный знак высокой культуры. Может, более
высокой, чем наша... Ведь мы до сих пор обозначаем направление первобытным
знаком оперенной стрелы... Ребята, а вдруг здесь была древняя цивилизация?
Совершенно неизвестная...
- Куда же она подевалась? - сонно спросил Володя. - Цивилизации не
исчезают бесследно.
- А ледниковый период? - возразил Олег. - Великое оледенение начисто
смело все следы.
- Послушай-ка, - перебил его Борис. - Ты утром упоминал царя... как там
его? Валидол Валидолович, что ли?
- Волотоман Волотоманович.
- Во-во! Не говорил ли он, что по ночам надо спать?
Олегу приснился чудной сон: будто он упрашивал деда из Тарабаровки
прочитать былину. Хитрый дед долго не соглашался, а потом сел к
телеграфному аппарату и принялся выстукивать былину. Олег не знал азбуки
Морзе и сердился. Он проснулся и помотал головой, избавляясь от
наваждения. Но металлический стук почему-то не исчез. Он приглушенно
доносился из-за палатки.
Олег огляделся. Рядом похрапывал Володя. Вон Светкина белокурая голова
на резиновой подушке. А Бориса в палатке не было. Встревоженный Олег встал
и откинул входное полотнище. В палатку вполз туман. Олег не удержался и
чихнул.
- Что случилось? - Света сразу проснулась. - Ты куда?
- Пойду посмотрю, где Борис. Да ты спи!
Олег вышел из палатки. В предутренней синеватой мгле лес был полон
движения. Несильный холодный ветер гнал клочья тумана, они цеплялись за
кусты и стволы сосен. Олег, осторожно ступая, пошел на звук. Вдруг возле
нагромождения валунов он увидел человеческую фигуру. Это был Борис. Он бил
чем-то металлическим по валуну.
Олег тихонько подошел ближе и увидел на валуне свежевысеченную "каплю".
Так вот оно что!
- Ау, мальчики! - раздался Светин голос.
Борис выронил молоток и зубило. Подошли Света и Володя.
- Поймали, черти, - сказал, ухмыляясь, Борис.
Володя изумленно посмотрел на "каплю" и захохотал.
- Колоссальная хохма, - выдавил он сквозь смех. - А я... все думаю,
почему мой молоток оказался в Светкином рюкзаке...
- В темноте перепутал, - сказал Борис. - Каюсь, братцы, те три знака я
для смеху вырубил. Старался. Землей затирал для древности. Самому надоело,
но сегодня необходимость заставила. Надо, думаю, повернуть "каплю" на
обратный путь. Чтоб не блуждать зря по лесу... А то вы тут уже и древнюю
цивилизацию выдумали. Я, правда, имел в виду пришельцев из космоса...
Все смеялись, кроме Олега. Вид у него был подавленный.
- Кретин! - сердито бросил он Борису и пошел в палатку.
- Он, что это? Смотрите, ребята! - воскликнула Света.
Там, где седые валуны уходили в воду, на ее темно-серой поверхности
переливалось и мерцало световое пятно.
- Как будто фонарь под водой горит, - проговорил Борис. - Это уж не моя
работа...
Утро выдалось теплое, даже солнечное. Света растопила в консервной
банке кусок свиного сала, и Борис начал тщательно мазать Володю, изо всех
сил втирая жир в кожу.
- Маленько пощипывает, соленое, - сказал Володя. - Авторитеты
рекомендуют для этого моржовый жир. Ну, ничего.
Он обвязался концом веревки и решительно вошел в воду.
- Ух, черт! Холодная! - вырвалось у него.
Место оказалось глубокое. Володя нырнул, Борис потравливал веревку
вслед. Через минуту Володя вынырнул, тяжело дыша.
- Ну! - закричала Света. - Долго ты будешь отфыркиваться? Вылезай,
замерзнешь!
Володя шумно вдохнул воздух, перевернулся в воде, на мгновение показав
пятки, и исчез. Томительно текли секунды.
- Борис, сейчас же вытаскивай его, - не выдержала Света.
Борис взялся за веревку, но Володя в этот момент вынырнул и быстро
подплыл к берегу. Веревка осталась в воде.
Олег принялся растирать Володе спину палаточным чехлом.
- Что ты там нашел? - спросила Света. - Не тяни, Володька!
- Наоборот, - сказал он, прыгая на одной ноге и натягивая брюки. -
Именно тянуть надо. Взяли, ребята!

Студенты вытащили на берег золотистую глыбу величиной с бычью голову,
накрест обвязанную концом веревки.
- Золото! - вырвалось у Светы.
Она наклонилась, тронула мягко светящуюся поверхность - и отдернула
руку.
- Что такое? - сказала она растерянно. - Как током ударило...
- Значит, мне не показалось, - сказал Володя. - Меня тоже дернуло,
когда я его обвязывал.
- Ну-ка, отойдите. - Борис достал складной нож с деревянной ручкой и
разрезал узел. - А теперь будем соображать. Давай, Вовка, камни по твоей
части.
Володя умелым ударом молотка отбил от глыбы маленький кусочек.
- Зачем ломать? - тихо сказал Олег.
- Погоди, - Володя впился взглядом в свежий излом.
Излом заметно посветлел, из него брызнул сноп света. Потом он стал
быстро тускнеть.
- Н-да, - сказал Володя. - Вообще в этих местах водится минерал
гакманит. Он серый, а в свежем изломе - вишневый. Через четверть часа
излом опять сереет. Если его подержать несколько месяцев в темноте и
вынести на свет - он на несколько секунд краснеет... Но это не гакманит.
- А что же? - нетерпеливо спросила Света.
- Погоди. - Он продолжал вертеть обломок. - Вообще камни света не
любят. Добытчики драгоценных камней считают, что камень надо с год
подержать в темном, сыром месте...
- Язык твой - враг мой, Вовка! - воскликнула Света. - Брось читать
лекцию, говори толком.
- А на Урале дымчатый кварц превращают в золотистый, запекая его в
хлеб... Ладно, умолкаю.
Володя поскоблил обломок ножом, понюхал, положил в ложку и подержал над
костром. Обломок стал оплавляться по краям и вдруг вспыхнул. В воздухе
разлился приятный, незнакомый запах.
- Как ты говорила. Света? - спросил Володя. - "Камень зело честен..."?
- "Един от драгих камней тако именуем", - подхватила она. - А что?
Разве это...
- Похоже. Но если это янтарь, то какой-то необыкновенный. Обыкновенный
янтарь образовался из окаменевшей смолы хвойных деревьев третичного
периода. Запах нагретого янтаря - смесь аромата гвоздики и хвойной смолы.
А здесь не то... И цвет несколько необычный. И свечение...
- Значит, не янтарь? - спросил Олег.
- Анализ нужен. Обыкновенный янтарь - С10H16O. Возраст - до миллиона
лет. А этот камешек по-моему, постарше. Может, он, чудак, не из хвойных, а
из каких-нибудь гигантских папоротников каменноугольного периода.
Палеоянтарь, так сказать.
Пока шел этот разговор, Борис, присев на корточки, трогал глыбу
кончиком ножа. С легким треском проскакивали искорки.
- Он статически заряжен, - сказал Борис, выпрямляясь. - И соломинки
притягивает. Сколько, ты говоришь, ему лет, Вовка?
- Четверть миллиарда, не меньше.
- Так вот, братцы. Эта штука обладает свойствами электрета.
- А что это такое электрет? - спросила Света.
- Видишь ли, некоторые смолы, попадая в расплавленном или мягком виде в
электростатическое поле и застывая в нем, становятся электретами: они
сохраняют электрический заряд так же, как магнит сохраняет магнитные
свойства.
- Что же могло его зарядить? - спросил Володя.
- Откуда я знаю? Во всяком случае, естественное электрическое поле.
Близкий удар молнии, поток космических лучей или еще что... Много ли мы
знаем об электрическом поле Земли тех времен? Да мы, собственно, о
существовании электретов узнали несколько десятков лет назад, хотя их
предсказывал еще Фарадей...
- Ясно одно, - продолжал Борис, помолчав. - Эта смола попала в мощное
статическое поле именно в размягченном виде, когда дипольным молекулам
легче переориентироваться. Все плюсы в одну сторону, минусы - в другую...
А потом быстрое охлаждение, поток воды например, и заряд стал вечным...
Начало темнеть. Олег разжег костер, Володя подвесил чайник.
- Ребята, - тихо позвала Света. - Смотрите, как странно мошка облепила
глыбу!
Действительно, мошки - проклятие северного лета - тучей роились над
камнем, так и лезли на его неровную поверхность.
- Он их притягивает, - проговорил Олег. - Смотрите, они садятся не
повсюду, а как-то с разбором.
- Верно, - сказал Борис. - Кажется, это не просто электрет, а и
фотоэлектрет к тому же. Если во время застывания на поверхности янтаря
отражалось то, что было вокруг, темные и светлые пятна могли зарядиться
по-разному. Поэтому мошку и притягивают определенные места. - Он нагнулся
над глыбой.

- Посмотрите, ребята! - Олег внимательно разглядывал черные от налипшей
мошки пятна на поверхности янтаря. - Какой-то рисунок. Вот человеческая
рука!
- Где? Вот это? - Борис хмыкнул. - При некоторой фантазии.
- Конечно, рука, - вмешалась Света. - Вот пальцы...
- А вот лицо человека! - воскликнул Олег.
Действительно, темные пятна на камне образовали смутный, с пробелами в
деталях рисунок. В левом нижнем углу - лицо: шапка волос и рот,
разодранный криком. Голая рука со скрюченными пальцами вытянута вверх -
она зовет на помощь. На заднем плане - неясные фигуры. Торчат не то палки,
не то копья. И наискось, через весь рисунок - изломанная, резко очерченная
светлая полоса.
Ребята долго молчали, вглядываясь в окаменевшее мгновение из невероятно
далекого прошлого. Первым опомнился Олег. Он принес фотоаппарат и
"вспышку", сделал несколько снимков.
Вода в чайнике закипела. Света заварила чай, собрала ужин.
- Олег, почему ты не пьешь и не ешь?
Олег не ответил. Он сидел, полузакрыв глаза и глядя в пляшущий огонь.
- Хотите послушать? - негромко спросил он.
И, не дожидаясь ответа, начал рассказывать, перемежая речь задумчивыми
паузами.
- Это было давно. Бесконечно давно. Человек нашел яркий, полупрозрачный
камень. Его бедное воображение было без остатка поглощено глубокой
красотой цвета.
Чтобы камень стал еще красивее, человек сбросил с плеча звериную шкуру
и сильно потер его мехом. Тогда камень начал притягивать сухие травинки.
Человек склонился над ним, и его волосы потянулись к камню. До ночи, забыв
про охоту и пищу, он забавлялся камнем. А ночью, когда он протягивал к
камню палец, голубые искры с треском выскакивали из-под ногтя. И ему
казалось, что, прикасаясь к камню, он делается сильнее.
Долго человек скрывал камень. Но племя заметило, что он уклоняется от
охоты. Его выследили: тайна существует недолго.
Вождь, заботясь о племени, решил принести чудесный камень в жертву
главному божеству - Огню. Потому что Огонь важнее Солнца: оно светит
только днем и не может разогнать ночной мрак, полный непонятных ужасов.
Это под силу одному Огню.
Ночь была темной и бурной, когда камень положили в костер. Жарко пылал
беспощадный Огонь, и камень вспыхнул по краям и потек, и незнакомый аромат
щекотал ноздри и дурманил людей.
Человек с криком отчаяния бросился к костру, чтобы спасти чудесный
камень. Но охотники схватили его.
Наверху загрохотало, удар грома распорол темное небо, сверкнул белый
извилистый клык молнии. Мать Огня ударила в костер, разметала его,
потушила. Хлынул ливень...
Олег умолк и обхватил колени руками.
Света улыбнулась ему и тихонько похлопала в ладоши.
- Недурно изложено, - проворчал Борис. И, помолчав немного, добавил: -
Ты, старик, не сердись. Но я физик. И мне, ой, как надо бы знать, что же
послужило линзой, спроектировавшей изображение на камень.
- Я не сержусь, - ответил Олег.
- А вообще, - сказал Борис, - ради этого камешка стоило и заблудиться.
- Пошли спать, физики-лирики, - сонно сказал Володя.
Но почему-то ни у кого не было сил встать и пойти в палатку. Сон сморил
их. Света заснула первая, свернувшись калачиком и положив голову на колени
Володи. "Что это за запах? - подумал Володя. - Сплю я или нет? Разве запах
может сниться?".
Олег спал, прислонившись к валуну. Сон его был тревожен. Кто-то гнался
за ним и хотел отнять алатырь-камень.
А Борис привалился к его плечу и спал, ровно дыша. Ему снилось, как
смолы, застывая в сильном электрическом поле, превращаются в сверхмощные
электреты - энергетические консервы будущего.
Они спали и не видели, как загорелся палеоянтарь, хотя он лежал не
менее чем в трех шагах от костра. Он горел чистым золотым огнем, пока от
него не осталась лишь горка белого пепла. И аромат древних смол, усыпивший
наших друзей, понемногу рассеялся в прохладном ночном воздухе.
Евгений Войскунский, Исай Лукодьянов.
Трое в горах

---

Сборник "НФ-2".
OCR & spellcheck by HarryFan, 23 August 2000

---

Смотреть на часы не имело смысла: все равно надо сидеть, пока не
кончится ураган. Все же Игорь посмотрел на часы - хотелось что-нибудь
сделать, чтобы не взвыть от тоски. Для этого пришлось приподнять капюшон.
Сразу черный ледяной ветер резанул лицо.
Он соображал медленно - очевидно, результат оцепенения. Светящиеся
стрелки, большая и малая, сошлись слева - он не сразу понял, почему видит
только одну. Значит, без четверти девять. Сколько же он, Игорь, сидит
здесь, сунув руки в рукава штормовки, наглухо закрыв лицо капюшоном и
свесив ноги над пропастью? Только четыре часа?
Четыре безумно долгих часа он сидит на узком каменном карнизе, и его
жизнь поддерживается, страхуется восьмимиллиметровым репшнуром, который
привязан к скальному крюку, вбитому в расщелину. Хорошо ли держится? Об
этом лучше не думать.
Ветер плотной воющей массой налегал на правый бок. В горах разносились
шорохи, треск и свист.
Конечно, если рассудить, Игорь очень плотно сидел на карнизе. Большой,
"абалаковский" рюкзак упирался в скалу за спиной. Вот только ноги мотает
на ветру. И холодно. Хорошо хоть, что сейчас не зима. Хорошо, что он
послушался Кирилла, надел две пары толстых шерстяных носков, наизнанку, по
альпинистским правилам. Так что, вообще говоря, крюк и репшнур - только
страховка, на всякий случай...
Слово "страховка" напомнило зелено-узорчатую бумагу. На обороте -
правила выплаты в случае увечья или смерти при несчастном случае.
Вспомнилась светловолосая девушка - агент по страхованию жизни; она
приходила в комитет, кажется, в марте или в апреле, и он, Игорь,
полюбезничал с ней малость, прежде чем выложил рубль... Рубль - и жизнь!
Смешно. Несопоставимо...
Девять часов. В Москве в это время можно пойти в кино, в кафе, мало ли
куда. Неужели вот сейчас где-то там за воющей темнотой, далеко на севере,
существует Москва? Москва с ее уличным шумом, с кольцом бульваров, со
светящимися призывами есть мороженое и покупать билеты денежно-вещевой
лотереи.
Существуют ли на свете автоматы с газированной водой, троллейбусы, кафе
"Юность" и стадион в Лужниках?
А просторные коридоры Госкомитета, привычная шестьсот седьмая комната -
снизу панели "под дуб", вверху - нежно-зеленый, тисненый узорами пластик?
А стол Игоря? А специальный телефонный справочник, которым Игорь так
гордился, потому что не всем выдают такие?
Как все это хорошо, привычно, благоустроенно, хотя Катя над этим
посмеивается и хочет уйти на завод, и уйдет... если только они выберутся
отсюда живыми, если когда-нибудь кончится эта кошмарная ночь в горах.
Он повернул голову вправо, приподнял капюшон, крикнул:
- О-го-го-о!
И сейчас же отозвался высокий Катин голос:
- Ау-у-у!
И вслед за ней гаркнул Кирилл.
Надо же: Катя сидит на карнизе в каких-нибудь нескольких метрах от
него, Игоря, а он ее не видит. Ну и темнотища.
Бедняжка, как ей страшно, должно быть, сейчас. Эго он виноват, потащил
ее в горы. Навьючил на ее хрупкие плечи здоровенный рюкзак. Сунул ледоруб
в наманикюренные пальчики... Собственно, не он, а Кирилл затеял этот
чертов поход. Но ей-то, Катюше, от этого не легче.
Осенью они, Игорь и Катя, поженятся, дело решенное. Достроится
комитетский дом, в котором ему обещана квартира, - и полный порядок. Нет,
все у него, Игоря, складывается хорошо. Ребята из их выпуска на
периферийных заводах чертят за сто двадцать в месяц, а он - уже главный
специалист Госкомитета. Правда, Катя посмеивается, говорит, что фактически
он - нечто вроде письмоводителя при Иване Демьяновиче. А, чепуха. Просто
она немного несерьезная. Как Кирилл. Тот тоже вечно посмеивается. Вечно в
разъездах - то на севере, то где-то в пустыне, в Хорезме. Хоть он и
кандидат наук, а специальность у него... Археология! Архаизм какой-то в
эпоху высшей автоматики.
Пусть они посмеиваются. Он, Игорь, потихоньку подбирает уже материалы
для диссертации. Будет настоящая работа, на современнейшем уровне знаний.
Скорее бы кончился ураган. Скорее бы выбраться к перевалу, спуститься к
Сухуми, бултыхнуться в теплое море - ух!
Кате действительно было страшно. Не столько пугали ночь и ветер,
сколько шорохи и трески. Будто гора вот-вот расколется под ударами бури...
Она старалась думать о привычном, перебирала в памяти свою коротенькую
жизнь, которая казалась ей то смешной, то трагичной.
Веселая и беззаботная школьная пора. Первое горе - провалилась на
экзаменах в институт. Под давлением родителей поступила на курсы
машинописи и сделалась секретаршей в управлении координации. Вскоре
быстрая и сообразительная девушка в совершенстве изучила сложное
переплетение коридоров огромного здания. Она легко запоминала фамилии и
номера телефонов. Знала, кто визирует бумаги "раньше Иванова", а кто
"позже Иванова". Никогда ничего не путала и не забывала. Поступила в
вечерний институт - и шесть лет учения прошли незаметно...

А когда она предстала перед комиссией по распределению, Иван
Демьянович, который был и ее начальником в комитете и председателем
комиссии, сразу сказал: "Ну, Катюша, с вами ясно: никуда из нашего
управления вы не уйдете".
Катя протестовала. Ведь с сегодняшнего дня она - инженер по автоматике
и телемеханике. Она хочет на производство. Она согласна ехать куда
угодно...
Ее не дослушали, и она пересела за другой стол и стала получать другую
зарплату. Она уже не разносила бумаги, а сама их писала. Это называлось -
"исполнение". Она "исполняла" все, что ей говорил Иван Демьянович. А так
как она идеально знала не только фамилии, но и инициалы, - а без инициалов
нельзя писать письма - и знала всю научно-техническую Москву, то она стала
незаменимым "исполнителем".
Разумеется, Катя понимала, что кто-то должен собирать визы на проектах
постановлений и готовить сводки, но она понимала и то, что место молодого
специалиста не здесь, как бы ни была важна ее канцелярская деятельность.
Но такая уж судьба: ее секретарская практика оказалась важнее инженерного
диплома.
Игорь, который тоже попал в комитет со студенческой скамьи, не был с
ней согласен. Он считал, что теперь, когда грань между умственным и
физическим трудом стирается, вопросы управления играют высшую роль, и
молодым специалистам надо учиться координировать и регулировать. А она,
Катя, говорила, что лет через двадцать все пойдут на производство с
укороченным рабочим днем, а координировать будет вместо комитета хороший
электронный мозг.
Он славный, Игорь. Немножко напускает на себя солидность, но это не
такая уж беда. Даже приятно, что он умеет держаться с достоинством. К ней,
Кате, он просто чудесно относится. Ей многие женщины в комитете завидуют -
она точно знает. Ну еще бы: такой умный, видный... Перспективный, как
говорят.
Странно: два брата, Игорь и Кирилл, а ведь совсем не похожи. Правда,
братья они по отцу, матери у них разные. Игорь высокий, черноволосый, а
Кирилл коренастый и косолапый, на голове у него копна волос дивного
оранжевого цвета, а брови желтые-желтые, выгоревшие. Что-то есть в этом
Кирилле от хитрого деревенского знахаря. Этаким простачком держится, а
вставит словечко - держись! Он неуживчивый - Игорь ей рассказывал.
Катя улыбнулась, вспомнив выходку Кирилла. Они прилетели из Москвы в
Минеральные Воды и решили два дня пожить в Кисловодске. Утром второго дня
Катя и Игорь ожидали Кирилла в парке, возле Нарзанной галереи. Кирилл
заявился в длинной клетчатой рубахе, выпущенной поверх шортов, - казалось,
будто он без штанов. Все смотрели на него. "С ума сошел?" - зашипел Игорь.
Катя тоже была несколько шокирована. С трудом удалось им убедить Кирилла
заправить рубаху в шорты.
Он очень томился в Кисловодске, Кирилл. Бродил, сонный, по красным
дорожкам терренкуров, бормотал себе под нос: "Все шлют Онегина к врачам,
те хором шлют его к водам." Повеселел только, когда они отправили
городскую одежду до востребования в Сухуми и сели в автобус, идущий в
Теберду. Дивная, дивная Теберда! Никогда Катя не забудет, как легко там
дышалось, как легко ходилось - будто крылья за плечами выросли. Оттуда они
и вышли в поход через горы к Черному морю...
Сквозь вой ветра - грохот скатывающегося камня. Катя съежилась.
Страшно...
Слева доносится:
- Ого-го-о!
Это Игорь. Беспокоится, должно быть, о ней ужасно...
- Ау-у-у! - кричит она. Замерзшие губы еле шевелятся.
- Эге-ге-ей! - рычит Кирилл откуда-то справа.
Кирилл напряженно вслушивался в ночь. Он был не новичок в горах и
отдавал себе полный отчет в опасности положения. Очень сильный ветер.
Ураганный. Конечно, веревка страхует достаточно. Но вот камнепад... Все
чаще срываются сверху камни. А над головой никакого укрытия...
Черт дернул его, Кирилла, свернуть с обычной туристской тропы. Пошли не
той долиной, не там поднялись - и попали сюда, на стык трех хребтов.
Спрямили дорогу - зато теперь сидят на незащищенном карнизе и лязгают
зубами.
Опять сорвался камень...
Где-то в стороне...
Полжизни отдал бы Кирилл, только бы утих ураган. Только бы вывести
Игоря и его девушку в безопасное место.
Почему-то ему все время кажется, что под ним, в нескольких метрах,
широкий выступ скалы. Эх, не разглядел при свете, а теперь, в окаянной
черноте, и подавно не увидишь. И все же он невольно наклоняется, смотрит
вниз, таращит глаза...
Яростный порыв ветра. Кирилл не успел податься назад, его сорвало с
карниза, и он повис на веревке. Но под ногами была опора. Да, он не
ошибся: это выступ скалы. Переведя дух, он осторожно попятился от края
выступа - и почувствовал за спиной пустоту.

Стоя в неудобной позе, на носках - туго натянувшаяся веревка не давала
встать на всю ступню, - он вытащил фонарик-динамку. О-о, пещера! Вот это
повезло! Можно укрыться от камнепада...
Кирилл вскарабкался на карниз, добрался до Кати, потом - до Игоря.
Отпустив подлиннее веревку, слез, принял у них рюкзаки, потом помог им
спуститься.
Один за другим они пролезли в узкое отверстие. Луч фонарика скользнул
по серому мрачному своду. Пещера оказалась довольно глубокой, она
расширялась вверх и в стороны. Ветер почти не задувал. Кирилл распаковал
рюкзак, зажег свечу - ее пламя чуть колебалось, но не гасло.
У Игоря что-то звякнуло под ногой. Он нагнулся, поднял пустую
консервную банку. Прочел вслух:
- Курица в собственном соку, Невиномысский птицекомбинат.
- Ну-ка, - Кирилл забрал у него банку. - Верно. Значит, не мы первые
идем этой дорогой.
- Хочу курицу, - жалобно протянула Катя. - Курицу в собственном соку.
- Три банки мясных консервов заменят нам курицу, - сказал Кирилл. -
Давайте, братцы, ужинать.
Они собрали маленький походный примус. Воды в пластмассовых фляжках
было еще достаточно. Разогрели консервы, по-альпинистски густо, как суп,
заварили чай.
- Жизнь прекрасна, - резюмировал Кирилл, затягиваясь после ужина
сигаретой. - Ну, пещерные жители, залезайте в спальные мешки. К утру буря
утихнет и тронемся в путь.
Они проснулись все сразу, ощутив слабое сотрясение каменного массива. В
хвостовом вагоне скорого поезда пассажиры спокойно спят, хотя их
непрерывно трясет. Но подземный толчок, сигнал грозного бедствия,
пробуждает всегда.
Они еще не поняли, что произошло, но их сразу охватила тревога -
непонятный, подсознательный страх.
Вероятно, наши далекие предки, жившие в ту пору, когда Земля была
моложе, чаще испытывали ужас землетрясения и передали нам в структуре
молекул ДНК память о них - страх беспомощности...
Кирилл торопливо зажег свечу, посмотрел на встревоженные лица. Теперь,
уже бодрствуя, они ощутили второй толчок и услышали глухие подземные
раскаты, продолжавшиеся, как им показалось, нескончаемо долго, а на самом
деле - не более минуты.
Игорь выскочил из спального мешка, метнулся к выходу.
- Назад! - крикнул Кирилл.
- Надо уходить. Завалит! - На Игоре лица не было.
- Здесь безопаснее, - сказал Кирилл. - Снаружи не пройдешь. Сейчас
такие камни посыплются...
Нарастающий грохот покрыл его слова.
- Дальше от входа! - заорал Кирилл.
Он схватил за углы спальный мешок вместе с неуспевшей вылезть Катей и
поволок его в глубь пещеры. Игорь последовал за ним.
Грохот нарастал, перекатывался. Каменный массив вздрагивал от ударов.
Со свода пещеры сыпались камешки, что-то шуршало и потрескивало, и все
невольно пригибали головы. Метался желтый язычок свечи.
И вдруг... Будто сама гора вздохнула с чудовищной силой. Колыхнулся
воздух, заложило уши, сотрясся под ногами камень. Свеча погасла.
Наступила тишина.
- Кончилось, - вырвалось у Кати. - Боже мой, что это было, Кирилл?
- Обвал. - Кирилл прокашлялся. - На Кавказе бывают такие штуки.
Он прислушивался к тому, что делалось снаружи, но теперь доносились
лишь шуршание и слабые трески. Кирилл взглянул на светящиеся стрелки
часов: половина четвертого.
- Скоро рассвет, - сказал он. - Тогда и посмотрим, что произошло. А
сейчас - досыпать.
- Хорошо, что мы нашли эту пещеру, - сказала Катя.
- Да уж... На карнизе от нас и мокрого места бы не осталось.
Игорь проснулся. Немного полежал, не открывая глаз. С удовольствием
ощутил, как за ночь отдохнуло тело. Вчерашний день - трудный переход по
хребту, крутой траверс, длинный путь по узкому карнизу, внезапно
налетевшая буря, ледяная чернота, ветер, долгое сидение на привязи, потом
- страх землетрясения, шум горного обвала - все это вспомнилось, как
что-то нереальное. А сейчас - полная тишина. После бури должна быть
хорошая погода...
Он потянулся и открыл глаза.
Что еще за новости! В пещере темным-темно. Почему не просачивается
дневной свет? Неужели еще ночь?
Игорь посмотрел на часы. Четверть десятого!
Катя мирно спала рядом в своем мешке. Кирилла не было.
Игорь зажег спичку и пошел к выходу. Ему пришлось согнуться вдвое:
отверстие суживалось. Он увидел Кирилла, стоявшего на коленях.

- Что случилось? - шепотом спросил Игорь.
Кирилл вместо ответа пожужжал динамкой. Желтый луч фонарика прошелся по
угловатым каменным глыбам, загромоздившим выход из пещеры.
- Завалило?.. - У Игоря сорвался голос.
- Как видишь. - Кирилл погасил фонарик. - Ты ничего не замечаешь?
Слабенький свет процеживался через щели между камнями в черноту пещеры.
- Что я должен заметить? - хмуро спросил Игорь.
- Свет идет снизу, а не сверху. Понимаешь? Обвал завис. Камни заклинило
в ущелье, оно ведь здесь очень узкое... Подожди-ка минутку.
Кирилл ушел в глубь пещеры и вскоре вернулся с мотком капроновой
веревки.
- Держи конец, будешь меня страховать.
- Ты что хочешь?
- Полезу, посмотрю. - Кирилл сбросил куртку, обвязался веревкой и
пополз в промежуток между глыбами.
Извиваясь, он перебирался из одной щели в другую. Становилось светлее.
Кирилл упрямо пытался проникнуть вниз. Когда каменный лабиринт кончался
непроходимо узкой щелью, он отступал вверх или в сторону и снова
настойчиво искал дорогу. Игорь то отпускал веревку, то выбирал слабину:
веревка служила Кириллу нитью Ариадны, чтобы выбраться обратно из
каменного хаоса.
- Ну как? - кричал время от времени Игорь.
- Пока никак, - глухо доносился ответ.
Кирилл изрядно порвал одежду, цепляясь за острые углы. Понемногу он
удалился от борта ущелья. Рассеянный свет становился яснее, определеннее.
Иногда где-то наверху раздавалось потрескивание - колоссальная тяжесть
оползня сдавливала камни, - и Кирилл с замиранием сердца останавливался,
прислушивался. Раз или два ему показалось, что снизу доносится мерный
рокот.
Наконец, когда он обогнул очередную глыбу, в глаза ударил яркий свет:
лицо оказалось над небольшим отверстием. Внизу, на головокружительной
глубине, по ущелью бежала узкая бурная речка. Клокочущий желтый поток с
шумом обтекал камни, которые, наверное, обрушились этой ночью. О глубине
нельзя было судить - никакого ориентира для сравнения.
Кирилл обполз еще несколько камней нижнего ряда висячего завала,
отыскивая щель достаточно широкую, чтобы можно было пролезть. Безуспешно.
Он вернулся к тому отверстию, сквозь которое была видна речка. Немного
отдохнул, расслабив натруженные мускулы. Потом отвязал от пояса веревку и
прикрепил ее к острому углу каменной глыбы. Пополз вверх, нащупывая
веревку и следуя ее изгибам.
- Наконец-то! - встретил его Игорь. - Ну что?
- Это не обвал, а оползень, - сказал Кирилл. - Видимо, весь бок горы
сполз, и все держится на крупных обломках - их заклинило в ущелье, ниже
нас.
- Так что же делать?
- Попробуем добыть воду, у нас ее совсем мало. Надо собрать все
веревки.
Катя лежала в пещере на спальном мешке. Когда Кирилл зажег свечу, она
приподнялась на локте, тихо спросила.
- Пропали, Кирилл?
- Да что вы! Сейчас пойду за водой. Потом чаю попьем, - с наигранной
веселостью сказал он.
Он взял все фляжки, термос и белое полиэтиленовое ведерко. Собрал
веревки.
- Как я все это протащу через щели? Игорь, тебе придется поползти со
мной.
Игорь нерешительно шагнул к щели.
- А если это хозяйство завалится? Сверху все время потрескивает...
- Без воды пропадем, - негромко сказал Кирилл. - Надо идти.
- Я пойду с вами, Кирилл, - неожиданно сказала Катя.
- Ну уж нет. Придумала тоже. - Игорь забрал у Кирилла ведерко и термос.
- Пошли.
Кирилл порылся в рюкзаке и извлек красный пастельный карандаш. Затем он
углубился в щель, делая карандашом жирные стрелки на камнях.
- Зачем это? - спросил Игорь, пробираясь за ним. - Ведь веревка
указывает дорогу.
- Может, и ее придется пустить в ход.
Добрались до отверстия. Кирилл привязал веревку к дужке ведра и спустил
его вниз. Пришлось пустить в ход все веревки, включая и ту, что служила
путеводной нитью.
Тщетно пытался Кирилл зачерпнуть. Ведерко прыгало по воде и никак не
хотело лечь набок. Он поднял его. Огляделся.
- Нужен камень. Для тяжести. Давай-ка поищи.
- Может, вернемся, Кирилл?.. Слышишь, как трещит?
- Делай, что тебе говорят. Наверх и вправо - там щель, забитая щебнем.

Ну, живо!
Игорь молча уполз. Он долго не возвращался, и Кирилл, беспокоясь, не
заблудился ли он, окликнул его. Не получив ответа, крикнул громче - голос
его жутко усиленным эхом прокатился по каменному лабиринту. Он заорал что
было мочи - и тут увидел подползавшего Игоря.
- Почему ты не отвечаешь?
Игорь, тяжело дыша, протянул на ладони камень.
- В приличном обществе принято отвечать на вопросы, - раздельно сказал
Кирилл.
Он положил камень в ведерко. Теперь дело пошло. Семь раз пришлось
опускать и поднимать ведро, чтобы наполнить всю посуду. Кроме того, они
сами напились до отказа, - чтобы экономнее использовать емкости, как
выразился Кирилл. От холодной, пахнущей снегом воды заломило зубы.
И еще раз в тот день отправился Кирилл в опасный путь внутри завала. Он
привязал к камню записку и спустил ее на веревке на дно ущелья. Камень
покачивался над прыгающим потоком. Бывают же здесь люди, думал Кирилл. За
горой есть какой-то поселок. Люди недалеко. Не может же быть, чтобы здесь
не проходили люди...
Он смотрел в каменное окошко, пока там, внизу, не начало темнеть.
Ущелье наливалось синевой.
Висячий завал потрескивал - казалось, стонали камни, задыхаясь под
страшной тяжестью.
- Который час? - спросила Катя.
- Без десяти девять. Вечера, - ответил из темноты голос Кирилла.
- Второй день кончается. - Катя тихонько вздохнула. - А кажется -
второе столетие...
Она сидела, обхватив руками колени. Сидела и думала, что ужасно хочется
умыться. Рассердилась на себя: надо же, какая чепуха лезет в голову.
Кирилл зажужжал динамкой. Пятно света запрыгало по изломанным стенам
пещеры.
"Что он ищет все время? - подумала Катя. - Бродит по пещере как
лунатик. Как будто в пещерах бывают потайные двери..."
- Игорь, - позвала она. - Ты спишь?
Молчание. Катя протянула руку и наткнулась на ботинок Игоря. Толкнула
его.
- Перестань спать. Слышишь? Нельзя все время спать.
- Я не сплю.
- Почему же не отвечаешь?
- Ну вот - отвечаю. Что?
- Какой-то голос у тебя стал... неприятный... Сядь. Прошу тебя.
- Ну, сел.
Катя придвинулась, обхватила его голову, вгляделась в провалы глаз на
слабо белеющем в свете фонарика лице.
- Не хочу, чтоб ты молчал... Слышишь?.. - Ее пальцы гладили его щеки,
ласково коснулись губ. - Мне ничего не страшно, слышишь? Только не
молчи... Мне не страшно, потому что мы вместе...
- Мы замурованы, - хрипло сказал он. - Понимаешь ты это? Замурованы!
- Игорь, умоляю тебя!.. Нас найдут... Кто-нибудь пойдет ущельем и
наткнется на записку. Кирилл же говорит, тут недалеко поселок...
- Кирилл говорит! Он тебе наговорит!.. Отцу всю жизнь испортил, а
теперь... И-ди-от... - простонал Игорь сквозь стиснутые зубы. - Надо же
быть таким идиотом, поддаться его уговорам... потащиться в эти проклятые
горы...
Он замолчал. В мертвой тишине каменного мешка жужжала динамка, желтое
пятно теперь не металось, оно медленно скользило по небольшому участку
стены.
Текли ненужные, постылые часы. Спал Игорь, забылась тревожным сном
Катя. Только Кирилл все бродил по пещере со своим фонариком. Хорошо, что
никто не видел его лица.
Катя проснулась от стука. Она не сразу поняла, где она и что
происходит. Испуганно воззрилась на свечу, догорающую на перевернутой
консервной банке. Кирилл долбил ледорубом стену возле входного отверстия.
Он был в майке, плечи его блестели от пота, нечесаные рыжие волосы торчали
жесткими вихрами.
Кате показалось, что он сошел с ума.
- Что вы делаете, Кирилл? - спросила она.
Он сразу обернулся, провел ладонью по лбу.
- Идите-ка сюда. Видите? - Он ткнул ледорубом в слоистые беловатые
обломки. - Это глинистый сланец. Когда-то наша пещера была открытой
горизонтальной щелью, но потом ее забило... Сторону, которая обращена к
обрыву, забило обрушенным пропластком сланца... Похоже; что щель тянулась
дальше вдоль обрыва, но вот здесь ее перегородило обрушение.
- И вы хотите...

- Да. Хочу поковырять эту стенку. Посветите-ка фонариком, а то от свечи
мало толку.
Катя принялась сжимать и отпускать тугой рычажок динамки. Она быстро
устала, пришлось сменить руку. Потом она стала работать обеими руками. А
Кирилл, казалось, не знал усталости. Долбил и долбил стену. Рушились
обломки. Кирилл весь покрылся серой пылью, она смешивалась с потом...
Вдруг он бросил ледоруб и решительно направился к Игорю, и Катя
машинально повела за ним луч фонарика.
- А ну-ка, вставай, - проговорил Кирилл. - Хватит валяться. Ну, живо!
- Уйди, - ответил Игорь. - Я не встану.
- Встанешь! - Кирилл был страшен.
- И не подумаю выполнять твои...
Игорь не договорил. Кирилл схватил его под мышки и рывком поставил на
ноги.
- Ты не смеешь... - возмущенно начал Игорь.
- Смею!
Несколько секунд они стояли друг против друга, и Катя подумала, что
сейчас они сцепятся в драке, но вдруг Кирилл сказал тихо, почти
просительно:
- Мне трудно одному. Возьми ледоруб и помоги нам.
Игорь молча нагнулся, разыскивая ледоруб.
Теперь они долбили стену вдвоем, а Катя, закусив нижнюю губу, изо всех
сил сжимала и разжимала динамку. Прошел час или два, а может быть, минут
двадцать - они потеряли представление о времени. Сыпались из-под ледорубов
обломки; те, что покрупнее, они вынимали и оттаскивали в сторону.
- Кирилл, - сказала Катя, - а вдруг обвалится потолок?
- Не обвалится. - Кирилл остановился, перевел дыхание. - Здесь, - он
ткнул ледорубом вверх, - твердая порода... Отдохни, Игорь. И вы, Катя,
отдохните. Давайте завтракать.
- Или обедать... - Катя улыбнулась в темноту.
Игорь от еды отказался. Катя с трудом уговорила его немного поесть.
Потом они снова принялись прорубать туннель. "Туннель, - со страхом думала
Катя, - который никуда не ведет".
И еще сутки прошли. В Кирилла словно демон вселился: чем дальше
углублялся туннель, тем яростнее рубил он сланец. Игорь валился от
усталости. У Кати одеревенели руки и тупо, не переставая, болела голова. А
Кирилл был неутомим. Он позволял себе лишь редкие и короткие передышки.
Когда Катя засыпала, он зажигал свечу и снова набрасывался на стену.
"Откуда такая сверхчеловеческая сила?" - думала Катя. Она видела, что
обломки, которые Кирилл вытаскивал из туннеля, по-прежнему серые и
слоистые, и понимала, что Кирилл не остановится, пока не наткнется на
камень. И, ужасаясь, она ловила себя на мысли, что ей все уже становится
безразлично...
...Игорь отбросил ледоруб, потер плечо и пошел в тот угол, где лежали
фляги и стояло полиэтиленовое ведро. Катя смотрела на него, продолжая
светить Кириллу.
- Ты куда?
Он молча поднял ведро и, постояв немного, медленно двинулся к
заваленному выходу из пещеры.
- Игорь! - крикнула Катя.
Он повернул к ней лицо, напугавшее ее своим спокойствием.
- Что тебе надо?
- Я спрашиваю: куда ты идешь?
- Не можешь сообразить?.. За водой полезу.
- Но Кирилл принес недавно. Во флягах еще есть...
Игорь не ответил. Пригнувшись, полез к завалу. Катя вскинула взгляд на
Кирилла - тот продолжал тюкать ледорубом, будто ничего не слышал, - а
потом рванулась к Игорю, вцепилась в него, потащила назад...
В полной темноте они, задыхаясь, боролись. Игорь молча отрывал от себя
ее руки, но она оказалась сильнее. Отчаяние - вот что придало ей силы.
- Ты... дрянь... - услышала она его сдавленный голос. - Все... все
против меня... В последний раз на белый свет взглянуть - и то не даете...
Он изловчился, ударом в грудь оттолкнул Катю. Она вскрикнула...
И тут Кирилл заорал:
- Свет!
Катя поднялась, шагнула к туннелю. Не то всхлипнула, не то прерывисто
вздохнула, увидев впереди слабый-слабый свет...
- Вытаскивайте обломки! - скомандовал Кирилл.
Что-то обрушилось под ударами ледоруба, и в пещеру проник луч дня.
Живой, солнечный, насквозь пропыленный...
А еще через полчаса, вытащив обломки из туннеля - всего-то он был
длиной в три метра, - они гуськом пошли вперед. Ход круто свернул влево, и
яркий свет ударил в глаза. "Они остановились, зажмурились, ошеломленные
острой болью в глазах. Потом, привыкнув, двинулись дальше. Еще несколько
шагов - и они оказались снаружи, на широкой треугольной площадке.

Катя глубоко вздохнула и запрокинула голову, подставляя солнцу
улыбающееся лицо.
- Какой же вы молодец, Кирилл! - вырвалось у нее.
Кирилл быстро прошел к краю отвесного обрыва. Да, он не ошибся: их
пещера была частью открытой щели, - теперь, когда они пробили пропласток
сланца, это стало очевидно. Открытая щель тянулась дальше метров на
тридцать, огибая крутой контрфорс горы, и выходила не в то узкое ущелье,
над которым завис оползень, а в широкую горную котловину.
Но дороги вниз отсюда не было.
- Как же мы спустимся? - спросил Игорь. - Наших веревок не хватит.
- Не хватит, - подтвердил Кирилл. - Но, может, удастся пройти поверху.
Все задрали головы вверх. Круто, круто... Но все же есть куда поставить
ногу, вон трещины, в которые можно забить крюки.
Кирилл, продолжая смотреть вверх, сделал шаг назад, что-то звякнуло у
него под ногой. Из-под слоя щебня торчало толстое звено цепи. Кирилл
смотрел на него, вытаращив глаза. Потом присел на корточки, потер камнем
цепь - под зеленовато-коричневой пленкой окислов тускло заблестел желтый
металл.
- Бронза! - воскликнул он и принялся разгребать щебень.
Цепь была укреплена за скобу, замурованную в камень. От скобы отходили
еще три такие же цепи, одна - оборванная посредине, две - с обломками
каких-то широких браслетов на концах.
Кирилл поскоблил ножом заделку скобы. Под серым налетом сверкнула
серебристая полоска.
- Похоже на свинец, - пробормотал он. - Но какие здоровенные цепи!
Посмотрите-ка, ребята. - Он примерил обломок браслета к своему запястью. -
Это рассчитано на гиганта... Черт, неужели легенда о Прометее имеет
такое... такое конкретное основание?.. Неужели действительно в горах
Кавказа приковывали людей на растерзание птицам?
- Ну, понесся, - насмешливо сказал Игорь. - При чем тут Прометей?
- Во всяком случае, какой-то человек гигантского роста. В общем,
выдающаяся личность. Для простых преступников не стали бы тащить сюда
цепи, заливать свинцом скобу... По ценам эпохи ранней бронзы такие цепи -
целое состояние. Но какой это был человек, какие руки и ноги!
Катя с любопытством примерила браслет, в него могли бы поместиться
восемь таких рук, как у нее.
- Интересная конструкция цепей, - продолжал Кирилл. - Литые звенья,
очень хитро соединенные...
- Может быть, ты вспомнишь о нашем положении? - раздраженно сказал
Игорь.
- Верно. - Кирилл выпрямился и опять посмотрел наверх. - Цепи не
убегут. Вы тут посидите, а я поднимусь, посмотрю.
- Я с тобой, - сказал Игорь.
- Не надо. Тебе будет трудно.
Игорь промолчал. В любом виде спорта он дал бы Кириллу сто очков
вперед, но что касается лазания по горам... Тут, конечно, Кирилл был
посильнее. Вернее - просто опытнее. Косолапый черт... Выбрал себе
смехотворную профессию, в самом названии которой было нечто отсталое,
архаичное. В самом деле, кому нужна в эпоху кибернетики его диссертация -
"Технология палеолита"?.. Разве что таким же чудакам, как он.
Игорь знал, что многие солидные люди проводят отпуск в горах. Кроме
того, расстояние от Теберды до Сухуми на карте казалось таким ничтожным.
Но тогда он не представлял себе гор в их страшном величии. Вывернутые,
вспученные миллиарды кубометров камня - первобытная дикость, да и только.
И вот изволь тащиться по этому "палеолиту" с тяжеленным рюкзаком и
ледорубом...
Он вспомнил, как в Москве, идя с этим самым ледорубом из магазина, он
подмечал на себе уважительные взгляды прохожих. Да, тогда было приятно.
Если бы он знал, что через две недели окажется запертым в этих
бессмысленных горах... А все из-за упрямства Кирилла и неорганизованности
администрации. Да, да, альпинистское начальство в Теберде не должно было
выпускать их на свой страх и риск, оно было обязано подключить их к
организованной группе с опытным инструктором...
Кирилл медленно и осторожно поднимался, забивая скальные крючья в
расщелины. Ну и видик у него, подумал Игорь, - будто с головы до пят мукой
обсыпали...
- Долго как лезет, - сказал он.
Катя не ответила. Она, не отрываясь, смотрела на Кирилла. Лицо у нее
было измученное, осунувшееся, в уголки губ забилась серая пыль.
- Все-таки мы пробились на белый свет, - тихо сказал Игорь, глядя на
нее.
Катя молчала. Он подошел, положил руку ей на плечо. Она гибким
движением высвободилась, все продолжая смотреть наверх. Губы у нее были
плотно сжаты.
- Ты сердишься? - У Игоря вдруг перехватило дыхание. - Прошу тебя,
Катя, не надо...

- Мне трудно сейчас с тобой говорить... извини... Он, сорвется! -
воскликнула она.
Но Кирилл не сорвался. Просто неудачно поставил ногу. Пришлось вползти
на вершину буквально на брюхе. Тяжело и часто дыша, он огляделся.
Вершина была изолирована. Никаких обходных путей...
Отсюда он хорошо видел ущелье, где их застигла буря. Оползень
загромоздил узкий треугольник, образованный стыком хребтов. Огромную массу
- несколько десятков миллионов кубометров, никак не меньше - удерживали
какие-нибудь две-три сотни крупных глыб, заклинившихся в ущелье. Вероятно,
ночное землетрясение потревожило верхний пласт, он сдвинулся и, найдя
зеркало скольжения, сполз и завис. Ну что ж, можно, ему маленько помочь,
весело подумал Кирилл...
Стоп! Вспомнив о чем-то, он вытащил измятую, многократно сложенную
карту и ориентировал ее по карманному компасу. Осмотрелся. Как будто все
правильно. На северо-западе - Главный Кавказский хребет. Вон снежная
вершина Софруджу, увенчанная характерным черным зубом. Вот остроконечные
Джугутурлучат и Аманауз. А вот и стык трех хребтов. Здесь они находятся, в
этой точке. Вот ущелье, безымянная речка... Ах, черт! Кирилл присвистнул.
Ну что за невезение!..
Было трудно спускаться, вытаскивая по пути скальные крючья. И еще
труднее было сказать товарищам, что выхода нет...
- Собственно, выход есть, - сказал он в заключение, - но им нельзя
воспользоваться.
- А какой выход? - быстро спросила Катя.
- У меня в рюкзаке четыре брикета взрывчатки - не успел сдать перед
отъездом.
Он сел, вытянув ноги, потрогал свежую дыру на брюках, на коленке.
- Ну, ну? - торопил Игорь.
- Что - ну? Заложить брикеты между камней, да подорвать замок, который
сдерживает оползень. Все полетит вниз. Тогда освободится дорога...
- Так что же мешает?
Кирилл развернул карту.
- Смотрите. Здесь - мы. А здесь - поселок горняков. Видите? Внизу, по
этой самой речке... Если завал рухнет, там камня на камне не останется.
- Почему ты решил, что оползень обязательно накроет поселок?! -
вскричал Игорь.
- Ручаться не стану. - Кирилл медленно складывал карту. - Но камни
покатятся вдоль русла и могут достичь поселка. А раз есть какая-то
опасность, мы не имеем права.
Он прислонился спиной к склону горы и закрыл глаза. Игорь хмуро смотрел
на его вздернутый подбородок, поросший рыжей щетиной.
- Права не имеем, - повторил Кирилл. - Но у нас появилась обязанность.
- Еще и обязанность в нашем положении?
- Думаешь, оползень долго продержится? Камни замка сжаты с огромной
силой, на них давят миллионы тонн. Завал все время потрескивает...
- Выходит, и само может рухнуть? Без взрыва?
- В любой момент.
- Значит, нельзя ходить за водой, - сказала Катя.
- Без воды не проживешь, - возразил Кирилл и посмотрел на нее. - Это
оправданный риск... А взрыв - риск множеством чужих жизней.
- Которые могут погибнуть и без взрыва, - уточнил Игорь.
- Могут, - кивнул Кирилл. - Но они не знают об опасности: из поселка
завал не виден. А мы знаем. И мы обязаны предупредить их.
- Как ты это сделаешь?
- Давайте подумаем... Собственно, и думать особенно нечего: много ли
можем мы сделать? Надо дежурить здесь, на площадке: вдруг в котловине
появятся люди... Ну, и еще: там, над ущельем, висит наша записка - надо ее
дополнить... Вот и все.
Кирилл вытащил из наколенного кармана записную книжку и складной метр,
присел на корточки и начал снимать эскизы цепей. Он увлекся работой.
Запускал пятерню в пыльную рыжую шевелюру и как-то странно двигал нижней
челюстью влево-вправо.
- Нашел время возиться с этой ерундой, - зло сказал Игорь.
Челюсть Кирилла пришла в нормальное положение.
- Это не ерунда, - проворчал он. - Совсем не ерунда, братец ты мой...
Даже совсем наоборот...
- Но ты собирался вывесить новую записку.
- Правильно. Вот мы к ней и приложим описание цепей. На всякий
случай...
Низко над хребтом плыла полная луна. В пещеру сквозь пробитый туннель
процеживалась толика лунного света. Трое лежали в спальных мешках. Огонек
сигареты Кирилла описывал короткие дуги, то разгорался, то тускнел.
Катя сказала:
- Вы на самом деле думаете, Кирилл, что тут был прикован, ну, если не
Прометей, то кто-то другой?

- Кто его знает, - раздался скрипучий голос Кирилла. - Цепи есть цепи.
Зря не стали бы их сюда тащить... Ясное дело, приковали какого-то
здоровенного дядю.
- Ой, такие ручищи у него были - страшно представить... Кирилл, а
может... действительно Прометей? - высокий голос Кати дрогнул и оборвался.
- Ну, это же легенда, Катя, - сказал Игорь. - Легенда, больше ничего.
Катя не ответила. Кирилл с шумом затянулся. В той стороне, где был
туннель, в слабом свете заклубился дым от его сигареты.
- Правильно, - проскрипел Кирилл. - Бабушкины сказки. Дедушкины враки.
Больше ничего.
- Не надо так, - попросила Катя. И после долгой паузы добавила: - Если
я не ошибаюсь, "Прометея приковали как раз здесь, в горах Кавказа.
- Не ошибаетесь, - подтвердил Кирилл. - Этот миф вообще возник не в
Греции, а в древней Грузии, лет этак три с половиной тысячи тому назад.
- Расскажите, пожалуйста.
- Ну... разве что для вас... - Голос Кирилла смягчился. - Итак, по
древнегрузинскому мифу, был такой герой по имени Амирани, сын солнца. Он
освободил людей от злых дэвов, научил их добывать огонь и обрабатывать
металл.
- Амирани? - переспросила Катя.
- Да, Амирани. Характер у него, видимо, был неважный, он вступил в
борьбу с небожителями, и за это боги приковали его к скале - здесь, на
Кавказе. Гораздо позднее, в шестом веке до нашей эры, на Кавказское
побережье проникли греки и основали колонии в Колхиде. И вот тогда-то они
преобразовали легенду об Амирани в миф о Прометее, непокорном титане.
- Дальше я знаю, - сказала Катя. - Прометей похитил у богов огонь...
- Перед этим. Катя, он устроил богам еще одну пакость. Прометей, как и
Амирани, научил людей счету и письму, врачеванию и мореходству и всяким
ремеслам. Тут как раз новые боги победили титанов и потребовали у людей
жертвы. Боги - они такие, себя не забывают! И вот Прометей, заботясь о
людях, которым жилось нелегко, подсунул богам худшие части жертвенного
животного - надо полагать, кишки и всякую там требуху. Кстати, греки и в
дальнейшем всегда так поступали. Так вот: боги сильно осерчали и отняли у
людей огонь. Тогда-то Прометей похитил огонь с Олимпа и отдал людям. За
это боги приковали его в горах Кавказа, и орел каждый день рвал ему
печень, а ночью печень восстанавливалась, а днем - снова орел... пока
Геракл не убил орла и не освободил Прометея... Вы не спите, Катя?
- Нет, - ответила она, но голос у нее был сонный. - Расскажите еще...
- Да уж все, в общем. Любопытно, что грузинская легенда с появлением
христианства, примерно в пятом веке нашей эры, опять видоизменилась.
Амирани стали выставлять нечестивцем, которого лично Христос посадил на
цепь. Оно и понятно: народный герой-богоборец был опасен, к лику святых
такого не причислишь. - Кирилл умолк и закурил новую сигарету.
- Одно утешение, - сказал Игорь в Катину сторону, - что мы заперты не
где-нибудь в захолустье, а в легендарном месте.
Катя не ответила, она ровно дышала - спала, должно быть.
Некоторое время в пещере было тихо.
- Слушай, Кирилл, - заговорил Игорь, понизив голос до шепота. - Давай
все-таки внесем ясность в положение. Продукты на исходе, за водой ходить
опасно. Рано или поздно, ты сам говоришь, завал рухнет, мы не можем его
предотвратить... Кроме того, если бы у нас не было карты, мы бы не знали о
существовании этого поселка, верно ведь? И мы преспокойно взорвали бы
завал.
Он умолк, ожидая ответа. Но ответа не последовало.
- Ты слышишь, Кирилл?
- Давай дальше.
- Да чего ж дальше? По-моему, я сказал достаточно ясно.
- Договаривай до конца.
- Ну, изволь. В общем... я за немедленный взрыв.
Опять молчание.
- Я договорил до конца. Почему ты молчишь?
- Договорил, верно... Ну, а если оползень после взрыва накроет поселок?
- Ты уверен в этом?
- Нет, не уверен.
- Видишь, не уверен... Посмотри на вещи трезво, Кирилл. Мы бессильны
помочь поселку. Оползень вот-вот рухнет сам...
- Давай-ка спать, - прервал его Кирилл.
- Пойми, речь идет о жизни и смерти... Ты ученый, кандидат наук. Мы с
Катей занимаемся координацией научных работ огромной важности...
- Иначе говоря, - резко сказал Кирилл, - сотня горняков, не имеющих
высшего образования, их не по моде одетые жены и сопливые ребятишки не
стоят наших трех высокоинтеллектуальных жизней, это ты хочешь сказать?
- Ну, не так, конечно. Зачем обострять?.. Просто я хочу напомнить
известную истину, что ценность человека определяется его общественной
значимостью.

В пещере стало совсем темно: наверное, луна уплыла за хребет. Чиркнула
спичка, осветив на миг лицо Кирилла.
- Общественная значимость, говоришь... Слышу, слышу голос Василия
Егорыча.
- Причем тут отец? Оставь его в покое.
- Я бы и рад оставить в покое нашего дорогого родителя, да вот -
услышал знакомую интонацию.
- Злопамятный ты тип, - раздраженно сказал Игорь. - Никак не можешь
простить отцу ту старую историю. А сам? Чем ты лучше отца? Ты ведь тоже с
женой разошелся.
- Разошелся.
- Так какого же дьявола...
- Постой, Игорь. Ты прекрасно знаешь, почему я разошелся...
- Еще бы! Вечно шляешься по экспедициям, к тому же твой миленький
неуживчивый характер... Да на ее месте любая бы не выдержала.
- Пусть так, - медленно сказал Кирилл и сделал подряд несколько
затяжек. - Пусть так, - повторил он. - Не спорю, характер у меня
паршивый... Но у Василия-то Егорыча все было по-другому.
- Детали не имеют значения.
- Имеют!
- Чего ты орешь? - зашипел Игорь и повернулся в сторону Кати.
С минуту они прислушивались к ее ровному дыханию.
- Спит, - прошептал Кирилл. - Умаялась... Ладно, Игорь, кончаем
разговор - все равно ни к чему он не приведет, разлаемся только.
- Ханжа - вот кто ты, - угрюмо проговорил Игорь. - Сам грешен, а другим
ничего не спускаешь.
- Прекрати, Игорь...
- Узколобый ханжа. По-твоему, человек не имеет права уйти от нелюбимой
женщины к другой, которую...
- Да не так же было, не так! - Даже по голосу чувствовалось, что Кирилл
мучительно морщится. - Не накручивай, ради бога, на все это любовь...
Просто, когда Василий Егорыч в тридцатые годы шибко пошел в гору,
необразованная жена стала его стеснять. В сущности, довольно банальная
история о том, как один учился, а вторая штопала ему носки, стряпала и
укачивала ребеночка, чтобы он не орал над папиным ухой, потому что папе
надо было учиться...
- Сам помнишь? - спросил Игорь.
- А потом, когда папа выучился, - продолжал Кирилл, не обращая внимания
на иронию, - он огляделся орлиным взглядом по сторонам...
- Тебе и пяти лет тогда не было, так что ты можешь судить только по
пристрастным рассказам матери. А отец мне говорил, что у нее был жуткий,
необузданный характер...
- Ну да, я же в нее пошел, - усмехнулся Кирилл.
- И потом не надо забывать: отец ей помогал долгие годы - совершенно
добровольно, без этого... как его... исполнительного листа.
- Что верно, то верно. Он и мне однажды помог, Василий Егорыч. Выпутал
из трудного положения, хотя я и не просил. Он у нас чадолюбивый, Василий
Егорыч... Только вот напрасно он в науку пошел. Сидел бы у себя в
главке... А так - высказываться надо было, вот он и высказался в
пятидесятом о лженауке кибернетике. Теперь, небось, и самому стыдно.
Игорь завозился, поворачиваясь в мешке на другой бок.
Молчание воцарилось в пещере.
Утром Кирилл озабоченно осмотрел фляги и термос. Слил воду - оказалось
всего две кружки - и стал привязывать пустые фляги к поясу так, чтобы они
были по бокам. Затем взял ведерко.
Катя сказала:
- Ужасно боюсь, когда вы идете в завал. Там трещит все чаще...
- Что поделаешь, без воды нельзя, - ответил Кирилл с той мягкой
интонацией, которая у него появлялась, когда он разговаривал с Катей. - Да
не беспокойтесь, завал еще держится крепко. Вы с Игорем пока побудьте на
площадке. Поглядывайте в котловину - вдруг кто-нибудь появится.
Он уполз в завал, осторожно проталкивая перед собой ведро. Катя
поглядела ему вслед, потом шагнула к туннелю, ведущему на площадку.
- Катя, - позвал Игорь.
Она остановилась в пыльном столбе света.
- Я хочу поговорить с тобой.
- Ну что ж, говори, - спокойно ответила она и, поставив ногу на обломок
камня, принялась рукавом свитера счищать с брюк пыль.
- Не знаю, когда мы отсюда выберемся и... выберемся ли вообще, - сказал
Игорь, подойдя к ней, - но я хотел бы, чтобы ты меня поняла... и не
сердилась...
- Я не сержусь, Игорь. Это не то слово.
- Знаю, ты оскорблена... Катя, это вырвалось у меня случайно. Просто
минутная слабость. Минутное помрачение, если хочешь...

Она посмотрела на его запавшие глаза и небритые щеки, на горькие,
незнакомые складочки у уголков рта. Взгляд ее смягчился.
- Хорошо, Игорь, - сказала она. - Минутная слабость. Верю тебе.
- Катюша, дорогая ты моя! - Он обрадованно притянул ее к себе,
поцеловал в плотно сжатые губы. - Все, что угодно вытерплю, только не будь
отчужденной...
Он целовал ее лицо и пыльные волосы, а она стояла в его объятиях,
безвольно опустив руки и закрыв глаза. Потом высвободилась, машинально
тронула рукой волосы, сказала:
- Разогрей консервы, а я подежурю на площадке. - И тихо добавила: -
Хоть бы скорей он вернулся. Там так трещит...
Она скрылась в туннеле. Игорь зажег примус и поставил на него банку
тушенки. Оставалось еще две банки мясных консервов и одна с гороховым
концентратом. На сколько дней можно их растянуть? Сколько можно еще
продержаться на галетах и сахаре? Он вспомнил, как Кирилл в Теберде
набивал рюкзак синими пакетами с рафинадом. Услышал его скрипучий голос:
"В горах надо есть побольше сахару"...
Игорь постоял в раздумье над рюкзаком Кирилла. Четыре брикета
взрывчатки, подумал он. Ночью, когда Катя и Кирилл заснут, полезть в завал
и... и открыть дорогу. Свершившийся факт, вот и все... Только вот - нужны
какие-то капсюли, детонаторы, бикфордов шнур. Наверное, в его рюкзаке все
есть, но как это соединить?.. Сколько отрезать шнура, с какой скоростью он
горит? В книгах Игорю попадались фразы вроде: "Рассчитав шнур на
двенадцать минут, он поджег..." А как рассчитать? И как заложить заряд
между камней? Кажется, надо его поместить в плотном гнезде... Ну,
как-нибудь сообразим...
Игорь прислушался. Все тихо. Он решительно присел на корточки и
запустил руки в рюкзак Кирилла...
Стоя на краю выступа, Катя смотрела вниз, в котловину. Вершины гор были
освещены ранним солнцем, а внизу простиралась глубокая, хранящая ночную
прохладу, тень. Пушистое облачко - комок ваты - зацепилось за соседнюю
вершину. По склонам гор, покрытым хвойными лесами и орешником, легкими
колышущимися полосами полз вверх туман, рассеивался в голубом сиянии утра.
В котловине не было ни души. Катя смотрела на открытые полянки,
поросшие горной ромашкой и рододендронами, и пыталась себе представить
туристов, идущих цепочкой там, внизу. Не может же быть, чтобы никто
никогда не заходил в эту котловину.
Потом ее мысли вернулись к Игорю. Ей стало немного легче от его
виноватых глаз и искренних слов. Что-то в нем появилось новое. Эти горькие
складки у рта... у такого твердого обычно и самоуверенного рта... Каким
разным может быть человек. Впервые она задумалась об этом, и ей вдруг
стало жаль Игоря. До того жаль, что к горлу подступил щемящий комок.
Ох, ну где же вы, туристы-избавители? Что вам стоит забрести в
котловину?
Пора бы Кириллу вернуться из этого ужасного завала. А может, он уже
приполз? Катя пошла к туннелю и тут у самого входа увидела меж скучных
бурых обломков золотистое пятнышко. Она опустилась на колени, тронула
пальцем гладкий запыленный металл, попыталась расчистить вокруг, разгрести
обломки, но не смогла. Наверно, еще цепь, подумала Катя и вошла в пещеру.
Игорь при ее появлении проворно вскочил на ноги.
- Что ты делаешь тут? - спросила Катя, вглядываясь в него полуслепыми
от быстрой смены света и тьмы глазами.
- Ничего... Консервы горячие, можно завтракать.
- Почему так долго нет Кирилла? - Она подошла к отверстию, ведущему в
завал, прислушалась. - Кирилл! - крикнула она.
Глухо и жутко отозвалось эхо. Игорь подошел к ней, стал рядом. В завале
трещало и скрипело - будто камни скрежетали зубами от боли. Вдруг что-то
тяжко рухнуло там, в гуле послышался человеческий вскрик.
- Кирилл! - в ужасе воскликнула Катя. - Кирилл, отвечайте же!.. Ну, я
иду... - Она пригнулась и полезла в отверстие.
- Назад, Катя! - Игорь схватил ее за ногу.
Она попыталась вырваться, но он втащил ее в пещеру.
- С ума ты сошла, - сказал Игорь. - Сиди здесь! Я полезу за ним.
Он уполз в стонущий лабиринт, отыскивая в слабом свете красные отметки
на камнях и выкрикивая имя брата. В завале гудело эхо, и он не сразу
услышал ответный зов Кирилла. Он полз, извиваясь, все быстрее, ему уже не
было страшно, он хотел только скорее добраться.
- Где ты? - хрипел он.
Ему показалось, что он слышит голос Кирилла то сверху, то снизу, и не
мог понять, почему тот сбился с "пути, и наконец уперся в огромный
обломок.
- ...Камни сдвинулись, - будто сквозь туман услышал он откуда-то
сверху. - Игорь, где ты?
Должно быть, часа полтора ползали они, разыскивая новый проход и
перекликаясь. Они в кровь изодрали колени и руки, глаза им запорошило
пылью, и внутри завала еще что-то рушилось, и когда они, найдя друг друга,
поползли на отчаянный Катин голос, Игорь тупо подумал, что правильно
сделал, выложив там, в Москве, рубль за страховку...

Они добрались до пещеры и долго лежали в полном изнеможении. Понемногу
их дыхание стало нормальным, ужас каменной мышеловки отпустил их.
Кирилл сел и посмотрел на свои окровавленные ладони. Потом дрожащими
пальцами отвязал от пояса фляги.
- Ведро пропало, - сипло сказал он. - Я полз, и как раз впереди
затрещало... Я со страху выпустил ведро, отдернул руку... и ведро
придавило... Вы что хотите? - спросил он, видя, что Катя отвинчивает
колпачок одной из фляг.
- Промыть вам и Игорю руки.
- Ну-ка, дайте сюда! - Кирилл выхватил у нее фляжку. - Это последняя
наша вода, понимаете?
Позавтракали галетами, консервами и сахаром. Кирилл разрешил отпить из
фляжки по глотку воды.
- Похоже, завал вот-вот рухнет, - сказал Игорь.
- Это "вот-вот" может продолжаться еще неделю и даже больше, - сказал
Кирилл, жадно затягиваясь сигаретой.
Тут Катя вспомнила, что обнаружила еще одну цепь, но не успела ее
откопать.
- Пошли посмотрим, - сказал Кирилл.
Он принялся осторожно обкалывать ледорубом плотно слежавшийся сланец
вокруг золотистого предмета. Катя помогала ему, разгребая руками обломки.
Игорь, попыхивая сигаретой, безучастно стоял поодаль, глядя в котловину,
заполняющуюся солнечным светом.
- Это не цепь, - сказал Кирилл. - Рычаги какие-то, что ли...
- Вам трудно держать ледоруб. - Катя взглянула на его перебинтованные
руки. - Дайте мне.
- Нет, - сказал Кирилл. - Вы только испортите. Это дело тонкое, здесь
опыт нужен.
И он продолжал тихонько тюкать ледорубом, а потом принес из пещеры нож
и кисточку. Он увлекся раскопкой, двигал нижней челюстью влево-вправо,
хмыкал. Солнце подбиралось к нему, скользя по площадке и прогревая
холодный, сухой воздух.
Прошло еще немного времени. Их изумленным взорам открылся целиком
откопанный полуметровый золотистый шар с угловатыми ребрами, от которых
отходили многосуставчатые рычаги. Катя зажмурилась. Ей казалось, что все
это происходит во сне, что вот сейчас она откроет глаза и не увидит
никакого шара.
Но шар не исчез. Он спокойно блестел на солнце, похожий на огромного
краба, разбросавшего во все стороны голенастые клешни.
- Что это - золото? - тихо спросила Катя.
- Нет, - сказал Кирилл. Он все еще сидел на корточках. - Не золото и не
бронза. Ну и ну!.. Посмотрите-ка сюда.
В одном из раздвоенных на конце рычагов был зажат обломок браслета от
цепей.
- Теплый и гладкий, - сказала Катя, погладив шар. - Нагрелся на
солнышке...
- Феноменально, - пробормотал Кирилл. Он сходил за фотоаппаратом и
сделал несколько снимков, а потом принялся обмерять и зарисовывать
находку. Вдруг он так и замер: один из рычагов слабо шевельнулся,
разгибаясь. За ним второй, третий...
Игорь отскочил от неожиданности к стене, увлекая за собой Катю. Кирилл,
сидя на корточках, во все глаза следил за каждым движением.
Пошевеливая конечностями, шар начал плавно приподниматься... Опираясь
на три шарнирных рычага, поднялся над землей на добрых полтора метра...
Три других рычага свободно висели, не доставая до земли.
- Господи! - выдохнула Катя.
- Трехрукий треножник, - сказал Игорь. - Отойди-ка от него, Кирилл,
подальше...
Треножник постоял на месте, потом, вздрогнув, приподнял одну ногу и,
балансируя на двух других, выставил ее вперед. Шаг, другой, третий...
Покачиваясь, странный механизм пошел к ярко освещенному солнцем краю
площадки.
- Упадешь! - закричал Кирилл, бросаясь к нему.
Но треножник не упал. Побалансировав на краю обрыва, он сделал шаг
назад и остановился.
Он простоял так часа два, время от времени поворачиваясь к солнцу то
одной, то другой стороной. Трехногая ходовая часть позволяла ему свободно
двигаться в любом направлении. Он пошевеливал верхними рычагами, как бы
разминаясь после долгой неподвижности. В одной клешне треножник еще держал
обломок браслета. Почему он его не бросит, подумала Катя, и как раз в этот
момент треножник разжал клешню. Браслет, звякнув, упал.
Все трое не сводили глаз с диковинного автомата - в том, что это
автомат, робот, сомнений быть не могло.
- Не понимаю, как он собран, - сказал Игорь. - Не видно никаких
креплений... А энергию он, конечно, получает от солнца - тепловую или
световую.

- Но откуда он здесь взялся? - изумлялась Катя. - И почему оказался
заваленным? Прямо чудо какое-то...
Между тем Кирилл, сидя на камне, изучал коленные и пяточные суставы
треножника.
- Андроид, - сказал он. - Человекоподобная конструкция конечностей...
Хотел бы я знать, какое он имеет отношение к бронзовым цепям...
- Интересно, какая у него программа, для чего он предназначен? Может,
он все понимает? - Катя позвала: - А ну, иди сюда. Иди, не бойся...
И тотчас попятилась, потому что треножник послушно двинулся к ней.
Остановился в двух шагах, выжидательно шевелил клешнями...
Оцепенелую тишину взорвал хриплый хохот Кирилла.
- И впрямь понимает, - сказал он в восторге. - Дай-кось и я... Иди ко
мне, служивый!
Треножник, однако, не среагировал, остался на месте. Не обратил он
внимания и на команду Игоря. Но Катю он слушался с добросовестностью
исправного солдата: маневрировал по площадке, останавливался и
поворачивался, мгновенно исполняя ее распоряжения.
- Только что честь не отдает, - заметил озадаченный Кирилл. - Но почему
такая избирательность? Одну только Катю слушается. Даже обидно.
- Катюша, окликни его по-английски, - сказал Игорь.
- Come here! - позвала Катя.
Треножник немедленно выполнил приказание. Успешно прошел опыт и с
французской командой.
- Ой, кажется, я поняла! - воскликнула Катя. - Смотрите, я отойду и
позову его мысленно.
Она сдвинула брови - ей казалось, что от этого воля становится сильнее.
"Иди сюда, - подумала она. - Ну иди, иди..."
И снова треножник послушно подошел к ней.
- Он принимает телепатемы! Что-то невероятное! Смотрите, ребята, я даю
ему мысленную команду...
Она замолчала.
А треножник зашагал к входу в пещеру и скрылся в ней.
- Что ты ему велела? - спросил Игорь, глядя роботу вслед.
- Принести пустую банку из-под консервов. Я себе ясно представила, где
она лежит и как к ней пройти.
Через несколько минут треножник вернулся и протянул Кате пустую банку.
Но Катя не взяла ее. Она пристально смотрела на золотистый шар, и тогда
клешня сдавила банку и расплющила ее, как бумажную, а потом - резкий взмах
рычага, и банка, отскакивая от выступов скалы, полетела вниз.
- Умница, все правильно! - Катя счастливо засмеялась. - Так и хочется
дать ему конфетку, честное слово...
- Силен, собака. - Кирилл одобрительно - впрочем с некоторой опаской -
похлопал робота по гладкому брюху. - Только вот - никакой инициативы.
Сплошное "чего изволите".
- Он запрограммирован на исполнение команд, - сказал Игорь тоном
специалиста, - причем таких команд, которые связаны с образным
представлением. Он трансформирует биоизлучения мозга в механическую
работу. Оч-чень интересный автомат, - добавил он. - С прекрасным
локационным устройством: я следил, как он шел в пещеру, - ни разу не
коснулся стены.
- Выходит, он запрограммирован на женские биотоки? - спросил Кирилл.
Игорь усмехнулся:
- Пол в автоматике не имеет никакого значения. Просто специфика Катиных
биоизлучений случайно совпала с электрофизическими показателями мозга
того, кто его конструировал. Мне, между прочим, не приходилось слышать,
что уже существуют подобные кибернетические устройства.
- Вот бы познакомиться с конструктором, - мечтательно сказала Катя.
- Вряд ли вам удастся, - возразил Кирилл. - Эта штуковина, по-моему,
пролежала в сланцевом пропластке несколько сотен лет.
- Сотен лет? - Катя была поражена.
- Очень может быть, что и больше.
- Ты уверен в этом? - спросил Игорь.
Они провозились с роботом до темноты. Игорь придумывал все новые и
новые опыты с тем, чтобы, как он выразился, уяснить пределы возможностей
этого оригинального киберустройства. По мысленным командам Кати треножник,
обнаружив поразительную силу, очистил туннель от крупных обломков,
раздавил клешней камень, потом медленно, но точно вдел нитку в иголку.
Зажав в клешне карандаш, он со смешным усердием вывел на блокнотном листке
печатными буквами: "Игорь Коротков". Потом он подошел к Игорю и попытался
засунуть листок в карман его ковбойки. Игорь попятился, крикнул:
- Катя, перестань! Пусть он не лезет ко мне!
Катя тихонько засмеялась.
- Ну, хватит, - сказала она. - Я устала, голова прямо трещит.
Кирилл не вмешивался в мало ему знакомую область автоматики, только
щелкал фотоаппаратом. Но теперь, когда опыты были закончены, он сказал:
- Угомонились, Вольфы Мессинги? Теперь, Катюша, у меня будет просьба.

Прикажите вашему другу отломить от этой цепи одно звено.
- Кому нужна твоя цепь? - сказал Игорь.
Кирилл внимательно следил, как треножник, приподняв цепь, взялся двумя
клешнями за крайнее звено... Тррак! Звено лопнуло, разогнулось. Кирилл
принял его из протянутой клешни и стал рассматривать свежий излом.
За дальними хребтами догорал закат, с востока наплывала мгла, неся
ночную прохладу и ту особенную плотную тишину, какая бывает только в горах
на грани дня и ночи.
Катя зябко повела плечами, сказала:
- Я очень устала.
Она могла бы добавить, что очень голодна и очень хочет пить.
Ужин был скудный. Неумолимый Кирилл разрешил съесть полбанки консервов,
по три галеты и по пять кусков сахару и запить глотком воды. Он напомнил,
что галеты не простые, а витаминизированные, но этот отрадный факт
все-таки не вызвал энтузиазма.
Треножник скромно стоял в углу пещеры, возле туннеля, поблескивая
золотистым корпусом в свете свечи. Он, казалось, наблюдал и пытался
понять, чем заняты люди. Раза два он шевельнул рычагами, откликаясь,
видимо, на какие-то Катины мысли, которые могли бы побудить его к
действию, но тут же замирал, повинуясь мысленной команде.
- Ужасно утомительно, - пожаловалась Катя. - Приходится следить за
собой и не думать ни о чем конкретном. Нельзя ли уложить его спать?
- Типичный черный ящик, - сказал Игорь.
- Что еще за черный ящик? - спросил Кирилл, закуривая.
- Так в задачах по автоматике называют приборы, действие которых
известно, а устройство - нет. Когда мы привезем его в Москву, прежде всего
просветим рентгеном и прощупаем ультразвуком, а потом осторожно разрежем
корпус...
- Ну, уж нет, - проскрипел Кирилл. - Резать не позволю.
- Как это - не позволишь?
- Очень просто. Не строй из себя хозяина робота.
- Ничего я не строю! - Игорь разозлился. - Но никто мне не помешает
заняться изучением...
- Принять участие в изучении, - жестко поправил Кирилл.
- Да перестаньте, как вам не стыдно? - вмешалась Катя, уже забравшаяся
в спальный мешок. - Надо же - о приоритете заспорили...
- Не люблю, - сказал Кирилл, - когда начинают вещать безапелляционным
тоном.
- Да кто вещает? Сам только и делает, что распоряжается!
Дораспоряжался! Завел нас...
- Игорь, Игорь, - прервала его Катя, - прошу тебя, замолчи.
- Пожалуйста. Могу вообще не разговаривать.
Кирилл задул свечу. Некоторое время все трое лежали молча. Потом
раздался тихий Катин голос:
- Не могу отделаться от впечатления, что он слушает наши разговоры и...
и они ему неприятны.
- Не будьте такой уж чувствительной, - отозвался Кирилл. - Все-таки он
робот, а не человек.
- Как по-вашему, Кирилл: откуда он здесь взялся?
- Об этом и думаю... У него в лапе был обломок браслета от цепи.
Значит, можно предположить, что он освободил прикованного здесь
таинственного гиганта...
- Прометея?
- Допустим... Для него не составляет труда порвать массивную бронзовую
цепь - вы сами видели, как легко он это сделал.
- Кирилл, но ведь представить себе невозможно: бронзовый век - и такой
совершенный автомат, управляемый биоизлучениями.
- Верно. На земле, Катюша, вообще много загадок. Вот вы упомянули
бронзовый век - разве не загадочно то обстоятельство, что он начался у
разных народов почти одновременно, что изделия ранней бронзы были у всех
однотипны? Или возьмите загадку неожиданной вспышки - не могу подобрать
другого слова - вспышки астрономических и математических знаний в древнем
Шумере.
- Ну, Кирилл, по-моему, можно это объяснить постепенным накоплением
знаний и скачкообразным их переходом в новое качество.
- Не спорю. Учтите только, что у всех древних народов были легенды о
неких носителях культуры. Есть предположение, что они, эти пришлые
мудрецы, - уцелевшие после катастрофы жители Атлантиды, которые
расселились по миру и научили многим вещам отсталые племена.
- Вы тоже придерживаетесь такого взгляда?
- Я, Катя, практик. Специалист по скифско-сарматским погребениям. Но...
видите ли, всегда приятно помечтать. Пофантазировать, что ли... Кроме
того, я склонен серьезно относиться к народному мифотворчеству.
- Кирилл, неужели вы думаете, что жители мифической Атлантиды...
- Сделали этого робота? Не знаю, Катя. Сомнительно.

- Кто же тогда? Космические пришельцы?
- О них теперь много стали писать. - Чувствовалось по голосу Кирилла,
что он улыбается. - Оставим пришельцев фантастам. Они их придумали и
успокоятся только тогда, когда исчерпают до конца. Это вроде кори - надо
переболеть.
- Пожалуй. А все-таки хочется верить, что были пришельцы... Что-то в
этом притягательное...
- Ну и верьте, раз хочется. - Кирилл помолчал. - Вы хорошо помните
"Илиаду"? - спросил он вдруг.
- Плохо. В общих чертах. А что?
- Я вот все думаю: откуда в гомеровский эпос попало описание
кибернетических устройств?
- Да господь с вами, Кирилл...
- Серьезно говорю. Ну-ка, вспомните: кузнечный бог, хромой Гефест,
делает новый комплект оружия для Ахилла. У него в доме полно автоматов.
Гефеста водят под руки андроидные киберы, "живым подобные девам
прекрасным". А сам божественный кузнец занимается тем, что... Впрочем,
послушайте текст.
И Кирилл монотонно, нараспев принялся читать:
...двадцать треножников вдруг он работал,
В утварь поставить к стене своего благолепного дома.
Он под подножием их золотые колеса устроил,
Сами б собою они приближалися к сонму бессмертных,
Сами б собою и в дом возвращалися, взорам на диво...
- Треножники! - удивленно сказала Катя.
- Да, треножники. Самоходные автоматы. Для чего было Гомеру их
описывать, откуда он-их взял? Ведь для сказки достаточно - дунул-плюнул и
получай готовую продукцию. А у Гефеста в кузнице были автоматические
воздуходувки, управляемые мыслью, или, как вы говорите, биоизлучениями.
Слушайте дальше:
Все на огонь обратил их и действовать дал повеленье.
Разом в отверстья горнильные двадцать мехов задыхали,
Разным из дул их дыша раздувающим пламень дыханьем:
Или порывным, служа поспешавшему, или спокойным,
Смотря на волю творца и на нужду творимого дела.
- Ну и память у вас! - вырвалось у Кати. - Я ничего такого у Гомера не
помню - просто не обращала внимания... Но это же изумительно интересно,
Кирилл! Неужели Гомер слышал о таких автоматах?
- Загадка, Катя, загадка... А помните ли вы легенду о Пандоре?
- Это... "ящик Пандоры"? - неуверенно спросила Катя.
- Именно. Прекрасная женщина, которой Зевс вручил сосуд со всеми
бедствиями. Пандора - ее имя означает "всеодаренная" - из любопытства
открыла сосуд, и бедствия сразу распространились по миру на погибель
людям. Она захлопнула крышку - и в сосуде осталась одна только обманчивая
надежда.
- Да, припоминаю. Но к чему вы это, Кирилл?
- А к тому, что Пандору по приказу Зевса сделал тот же Гефест. Он
сделал андроидный механизм с заданной программой. Вероятно, содержимое
сосуда было настолько опасно, что человек не посмел бы взять его в руки, -
вот и пришлось создать автомат...
- Мне кажется, Кирилл, вы уж слишком модернизируете мифы.
- Грешен... - Кирилл засмеялся.
Разговор иссяк. Катя лежала с открытыми глазами и пыталась представить
себе Гефеста. Почему-то ей мерещилась хитрая физиономия с неопрятной рыжей
бородкой - ни дать ни взять, как у Кирилла. Затем мысли ее приняли иное
направление. Дело в том, что Катя была очень, очень голодна. И засыпая,
она с такой щемящей отчетливостью увидела белую курицу - точь-в-точь как
на этикетке консервной банки Невиномысского птицекомбината, что пришлось
проглотить слюну. Недалеко отсюда, в поселке, что за горой, вниз по
течению речки, наверняка были такие куры, и вот одну из них, жирную,
клохчущую на насесте, и представила себе, засыпая, голодная, усталая Катя.
Игорь проснулся среди ночи с неясным ощущением тоски и заброшенности.
Саднило колено. Хотелось пить. Игорь прислушался к дыханию спящих, потом
выбрался из мешка и сел.
Кошмар неспокойного сна продолжался наяву.
Все так хорошо, так гладко шло в его жизни, пока он не влип в проклятую
каменную мышеловку... Тут он вспомнил о взрывчатке. В общем, разобраться с
капсюлями и шнуром нетрудно. Можно разобраться. Правда, перспектива лезть
в завал... бр-р-р!.. Ну, не обязательно ползти далеко, можно заложить мину
и поблизости...

Ахнет взрыв среди ночи. А они и не поймут, что это был взрыв, подумают
- рухнул завал. Он ведь с минуту на минуту может рухнуть сам по себе.
А если Кирилл обнаружит потом исчезновение взрывчатки из рюкзака?
Уговорить его, чтобы Кате ни слова... Уговоришь его, как же... А впрочем -
почему бы и нет? Он брюзжит и наскакивает, но в глубине души любит его -
он, Игорь, это знает... Должен же понять, рыжий черт, что дело тут идет...
О чем?
Ну, о жизненно важном для него, Игоря.
Катя не должна знать. Узнает - никогда не простит... Вот он, рюкзак
Кирилла. Протяни руку и вытащи избавление...
Что ж не протянешь руку, чего ждешь, ведь скоро начнет светать... В
промозглой темноте пещеры Игорь презрительно кривит губы. Он смешон самому
себе.
Ладно, выбросим из головы эту мысль и завалимся спать до утра, решает
Игорь. Вот только напиться бы...
Он на ощупь пробирается в угол, где лежат фляги. Нашаривает одну. В ней
совсем мало воды - еле булькает. Вот вторая фляга. Она полная. Игорь
начинает отвинчивать колпачок, и вдруг пальцы его останавливаются...
Тьфу, дьявольщина, опять всякая дурь лезет в голову. Ну, подумаешь,
отопьет глоток - невелика убыль. Катя и не узнает.
А если узнает? А если она не спит и прислушивается, как он ползает по
пещере?.. Да нет, спит без задних ног. Ничего она не узнает. Ведь один
крохотный глоток...
И все-таки он не делает этого глотка. Ругая себя последними словами,
завинчивает колпачок фляги. Ладно, так оно спокойнее будет.
Может, разрешишь себе по нужде сходить? - мысленно иронизирует Игорь
над самим собой.
Шаркая ногами, он бредет к туннелю, слабо освещенному луной, и вдруг
замечает, что треножника нет на месте.
Что еще за новости?
Игорь возвращается, нащупывает возле мешка Кирилла фонарик. Обводит
лучом пещеру. Да, треножника нет. Уж не пошел ли он заряжаться лунным
светом?
Игорь выходит сквозь туннель на площадку. Ух, какие звезды! С кулак
величиной. Мерцает и вроде бы плывет наискосок по черному небу Млечный
Путь. Прямо хоть садись и изучай астрономию.
Поеживаясь от резкого ночного холодка, Игорь обходит площадку.
Треножника нет и здесь. Сквозь землю, что ли, он провалился? Или, может,
просто приснился во сне?..
Шорох осыпающихся камешков доносится откуда-то снизу. Игорь ложится на
край площадки, свешивает голову...
Он смотрит - и глазам своим не верит: что-то громоздкое и блестящее
быстро поднимается по почти отвесной стене. Так он лазает по скалам?!
Опрометью кидается Игорь в пещеру.
- Подъем! - орет он.
Все трое выбегают на площадку в тот самый момент, когда робот
показывается над обрывом. Раз, два! - суставчатые "ноги" на краю площадки.
Треножник идет прямо к испуганной Кате и протягивает ей белую курицу
породы леггорн - точь-в-точь такую, как на этикетке консервной банки...
- Долго ты будешь ее ощипывать, Катя?
- Потерпи немножко. Вон сколько еще перьев.
- А жирная какая! Не выдержала, задохнулась в железных объятиях, или из
чего там сделаны его клешни.
- Ку-урочка! Цы-ипочка! Вот мы тебя сейчас выпотрошим...
- Не жалей, Кирилл, лей в котелок всю воду. Теперь есть кого за водой
сгонять!
- Ребята! Да мы же спустимся на нем! А что - сядем верхом, и за милую
душу...
- Кирилл, вы - гений!
- Эй ты, непризнанный гений, запихивай птицу в котелок.
Весело шумел примус, сжигая последние граммы керосина, над которым еще
недавно трясся расчетливый Кирилл. Его, Кирилла, будто подменили - таким
он вдруг сделался безумно расточительным. Он даже извлек из рюкзака
припрятанную банку - компот из персиков - и вспарывал ее теперь,
неприлично облизываясь от предвкушаемого наслаждения. А Катя колдовала над
котелком, вдыхала волшебный запах вареной курятины и без конца принималась
рассказывать, как, засыпая, она представила себе поселок за горой и курицу
на насесте - и вот поди ж ты, этот чудо-робот кинулся со всех ног...
- На воровской промысел, - вставил Игорь.
- Ну, скажешь! Мы же заплатим курицыным хозяевам, когда спустимся. Ах
ты, мой миленький! - обратилась Катя к треножнику. - Умненький ты мой,
разумненький. Дай-ка я тебя поцелую... Нет, стой! - испуганно крикнула
она, видя, что робот шагнул к ней.
Игорь и Кирилл загоготали.

Горели сразу две свечи, озаряя неслыханное ночное пиршество и отражаясь
в полированном брюхе робота-скалолаза, робота-спасителя, робота-похитителя
кур.
Они рвали зубами нежное белое мясо.
- Будем брать от жизни все! - провозгласил Игорь, потрясая куриной
ногой.
А потом, насытившись, сонно моргая, они затянули старую альпинистскую
песенку:
Умный в горы не пойдет,
Умный горы обойдет...
Вещи увязали в два тюка: в одном - все мягкое, в другом - остальное.
Тюк с "остальным" взвалили на робота, зажав меж двух его рычагов.
Управляемый Катиной мыслью, робот, ловко перебирая ногами и свободной
рукой, спустился в котловину, положил тюк под кустом орешника и
благополучно вернулся наверх.
Трое, лежа на краю обрыва, наблюдали за ним.
- Здорово! - восхищенно сказал Игорь. - Катя, вели ему поднять ногу...
Так я и думал! У него присосы на лапах. Он может и по потолку ходить.
Мягкий тюк сбросили с площадки. Земное тяготение исправно сработало, и
тюк, беззвучно шлепнувшись у подножия горы, откатился в заросли орешника.
- Ну, так, - сказал Кирилл и выжидательно посмотрел на Игоря и Катю. -
Начнем?
- Да, пора, - выдохнула Катя. - Пойду...
- Нет, Катя, погодите, - остановил ее Кирилл. - Лучше сделаем так:
первым спустится Игорь, потом вы, последним - я.
- Но он слушается только меня, и я должна первой испытать...
- Кирилл прав, - вмешался Игорь. - Я начну.
Он уселся на согнутую в "локте" руку робота и ухватился за ту ее часть,
что была поднята вверх. Кирилл стал привязывать его веревкой.
- Не надо, - сказал Игорь, но все же позволил себя привязать. Он был
очень бледен и сидел неподвижно.
- Ни пуха, ни пера, - сказал Кирилл.
- Пошел к черту, - прошептал Игорь.
Он невольно зажмурился, когда робот шагнул к обрыву. Открыв глаза,
Игорь увидел медленно уходящую вверх бурую неровную стену, из трещин
которой торчали колючие кустики ежевики. Две мощные клешни мерно
передвигались, цепляясь за неровности и выступы стены, три ноги изгибались
немыслимым образом и поочередно переступали, присасываясь со слабым
чмокающим звуком.
Игорь посмотрел вниз и ощутил легкое головокружение. Поспешно отвел
взгляд.
Тугие ветки, торчащие из скалы, больно стегнули его по лицу.
Боковым зрением он увидел приближающуюся огромную черную впадину в
стене, и его охватил ужас при мысли, что робот сорвется. Ведь Катя не
может управлять каждым его шагом, ей сверху не видна эта впадина... И еще
неизвестно, что может взбрести в голову, вернее в транзистор или триггер
какой-нибудь, этому малопонятному автомату...
Робот аккуратно обошел впадину по краю. Игорь успокоился. Только
побелели косточки его пальцев, вцепившихся в руку робота.
Теперь пошли густые заросли дикого орешника. Робот уверенно продирался
сквозь них, но Игорю пришлось нелегко. Он весь был исхлестан ветками.
Осмелев, он принялся прикрывать левой рукой лицо.
Толчок. Робот остановился. Игорь не сразу понял, что спуск закончен. А
когда понял, рванул узел веревки, соскочил на каменистую осыпь, в восторге
закричал, замахал руками Кате и Кириллу, чьи головы - крохотнее какие! -
торчали наверху. Те тоже помахали в ответ.
Игорь крикнул Кате:
- Вниз не смотри, когда будешь спускаться!
#### часть текста (с.189-190) отсутствует ####
...Тут Кате пришла в голову шальная мысль...
Треножник, стоявший рядом с ней, вдруг подошел к движку. Мгновенно стих
гортанный абхазский говор. Ошалело смотрели горняки, как три клешни
вцепились в движок. Раз, два!.. Робот шагнул на доски, волоча за собой
движок. Доски заскрипели, прогнулись под тяжестью... Еще мгновение - и
движок оказался в кузове. Робот не спеша сошел по доскам, поднял руку,
словно салютуя. Замер.
Горняки восхищенно заговорили, зацокали языками.
- Он атомный, да? - спросил один у Кирилла.
Катя тихонько засмеялась.
Подошел Кирилл.
- Ну, они тут и без нас теперь управятся. Можно уходить.

Катя кивнула, но не поднялась с лавочки.
- Если вы устали, - сказал, помолчав, Кирилл, - то можно остаться здесь
до утра. То есть, не здесь, конечно, а там, - он махнул рукой в сторону
соседней долины.
- Я не устала, - сказала Катя.
- Вид у вас невеселый.
- Что делать, настроению не прикажешь... Мне кажется, - добавила она
тихо, - что я постарела на пятьдесят лет...
Из домика поселкового совета вышел Игорь.
- Ну, так, - сказал он, отирая потный лоб. - Сейчас получили
радиограмму: утром прилетит бомбардировщик и разбомбит висячий завал.
- Туда, собственно, достаточно бросить связку гранат, - сказал Кирилл.
- Ну, ясно, не атомную бомбу. - Игорь сел рядом с Катей, заботливо
заглянул ей в глаза. - Скоро будем в Сухуми. Бултыхнемся в теплую воду, а,
Катюша?
- Обязательно бултыхнемся, - ответила она, глядя на речку, прыгающую с
камня на камень за приземистым сараем электростанции.
- Смоем с себя пыль и грязь, - продолжал Игорь. - Смоем воспоминания о
том, как три человека были замурованы в горах.
- Смоем... если удастся... - откликнулась Катя.
- Еще как смоем! В Сухуми прежде всего надо будет договориться о
контейнере и отправить робота в Москву. К нам, в комитет.
- Это еще посмотрим, куда отправить, - сказал Кирилл.
Игорь промолчал.
К вечеру эвакуация была закончена. В поселке остались только
председатель совета, молодой инженер с рудника да трое наших знакомых. И
еще робот. Он отошел в дальний конец улицы, на открытое место, освещенное
последними лучами заходящего солнца, - он вообще не упускал возможности
подставить солнцу свои бока.
- Пойдем, - сказал председатель, тронув Игоря за рукав. - Машина за
нами придет - долго ждать. Пойдем навстречу - быстро будет.
И они, все пятеро, пошли по дороге, изрытой колеями, к холму, за
которым начиналась безопасная зона. Длинные тени скользили перед ними.
Катя послала роботу команду - идти за людьми.
Они миновали уже последний домик, как вдруг до их слуха донесся тяжкий,
протяжный, нарастающий грохот. Завал не дождался бомбардировщика...
- Бежим! - крикнул Кирилл. - Началось!
Катя бежала во весь дух. Она слышала, как сзади хрипло и часто дышал
абхазец-председатель. И еще она слышала стук - неровный, приближающийся
стук камней, прыгающих по руслу речки...
Ничего, уже недалеко до холма... Метров двести...
Искаженное лицо Кирилла слева. Еще левее - Игорь.
- Скорее! - орет он.
Как там робот? Катя оглянулась на бегу и с ужасом увидела, что робот
медленно идет далеко позади, а мимо него уже катятся угловатые глыбы...
- Скорее! - крикнула Катя, задыхаясь.
Нога попала в рытвину. Катя упала, покатилась по склону к руслу,
отчаянно пытаясь задержаться. Она катилась под камнепад...
Обеими руками вцепилась в острый камень, торчащий из земли. Огромная
глыба, тяжко отскакивая от каменистого ложа речки, мчалась прямо на нее...
Катя зажмурилась...
Впоследствии она уверяла всех, что в тот страшный миг не успела даже
подумать о роботе, не то что позвать его на помощь. Потом было подсчитано,
что робот развил скорость до четырехсот километров в час...
Он бросился навстречу глыбе и, спружинив над Катиной головой, встретил
глыбу всеми тремя руками. Что-то хрустнуло, заскрипело у него внутри.
Катя вскочила и побежала вверх, вверх от русла... Игорь и Кирилл
подхватили ее на руки... Увернулись от нескольким камней... Ну, вот. Они
за холмом, в безопасности...
Дрогнула земля, небо померкло от взметнувшейся пыли, обвальный грохот
просверлил уши. Это шла в долину основная масса оползня...
Катю трясло. Она сидела, уткнув голову в согнутые колени, и плакала, и
пыталась справиться с собой, и размазывала ладонями по щекам пыль и грязь.
- Ну, что ты, Катя, ну, перестань, - бормотал Игорь.
Грохот обвала постепенно затихал.
- Не надо, Катюша... Может, удастся его откопать...
Кирилл молча стоял рядом, рука его, подносившая спичку к сигарете,
дрожала.
- Ну, не надо. Катя, - говорил Игорь, недоумевая все больше. - Он же, в
конце концов, не живой...
А Катя рыдала безудержно. Ничего не могла она с собой поделать.
Голос за кадром

Это небольшая, желтого накала звезда, расположенная на окраине
Галактики. Звезда имеет несколько спутников - они движутся по орбитам,
расположенным в одной плоскости.
(Мы видим сосредоточенные лица космонавтов у экрана. Эпизоды 1-8).
Во время отчетного рейса наша трасса пролегала близи этой звезды и мы
не тратили бы время-энергию на обследование системы, если бы биолокаторы
не указали на огромные скопления биомассы на третьей от звезды небольшой
планете.
Наличие столь обильной жизни в области, которая считалась безжизненной
по причине отдаленности от энергетических источников Центра Галактики,
дало нам основание выйти на круговую орбиту и выслать регистрирующие
устройства.
(Наплывами - эпизоды 9-12).
Нас поразило огромное количество жидкого кислородно-водородного
комплекса на поверхности планеты. В толще жидкости живут и питаются друг
другом (в размерной последовательности) разнообразнейшие живые существа.
Суша планеты невелика, неровна и также заселена многими животными, одни из
которых питаются растениями, а остальные - друг другом в размерной
последовательности.
Особый интерес представила сравнительно немногочисленная разновидность
обитателей суши: примитивно мыслящие существа с вертикальным
позвоночником, внешне весьма похожие на нас, но значительно меньшие по
размерам.
(Эпизоды 13-23. Крупным планом - дочь правителя).
Ак Ирами, исполняющий в рейсе обязанности Хранителя Времени корабля,
пожелал спуститься на планету для установления Контакта. Общее Мнение
разрешило это ему, выделив две Единицы Времени, что соответствовало
примерно тридцати шести оборотам планеты вокруг своей оси.
(Эпизоды 24-26).
В сопровождении личного исполнителя Ак Ирами высадился в населенной
местности, более близкой по своим тепловым условиям к нашим. Он вошел в
Контакт и установил, что мыслящие существа общаются между собой
посредством издания звуков, довольно приятных и членораздельных; к
непосредственному обмену мыслями они еще непригодны.
Так как общение посредством звуков позволяет им скрывать мысли, они
часто говорят не то, что есть на самом деле, и это приводит к
необыкновенно сильным вспышкам страстей и даже ненависти.
(Эпизоды 27-36).
Их социальные формы отдаленно напоминают незапамятно древние времена
нашего развития. Целые племена покорно подчиняются воле отдельных особей,
не выдающихся мыслительными способностями. Основания к такой власти только
наследственные. Эти особи не трудятся, но присваивают продукты чужого
труда. Сами они мало осведомлены даже в здешней примитивной технологии.
Материальные ценности производит подчиненное большинство, которое, по
наблюдениям Ака Ирами, весьма склонно к развитию, что безусловно
объясняется трудовой деятельностью.
В соответствии с возможностями их мозга Ак Ирами обучил несколько групп
трудовых особей счету и письму, разработав с помощью личного исполнителя
приемлемую для них систему. Он также обучил их некоторым технологическим
приемам обработки металлов, наиболее распространенных на планете.
(Эпизоды 37-51).
К сожалению, уровень знаний этих особей столь ничтожен, что они твердо
сочли Ака Ирами за некое сверхъестественное существо. Его попытки
объяснить цели своего появления, задачи и маршрут нашей Экспедиции были
поняты неправильно. Они убивали низших животных (которыми питаются),
подвергали их тела воздействию тепла и предлагали Аку Ирами проглотить
обгорелые части тела этих животных в виде некоего обменного
вознаграждения.
Любопытно, что их более привлекали физические возможности Ака Ирами,
чем мыслительные. Его личного исполнителя они принимали за живое существо.
(Эпизоды 52-69).
За отсутствием времени Ак Ирами недостаточно разобрался в их
взаимоотношениях, что повлекло нежелательные последствия.
Местные правители сочли деятельность Ака Ирами направленной на подрыв
их власти. С помощью большого количества сообщников они попытались
ограничить передвижение Ака Ирами по планете, прикрепив его к горе
посредством металлических цепей.
(Эпизоды 60-78).
Ак Ирами оказался в затруднительном положении, из которого мог выйти
только путем умерщвления отдельных особей.
Вследствие абсолютной неприемлемости этого метода, Ак Ирами был
вынужден провести в бездействии часть выделенного ему времени. Его личный
исполнитель в это время находился на значительном расстоянии, собирая
образцы горных пород и растений. Ак Ирами вызвал его направленной мыслью,
и исполнитель освободил его.

(Эпизоды 79-83).
К сожалению, за Аком Ирами устремилась погоня. Преследователи были
снабжены обрезками растений, оснащенными острыми наконечниками. Они хотели
нарушить целостность кожи и мышц Ака Ирами путем втыкания острых предметов
в его тело. Ак Ирами, не желая их умерщвлять, велел исполнителю обрушить
часть горы, отделив его от преследователей. К сожалению, исполнитель был
завален обломками и лишен доступа света.
(Эпизоды 84-90).
Ак Ирами хотел вернуться за ним, но Общее Мнение не разрешило ему
дополнительной затраты времени, Весь дальнейший путь он вынужден был
обходиться без личного исполнителя.
(Эпизоды 91-93).
В результате анализа личных кассет Ак Ирами излучает мнение о том, что
отдаленные потомки тех особей, с которыми он входил в Контакт, в ходе
развития достигнут уровня Общего Мнения.
(Эпизоды 94-99).
Ак Ирами рекомендует Следующему Поколению посетить эту планету и
проверить его предположение. В частности, его интересует, разыщут ли в
будущем жители этой планеты его личного исполнителя и найдутся ли среди
них особи с моральным уровнем, пригодным для управления исполнителем.
(Последний эпизод. Крупным планом - лицо Ака Ирами).
Из дневника одного научного сотрудника
...Сценарий мне, в общем, понравился, если не считать некоторых
технических деталей. Любопытно, как это будет выглядеть на экране.
Заманчивое название: "Прометей из космоса". Цветной, широкоэкранный и все
такое прочее.
Я второпях не захватил с собой ничего для чтения, кроме инструкции по
эксплуатации телепатоуправляемого робота ТУР-201, которую я сам составил и
знаю наизусть. Вот и пришлось читать сценарий - не только литературный, но
и рабочий, нисколько на него не похожий.
Не думал я, что когда-нибудь так близко столкнусь с кино. Но кому-то
пришла в голову дельная мысль - вместо бутафорского робота попросить у нас
в институте настоящего. Для нас тоже было интересно погонять робота на
универсальном режиме. Так я попал на Кавказ.
Киношники облюбовали одну площадку, нависшую над пропастью. Там
разыгрываются эффектные сцены - орел рвет печенку Прометея, робот его
освобождает, и все такое.
Не скажу, что меня смущает космическое происхождение Прометея,
обыгрываемое в фильме. Но надо признать, что последнее время на пришельцев
из космоса стали посматривать косо: уж очень много их развелось. Кое-кто
считает, что люди, и кошки, и собаки - все мы потомки пришельцев, и только
некоторые водоросли могут претендовать на чисто земное происхождение.
Конечно, иногда приятно подумать, что благожелательные, высокоразвитые
пришельцы побывали на Земле, поучили наших предков уму-разуму, создали
террасы Баальбека и фрески Тассили... Но еще приятнее представить себе,
как наши предки своим умом дошли до обжигания горшков и добывания огня.
Не люблю крайностей. Я не очень уверен, что они уже побывали на Земле.
Но когда некоторые деятели с апломбом заявляют, что пришельцев не только
не было, по и быть не может, я злюсь. Мне кажется, такие деятели втайне
придерживаются взглядов Птоломея на строение Вселенной. Хотя вслух хвалят
Коперника.
Кто думает, что киноэкспедиция была для меня веселой прогулкой, тот
ошибается. Дело в том, что на меня смотрели, как на какого-то
дипломированного дрессировщика при роботе. Мои эксплуатационные требования
вызывали снисходительную белозубую киноулыбку. Хоть они и занятные,
киношники, а не доходило до них, что ТУР-201 умнее иных людей. Но все же
это не человек, а робот. Ему трудно разбираться в стохастичном потоке
информации, а так как он склонен к самосовершенствованию в неопределенном
направлении, с ним нужно обращаться крайне осторожно, как с ребенком. Хотя
ему ничего не стоит задушить слона.
Надо признаться, что я в самом начале экспедиции допустил оплошность,
позволив им свободно общаться с роботом. В результате - первая скандальная
история, когда С. на станции Невиномысской послал робота мысленным
приказом в ларек за сигаретами "Друг". Представляете? Толпа пассажиров,
многоголосая речь, обрывки мыслей нескольких сот людей, сконцентрированные
на узкой полосе перрона, - лавина звуковой и телепатической информации.
Правда, ТУР-201 с честью выдержал испытание - даже тогда, когда вокруг
него сгрудилась толпа, пораженная его видом. Я, конечно, после этого
выключил робота и включил лишь по прибытии на место. Он помог нам таскать
громоздкое киноимущество - этакий трактор-скалолаз, который сам все
понимает. Это было здорово!
Но когда я проверил его выходные показатели, выяснилось, что после
инцидента в Невинке кое-что изменилось. Он... как бы общедоступнее
выразиться... он стал "задумываться".

С. - вот кто во всем виноват. Артист он никакой. Бывший баскетболист,
за огромный рост и благородное лицо приглашенный на роль Прометея. Ох, и
лицо! Такие рисуют на обложках научно-фантастических романов. Глубокие,
удлиненные к вискам синие глаза, высокий лоб, брови вместе. Прекрасной
формы нос, волосы - светлые, крупно-кудрявые. Так и вспоминается
гомеровское: "кольцами кудри, как цвет гиацинта"...
Словом - лучшего Прометея не сыщешь. Но только по фактуре. Потому что
во всех других отношениях С., по-моему, просто ничтожество. Самоуверен до
наглости, хвастлив и невежествен. "Столичную" пьет как лошадь.
Может, я мало смыслю в кино, но убежден, что можно было бы сыскать
актера, духовно более подходящего для Прометея. Стоит ли, черт побери,
профанировать искусство?
Говорил я об этом с режиссером. Смеется. Покровительственно похлопал
меня по плечу. Говорит - такое ли еще бывает в кино! Не смотрите, говорит,
на съемку. Съемка для непосвященного - кабак, суматоха. А увидите на
экране - пальчики, говорит, оближете. Не Прометей будет, а конфетка.
Колоссально получится.
И рассказал старый анекдот. Некоему певцу сказали: "Да ведь вы идиот".
"Может быть, - ответил певец, - но зато какой голос!"
Не нравилось мне все это.
И еще действовал на нервы проникновенный голос за кадром. Раз десять он
повторяет на протяжении фильма: "Это было в черных глубинах бездонного
космоса", или, наоборот: "в бездонных глубинах черного космоса". Каждый
раз это сопровождается одной и той же музыкальной фразой. Режиссер говорит
- будет колоссально, с мурашками по спине. Не знаю, не знаю...
А дальше было так. С. напивался каждый день, ничего с ним не могли
поделать, кажется, весь его багаж состоял из "столичной". Правда, на ногах
он держался и даже участвовал в съемках. Но я страшно нервничал, так как
понимал, что воздействие алкоголизированных излучений его дурацкого мозга
портит робота, чтобы не сказать - развращает. Ведь по ходу съемок робот
должен подчиняться именно его, С., мысленным командам.
Однажды я не выдержал: выключил ТУР-201 и составил соответствующий акт.
Режиссер взбесился. Кричал, что я срываю съемочный план, грозил
пожаловаться в институт, обвинял в потере освещения (по утрам и вечерам в
этой долине особое, желто-розовое, персиковое, как он говорит, освещение).
Я твердо стоял на своем: или "столичная", или робот. Режиссер метался
между С. и мною, как шарик от пинг-понга. Наконец ему удалось вырвать у
С., как он выразился, клятву трезвости.
Я включил робота, и утренняя съемка прошла благополучно. Но на закате
случилась беда...
С виду С. был вполне трезв. Повторяли уже несколько раз отснятый
эпизод: робот освобождает Прометея от оков. Освобожденный титан радостно
распростер могучие руки навстречу заре. Его прекрасное лицо было мягко
освещено заходящим солнцем...
Что-то там не удовлетворило режиссера. Он объявил перерыв, чтобы потом
отснять эпизод еще раз. И только тут я понял, что С. пьян. Он, ухмыляясь,
гладил робота по манипуляторам. Что за мысли роились в его тупой башке -
не знаю. Но робот не человек. Должно быть, он, бедняга, добросовестно
пытался разобраться в этой дикой двойственности: с одной стороны, образ
посланца высокоорганизованных миров, несущего добро и знания, с другой -
образ С., которого от первобытного человека отличает умение пить водку и
повязывать галстук...
Робот встал на ходовой треножник и пошел по карнизу, под нависшей
скалой, на площадку с цепями Прометея.
- Бобик, назад! - закричал С. - Куда пошел?
Робот остановился, неопределенно шевеля верхними манипуляторами.
- Назад! - думал я, напрягая мысль. - Иди ко мне. Ты привычен к моим
биотокам. Я тебя выключу, и ты успокоишься...
Он шагнул было назад... остановился... снова устремился на площадку.
Робот был пьян! Излучения мозга С., возбужденного алкоголем, обрушивались
на него, как удары дикарской дубины. Да к тому же постоянное
несоответствие поступков Прометея с мыслями С... Вероятно, микромодули
блока переработки информации переключались с необычной скоростью в поисках
истины. Ведь робот не понимал нелогичных, неалгоритмированных задач. А
излучения моих биотоков тонули в этой стохастике...
Мы кинулись за ним, но было уже поздно. Робот уперся верхними
манипуляторами в нависшую скалу, напрягся... Никто, кроме меня, сейчас не
представлял себе его механической мощности. В сцене погони за Прометеем
робот должен был обрушить скалу. Он это "знал", сцена неоднократно
репетировалась. И вот теперь он спьяну все перепутал...
Скала затрещала... Мы еле успели отскочить. С. ушибло ногу обломком, и
он отвратительно ругался. А робот остался под завалом.
Он не был выключен. За систему амортизации внутренних устройств я
ручаюсь, но уцелел ли корпус? И если уцелел - что еще выкинет робот, когда
я вернусь сюда со спасательной партией, чтобы откопать его?..

Признаться, я думаю об этом с некоторым смятением...
Евгений Войскунский, Исай Лукодьянов.
На перекрестках времени

---

Авт.сб. "Очень далекий Тартесс". М., "Знание", 1989.
OCR & spellcheck by HarryFan, 15 December 2000

---

1. ИЗ НЕОПУБЛИКОВАННЫХ ЗАПИСОК ДОКТОРА ВАТСОНА
В последнее время я редко встречался с Холмсом. Сколотив небольшое
состояние, чему немало способствовало вознаграждение за раскрытие тайны
замка герцога Соммерсетширского, Холмс поселился в Кенте, вблизи
очаровательных садов Кобема, и занялся пчеловодством, не оставляя,
впрочем, старых увлечений химией и музыкой.
В этот теплый августовский день 1911 года моя жена уехала на двое суток
в Кройдон, к тетке, и я намеревался съездить в Кобем навестить Холмса. Я
собирался в дорогу, когда зазвонил недавно установленный в моем кабинете
телефонический аппарат: сэр Артур, соединившись со мной, предложил
позавтракать в клубе Королевского хирургического общества, и я решил
несколько изменить свои планы.
За завтраком мы поговорили немного о животном магнетизме, затем о
Балканах, слегка коснулись загадочной истории с "Джокондой", которую месяц
назад дерзко похитили из Лувра.
- Интересно, что думает об этом похищении мистер Холмс? - спросил сэр
Артур, когда мы, окончив завтрак, сидели за портвейном.
Надо сказать, что эти замечательные люди по странному стечению
обстоятельств никогда не видели друг друга. Сэр Артур знал Холмса только
по моим рассказам, которые он с присущим ему искусством сделал известными
всему миру.
Именно в этот момент Холмс подошел к нашему столику.
- Как поживаете, Ватсон? - спросил он.
- Как вы нашли меня? - изумился я. - Ведь я редко бываю здесь, особенно
в это время дня.
- Очень просто. Я побывал у вас в Кенсингтоне. Пока экономка объясняла
мне, что ваша жена уехала в Кройдон, а вы ушли после телефонного звонка,
который каждый раз пугает ее, и не сказали куда, я осмотрел ваш кабинет. И
сразу понял, что вы собирались ко мне: железнодорожное расписание было
раскрыто, поезд 12:30 на Рочестер отчеркнут ногтем - старая скверная
привычка. А в Кобем можно попасть только через Рочестер. Зубная щетка на
необычном месте свидетельствовала о поездке с ночевкой, а фунтовый пакет
моего любимого табака от Бредли свидетельствовал о том, что вы не забыли
моих вкусов, так как сами вы не любите этот табак. Но вас вызвали по
телефону - не к пациенту, потому что ваш медицинский саквояж лежал на
месте, а стетоскоп - на столе. Наконец, членский билет Хирургического
общества, который всегда лежит в терракотовой корзиночке, отсутствовал.
Судя по газетам, утреннего заседания Общества сегодня нет. Сопоставив это
с временем дня, я понял, что вас пригласили на завтрак в клубе Общества -
вот и все. Не представите ли вы меня своему приятелю, Ватсон?
Произнося эту длинную тираду, Холмс не преминул окинуть сэра Артура
быстрым проницательным взглядом. Тот, пряча улыбку под своими толстыми
усами, рассматривал Холмса с любопытством, не выходящим, впрочем, за рамки
приличия.
- О, прошу прощения, джентльмены, - сказал я. - Мистер Холмс, Шерлок
Холмс, частный следователь и химик-любитель. А это - мой приятель по
клубу...
- Сэр Артур Конан Доил, - перебил меня Холмс. - Врач, путешественник и
писатель. К сожалению, немного увлекается спиритизмом. Очень приятно, сэр
Артур. Как поживаете, сэр?
- Как поживаете, мистер Холмс? - приветливо сказал сэр Артур. - Очень
приятно, я много слышал о вас.
- Это делает мне честь, сэр. В свою очередь, скажу, что сведения о вас
и ваши фотографии помещены во многих британских справочниках. Однако я
вынужден просить прощения: неотложное дело требует присутствия доктора
Ватсона в другом месте. Ватсон, вам придется заехать домой за зубной
щеткой и оставить записку жене. В 14:45 мы выезжаем дуврским экспрессом с
вокзала Черинг-Кросс. Завтра мы должны быть в Париже. Прошу прощения, сэр
Артур. Было очень приятно познакомиться.
- Одну минутку, мистер Холмс, - сказал сэр Артур, умоляюще глядя на
моего старого друга. - Не могу ли я вам быть полезен в Париже? Я бывалый
человек, уверяю вас.
- Что ж, - сказал Холмс. - Вы окажете мне честь, сэр Артур. В дороге я
попробую разочаровать вас в спиритизме. Пошлите за кэбом, Ватсон.

Я не сомневался, что Холмса пригласили в Париж для участия в следствии
о пропаже "Джоконды". Но дело оказалось вовсе не в "Джоконде". Мы
столкнулись с таким удивительным, необъяснимым явлением, что даже Холмс, с
его проницательностью и ясным умом, был поставлен в тупик.
Но не буду забегать вперед.
Итак, префект полиции, сухощавый француз с черными, как смоль,
бакенбардами, встретил нас на вокзале и повез прямо в Лувр. Признаться, я
несколько усомнился в правдивости той истории, которую префект рассказал
нам по дороге. По его словам выходило, что позавчера среди бела дня
неизвестные злоумышленники похитили из Лувра статую Ники Самофракийской -
богини победы.
Я не раз бывал в Лувре и каждый раз любовался этой статуей - гениальным
созданием неизвестного греческого ваятеля третьего или четвертого века до
рождества Христова. У нее не было ни головы, ни рук, только сильное
стройное тело, устремленное вперед, и расправленные в полете крылья за
спиной.
Вполне можно было себе представить, как при известной ловкости похитили
"Джоконду", в конце концов, это был кусок холста в четыре квадратных фута
и весом вместе с рамой не более десяти фунтов. Но унести - среди бела дня!
- огромную статую, весившую не менее трех тысяч фунтов...
Префект говорил со свойственной французам экспансивностью и, я бы
сказал, с неприличной для английского уха громкостью, к тому же он был
очень взволнован и картавил сверх всякой меры. Холмс вежливо слушал его
речь, а я... Словом, я сомневался.
Лувр был закрыт, и префект провел нас одним из служебных ходов. Мы
быстро прошли анфиладу зал, увешанных картинами, и остановились лишь на
мгновение: префект показал нам промежуток между картинами - пустующий
промежуток, в котором еще месяц назад Мона Лиза улыбалась своей загадочной
улыбкой и перед которым еще долго будут толпиться зеваки, с тупым
любопытством разглядывая пустую стену.
Затем мы миновали небольшую круглую залу с кольцом красных бархатных
диванов по стенам - в центре ее стояла Венера Милосская, и вышли на
площадку, к которой вела красивая беломраморная лестница. Над этой
площадкой, я помнил, обычно парила Крылатая Победа, Ника Птерикс, Ника
Самофракийская.
Но теперь Ники не было. Осталась нижняя часть пьедестала, и мы
оторопело уставились на нее. Пьедестал был срезан наискось двумя
плоскостями, сходящимися под тупым углом, будто две гигантские челюсти
перекусили каменный массив.
К нам подошел директор Лувра в сопровождении нескольких людей
официального вида. Он поздоровался с нами и горестно сказал:
- Господа, какой ужас! Трудно поверить, что это дело рук
человеческих... После "Джоконды" - Ника Самофракийская! Поистине, господа,
на Лувр пал гнев божий. Мы были вынуждены принять меры, чтобы в газеты не
просочилось ни одного слова об этом событии. И без того слишком много
нежелательных толков...
Он говорил красноречиво и искренне, но префект не дал нам дослушать его
до конца.
- Мсье Холмс, - сказал он, потрясая бакенбардами, - не угодно ли вам
осмотреть эти странные следы?
Холмс, конечно, сразу заметил следы, а мы с сэром Артуром только сейчас
обратили на них внимание. Следы на полу и впрямь были необычны: как будто
подошвы похитителя, топтавшегося вокруг пьедестала, были покрыты рубчатыми
зигзагообразными полосами. Я готов побиться об заклад, что такой обуви на
свете не бывает. Но следы были явные - черная грязь, засохшая изломанными
полосками.
Холмс опустился на корточки и с помощью лупы внимательно изучил следы.
- Какая погода стояла в Париже и окрестностях в последние дни? -
спросил он, поднявшись.
- Сухая и жаркая, - ответил префект.
- Странное обстоятельство. Ведь чтобы попасть сюда, человеку пришлось
но меньшей мере подняться по лестнице, устланной дорожкой. А эти следы
нанесли сюда свежую грязь - такую, какая бывает в хорошем саду после
дождя. Быть может, вы знакомы с моими научными работами о почвах? Ну, так
это не городская грязь. Теперь скажите, это вы приводили собаку?
- Собаку? - переспросил префект. - О нет, собаки здесь не было...
- Была, - сказал Холмс. - Взгляните-ка сюда.
Мы хорошенько присмотрелись и различили полустертые крупные следы
собачьих лап. У меня невольно пробежал холодок по спине.
Холмс угадал мои мысли.
- Ставлю гинею, Ватсон, что вы вспомнили баскервильского пса. Я сам не
могу забыть это чудовище. Но, слава богу, двадцать два года назад я
собственноручно всадил в него пять пуль. А это, - Холмс опять присел на
корточки, - это молодая немецкая овчарка, вот и ее шерстинки: она линяет.
Очень милая, хотя и недостаточно воспитанная собачка.

И Холмс указал длинным пальцем на угол пьедестала. Собака стояла здесь
на трех лапах, а на углу постамента красовался еле заметный потек.
Больше ничего обнаружить не удалось. Человек в странной рубчатой обуви
и невоспитанная овчарка топтались вокруг крылатой Ники, но дальше следы
никуда не вели. Как будто похититель спустился с неба и в небо же улетел,
прихватив статую.
- А теперь, мсье Холмс, - не без торжественности сказал префект, -
извольте ознакомиться с вещественным доказательством.
С этими словами он вынул из кармана пакетик, развернул бумагу и
протянул Холмсу небольшую расческу.
- Преступник обронил ее вот здесь, возле пьедестала, - добавил он.
Расческа имела обычную форму, но была сделана из стекла.
- Стеклянная расческа! - удивленно, сказал сэр Артур. - Очень
гигиенично, конечно, но хрупкость стекла...
- Это не стекло, - сказал Холмс, осторожно сгибая гребешок. - Изрядная
гибкость, однако.
Я видел, что мой друг весьма заинтересовался странным материалом, из
которого была сделана расческа. Он вертел ее в руках, разглядывал через
лупу и даже понюхал.
- Отпечатки пальцев на расческе, - сказал префект, - не соответствуют
образцам европейских преступников, известных французской и английской
полиции.
- Вы пробовали расшифровать эту надпись? - спросил Холмс.
- Пробовали. К сожалению, безуспешно.
На спинке расчески были вытиснены мелкие буквы вперемежку с цифрами:
МОСНХ ВТУ 2431-76 APT 811 2С.
Мы долго разглядывали непонятный шифр.
- Единственное, что можно понять, - сказал я, - это APT - склонный,
способный... Склонный к 811?.. Чепуха какая-то...
- Буква "С" может означать comb - гребешок, - высказал сэр Артур робкое
предположение. - Буква "Н" - не сокращенное ли hair - волосы? Comb for
hair - гребешок для волос...
- Не так просто, сэр, - сказал Холмс. - Не так просто. Пока я берусь
утверждать одно: владелец расчески - блондин лет сорока - сорока пяти; он
недавно был в парикмахерской и пользовался чем-то вроде бриолина. Если
разрешите, господин префект, я возьму расческу и займусь ее исследованием.
- О да, мсье Холмс. Все, что угодно.
Около пяти вечера мы с сэром Артуром постучались к Холмсу. Он сидел у
себя в номере, окутавшись табачным дымом, гребешок лежал перед ним на
столе, тут же стояли банки с какими-то растворами.
- Удивительный материал, джентльмены, - сказал Холмс, предложив нам
сесть. - Он прозрачнее стекла, его показатель преломления гораздо ближе к
показателю преломления воздуха, чем у стекла. Эта штука не вспыхивает как
целлулоид. Ее удельный вес меньше удельного веса стекла.
- Ну а шифр, Холмс? - спросил я. - Что вы можете сказать о нем?
- Вы знаете, Ватсон, что я превосходно знаком со всеми видами тайнописи
и сам являюсь автором труда, в котором проанализировано сто шестьдесят
различных шифров, включая шифр "пляшущие человечки". Однако я вынужден
признать, что этот шифр для меня совершеннейшая новость. Думаю, мы имеем
дело с шайкой весьма опасных и ловких преступников, среди которых может
быть ученый, скажем, типа профессора Мориарти...
- Помилуйте, Холмс! - вскричал я. - Но вы сами были свидетелем его
гибели в швейцарских горах в мае 1891 года!
- Да, это так. Но у него, вероятно, остались ученики и последователи.
Можно предположить, джентльмены, что первые четыре буквы шифра - МОСН -
означают Movement of Cruel Hearts [движение жестоких сердец (англ.)].
Я был поражен смелой догадкой моего друга, а сэр Артур, помолчав,
сказал почтительным тоном:
- Прошу прощения, мистер Холмс, но с равным успехом можно расшифровать
буквы как Movement of Cheerful Housewifes [движение веселых домохозяек
(англ.)] или что-нибудь в этом роде.
На тонких губах Холмса зазмеилась ироническая улыбка.
- Ценю ваш юмор, сэр Артур, - сказал он. - Разумеется, здесь
открывается широкое поле для догадок всякого рода. Однако главная загадка
заключается в следующем: как могли днем незаметно вынести тяжелую статую
из Лувра? Признаться, я просто ума не приложу. Думаю, что нам придется
проконсультироваться с учеными.
- Давайте пригласим профессора Челленджера, - предложил сэр Артур. -
Очень крупный ученый. Конечно, телеграфировать ему я не стану - это
значило бы нарваться на оскорбление, но я мог бы послать депешу моему
приятелю Неду Мелоуну, единственному из журналистов, которого Челленджер
пускает к себе на порог.
- Хорошо, - согласился Холмс. - Характер у Челленджера неважный, но
ученый он превосходный.

Тут зазвонил телефон. Холмс снял трубку и некоторое время молча слушал.
Затем он сказал нам:
- В Лувре получили какое-то важное письмо. Оно несколько задержано
доставкой, так как адрес написан не совсем правильно. Едем, джентльмены.
2. РАССКАЗЫВАЕТ АНДРЕЙ КАЛАЧЕВ, ХРОНОКИБЕРНЕТИСТ
Не знаю даже, с чего начать: уж очень взволновала меня эта история.
Начну так:
"Я, Андрей Калачев, старший научный сотрудник Института
Времени-Пространства, обвиняю Ивана Яковлевича Рыжова, заведующего
сектором хронокибернетики нашего же института, в..."
Нет. Лучше расскажу все по порядку. В хронологической
последовательности (употребляю это выражение в житейском смысле слова: мы,
вообще-то, имеем дело в основном с хроноалогическими категориями).
Утром в понедельник, 27 августа, Ленка мне сказала:
- Знаешь, по-моему, Джимка сегодня не ночевал дома.
- Где же он был? - спросил я, приседая и одновременно растягивая на
груди эспандер.
- Спроси у него самого, - засмеялась Ленка. - В полшестого я выходила,
он сидел на крыльце, и шкура у него была мокрая от дождя.
Я наскоро закончил зарядку, умылся и пошел на кухню. Джимка лежал на
своей подстилке. Обычно в это время он уже не спал. Я забеспокоился: не
заболела ли собака? Тихонько просвистел первый такт из "Марша Черномора" -
наш условный сигнал, и Джимка сразу встал и подошел ко мне, работая
хвостом на высшей амплитуде колебаний. Пес был в полном порядке.
Мы с Ленкой напились кофе и пошли на работу: она - в свою
фундаменталку, а я - в "присутствие".
"Присутствием" мы называли третий этаж нашего корпуса, в котором
помещается сектор хронокибернетики. Там можно потрепаться с ребятами,
почитать документы и выслушать нотации Жан-Жака. Работаем мы обычно на
первом этаже, в лаборатории точной настройки.
Сегодня у меня на столе лежал отчет электронно-вычислительной машины,
так, ничего особенного: сгущаемость ноль три, разрежаемость без особых
отклонений. Я быстренько расшифровал отчет, записал показатели в журнал и
вышел из-за стола в тот самый момент, когда заявился Жан-Жак. Он
благожелательно поздоровался с нами и сказал Горшенину, развернувшему
перед ним гигантскую простыню синхронизационной таблицы:
- Потом, Виктор, сейчас некогда.
И прошел к себе в кабинет. А следом за ним прошли двое гостей -
кажется, французы. К нам в институт вечно приезжало столько иностранных
гостей, что мы на них не обращали особого внимания.
Мы с Виктором сбежали на первый этаж, в лабораторию, и занялись входным
блоком хронодеклинатора.
Виктор моложе меня на полтора года, но выглядит он, со своей ранней
лысиной, куда старше. У нас в институте вообще собралось немало
вундеркиндов, но Виктор Горшенин - ученый, что называется, божьей
милостью. Он еще в девятом классе средней школы разработал такую систему
Времени-Пространства, что только высшие педагогические соображения
помешали тогда с ходу приклепать ему докторскую степень. Теперь-то он уже
без пяти минут член-корреспондент.
Мы начали определять дилатацию времени для сегодняшних работ - варианты
отношения времени рейса к собственному времени нашего СВП-7.
Программировать вручную короткие уравнения для большой ЭВМ не стоило, и мы
крутили все на малом интеграторе. Виктор подавал цифры мне, да так, что я
еле поспевал укладывать их в клавиатуру.
- Пореже, старик, - взмолился я. - Не устраивай мотогонок.
- Сто восемь ноль три, - сказал Виктор. - У тебя только в волейболе
хорошая реакция. Дельта шесть - семьсот одиннадцать.
Всегда у него так, у подлеца: все должно крутиться вокруг в бешеном
темпе, иначе он работать не может. Наконец мы закончили настройку блока,
запустили его и получили, на мой взгляд, совершенно несусветный результат.
Я так и сказал Виктору, но он пренебрег моим замечанием. Он стоял,
скрестив на груди руки и наклонив голову так, что его длинный нос лег на
отогнутый большой палец. Было ясно, что его гениальная мысль витает в
межзвездных областях, и я не стал прерывать ее полета.
Конечно, я знал, о чем он думает.
Когда-то не верили, что удастся победить тяготение. Говорили: "Человек
не птица, крыльев не имат". А ведь теперь нам предстояла борьба с самым
сильным противником - Временем!
Мы хотим воплотить в действительность задорные слова старой песни:
Мы покоряем пространство и время,
Мы - молодые хозяева земли.

Только не в отдельности - время и трехмерное пространство - в нем-то мы
научились двигаться, а в комплексе. Двигаться в четырехмерном континууме
Времени-Пространства.
Что нам даст победа над пространством? Ну, будем летать в космос на
субсветовых скоростях. Не в этом дело. Чем скорее летит корабль, чем
быстрее идет время для его экипажа, тем больше времени пройдет на Земле,
вот что ужасно!
Слетаем мы, допустим, в Туманность Андромеды и обратно. Для экипажа
пройдет лет шестьдесят, а на Земле - три миллиона лет. Вылезут из
звездолета усталые, измученные, старые люди. Их будут жалеть, кормить
синтетиками, лечить. Их сведения, добытые с нечеловеческим трудом, вряд ли
будут нужны науке того времени...
Понимаете, весь ужас положения в том, что, по Эйнштейну, движущиеся
часы всегда отстают. И получается, что полет в прошлое противоречит
принципу причинности. Он до недавнего времени считался принципиально
невозможным.
Но... я не хочу сказать, дескать, после Ньютона - Эйнштейн, а после
Эйнштейна - Рыжов и Горшенин. Просто накопилось много предпосылок, а
Жан-Жак и Виктор их суммировали.
Так вот, мы и хотим летать во _Времени-Пространстве_ (а не во времени и
пространстве) вперед и назад. Чтобы дальние космические рейсы укладывались
в разумные сроки и чтобы космонавтов встречали на Земле те же люди, что их
провожали. Пусть нам самим не доведется побывать за пределами Солнечной
системы, но проложить туда дорогу для потомков мы должны.
Довольно человечеству бессильно плыть по Реке Времени!
Наш СВП-7 - Семиканальный Синхронизатор Времени-Пространства - не
средство передвижения и не машина времени, а все вместе. Конечно, это
только начало. Ему бы хроноквантовую энергетику помощнее да
хронодеклинатор "поумнее", была бы еще та машина!
Наш пыл несколько охлаждал Жан-Жак.
- Не заноситесь, - говорил он нам. - Не выскакивайте из плана, нам не
под силу объять необъятное.
Может, он и прав, но... Нельзя же, в конце концов, все перекладывать на
плечи потомков!
Как-то я восхищался вслух научной эрудицией Ломоносова и Фарадея, а
Жан-Жак сказал, что нынешний первокурсник знает больше их, вместе взятых.
А я возразил: если бы Ломоносов и Фарадей не думали о людях будущего, то у
него, Жан-Жака, не было бы легкового автомобиля и ходил бы он в пудреном
парике. Он замолчал, вынул расческу и причесался - значит, рассердился...
Виктор отнял большой палец от носа.
- Пошли в крааль, - сказал он. - Посмотрим на месте.
Ангар, в котором стоял СВП-7, мы обычно называли стойлом. Виктор
терпеть не мог этого слова. Он упорно говорил "крааль".
Мы отсоединили входной блок хронодеклинатора, поставили его на автокар
и выехали из лаборатории.
Площадка перед "стойлом" была разрыта, вернее, канава, в которую на
прошлой неделе уложили новый кабель, была уже засыпана, но еще не покрыта
асфальтом. Грунт, размокший от ночного дождя, мило прочавкал под колесами
автокара.
Вот он, СВП-7, наш белый красавец, наша гордость и божество. Много лет
мы бились над ним и много лет бились до нас - начиная с того момента,
когда Козюрин впервые высказал поразительную догадку о связи времени с
энергией. Сейчас нет времени рассказывать, но когда-нибудь, достигнув
пенсионного возраста, я напишу об этом двухтомные воспоминания, а Виктора,
который, конечно, станет академиком, попрошу написать к ним один том
комментариев.
Мы с Виктором поднялись по трапу в рубку СВП-7.
Каждый раз, как я попадал сюда, меня охватывало... не скажу
молитвенное, но какое-то торжественное ощущение... Нет, не могу выразить.
Должно быть, именно такую глубокую отрешенную тишину называли когда-то
музыкой сфер.
Но сегодня что-то тревожило меня. Я не мог понять, что именно, но,
помогая Виктору подсоединять блок к коробке автомата, я то и дело
оглядывался, прислушивался, и беспокойное ощущение нарастало, нарастало.
На полке возле пульта лежало несколько номеров журнала "Кибернетика
Времени-Пространства" и томик Жюля Верна - что, должно быть, Виктор бросил
здесь, он вечно оставлял свое чтиво где попало.
Заработал автомат, по экрану поползли зеленые звездочки, однако было
сразу видно, что совмещения не получится.
- Сдвиг систем, - сказал Виктор и почесал мизинцем лысину. - Проверь
собственное время синхронизатора.
Я направился в кормовую часть рубки, и вдруг до меня дошло. Ну конечно,
звучала высокая нота, кажется, верхнее си. Она дрожала на самом пределе
слышимости. Тончайшая, почти неуловимая ниточка звука...
Я подскочил к коробке автомата и щелкнул клавишей выключателя. Но звук
не прекратился. Виктор воззрился на меня.

- Что с тобой?
- Ты ничего не слышишь? - спросил я шепотом.
Должно быть, вид у меня был как у нашего институтского робота Менелая,
когда у него кончается питание и он застывает с поднятой ногой.
- Ничего я не слышу, - сердито сказал Виктор, - но вижу, что ты
переутомился. Возьми отпуск и поезжай на какое-нибудь побережье для
неврастеников.
Слух у меня абсолютный, в детстве я играл на виолончели, но, может, у
меня просто в ушах звенело? Знаете, ведь бывает такое: "В каком ухе
звенит?" - "В левом". - "Правильно!"
- Неужели не слышишь? - Я потащил Виктора в коридорчик, соединявший
рубку с грузовым отсеком. - А теперь?
Теперь, кажется, и он услышал. Он стоял с открытым ртом - видно, так он
лучше воспринимал звуковые колебания.
И тут я понял, в чем дело. Рукоятка кремальеры замка на овальной двери
грузового отсека была недовернута. Уж не знаю, на что резонировала
незатянутая длинная тяга, но звук исходил именно из замка. А может, он и
вправду улавливал музыку сфер, наш СВП-7? Сработали-то мы его своими
руками, но теперь он жил собственной жизнью, и кто его знает, какие
сюрпризы готовился нам преподнести. У меня даже мелькнула шальная мысль:
вот дожму сейчас рукоятку - и перед нами возникнет красна девица из сказки
и начнет слезливо благодарить за избавление от какого-нибудь там дракона.
Я уже хотел взяться за длинную никелированную ручку, чтобы дожать ее,
но Виктор остановил меня.
- Постой, Андрей. Выходит, кто-то здесь побывал и пользовался грузовым
отсеком, так?
- Так, - сказал я. - Я просто изумлен твоей сообразительностью.
- Кто же в таком случае мог здесь быть?
- Витька! - вскричал я. - Не станешь же ты меня уверять, что это был не
ты?
Виктор почти каждый день работал в СВП-7, у него были ключи и от
машины, и от "стойла". Кроме Виктора, ключи были только у директора
института и у Жан-Жака.
- Но я после проверки ни разу не дотрагивался до кремальеры, - сказал
Виктор. - Утверждаю это, будучи в здравом уме.
Недели две назад мы начали готовить СВП-7 к первому пробному полету в
прошлое - в десятый век нашей эры. В пространстве это недалеко, километров
двести пятьдесят отсюда. Наш палеосектор облюбовал какую-то полянку, они
ездили туда, брали образцы грунта и растительности нашего времени и
возились с ними - готовились сравнивать их с образцами десятого века,
которые предстояло взять на том же месте.
Эти лирики из палеосектора всерьез полагали, что СВП-7 создан
специально для их археологических дел. А ведь пробный полет в прошлое был
задуман только для проверки автомата предметного совмещения. Понимаете, у
Жан-Жака давно уже тянулся принципиальный спор с академиком Михальцевым об
"эффекте присутствия". Иными словами: сможем ли мы, путешествуя в прошлое,
активно воздействовать на материальные объекты. Мы с Виктором, по правде,
тоже несколько сомневались, а Жан-Жак утверждал, что сможем, и сердился на
нас...
Леня Шадрич из палеосектора, которому предстояло лететь с нами, лазил
тогда по грузовому отсеку, знакомился с автоматом предметного совмещения.
Но после этого мы с Виктором тщательно осмотрели машину и уж, конечно, люк
грузового отсека задраили как следует, я за это ручаюсь. Если Виктор потом
не лазил туда, то кто же, черт побери?
Виктор стоял в своей глубокомысленной позе - уложив нос на палец. На
сей раз я не стал дожидаться окончания его мыслительного процесса. Тряхнул
Виктора за плечо и сказал, что нужно доложить о чрезвычайном происшествии
Жан-Жаку.
- Вряд ли он ответит, - отозвался Виктор. - У него сейчас французы. Но
попробуем.
Он нажал кнопку вызова. Коротко прогудел ревун, а потом мы услышали
спокойный голос Жан-Жака:
- Это вы, Горшенин?
- Да, Иван Яковлевич. Срочное дело. Мы тут обнаружили...
И Виктор рассказал о недожатой рукоятке люка.
- Странно, - сказал Жан-Жак. - Не трогайте ничего, сейчас я приду.
Он пришел очень быстро. Мы показали ему рукоятку, и он по своему
обыкновению полез в нагрудный карман за расческой, но передумал и
пригладил желтые волосы ладонью.
- Вы точно помните, Виктор, что не открывали люка?
- Абсолютно точно.
- А кто из сотрудников работал здесь с вами?
- Только Андрей.
Жан-Жак посмотрел на меня с обычной благожелательностью.
- Ну а вы, Андрей...

- Нет, - сказал я. - Исключено.
- Странно, странно. - Жан-Жак плавным движением повернул рукоятку и
открыл люк.
Конечно, в грузовом отсеке никого не было, если не считать автомата
предметного совмещения, который своими изящными очертаниями напоминал мне
распахнутую пасть бегемота.
Мы постояли, посмотрели, похлопали глазами, потом Жан-Жак затворил люк
и аккуратно дожал рукоятку до упора. Верхнее си теперь, понятное дело, не
тревожило моего абсолютного слуха.
- Прошу, товарищи, пока никому ничего не говорить, - сказал Жан-Жак. -
Семен Семенычу я сам доложу о происшествии.
Ну ладно. Мы вышли из "стойла", и Жан-Жак лично запер дверь своим
ключом.
- Смотрите, - сказал я, указывая на грязь возле канавы, - сюда ночью
подъезжала машина.
- Да, - подтвердил Виктор, разглядывая следы. - Но мы здесь крутились
на автокаре.
- Посмотри хорошенько. След автокара - вот он, тоненький. А это
отпечаток больших двускатных колес. Видишь, елочка.
- Н-да, елочки-палочки, - глубокомысленно изрек Виктор.
А Жан-Жак сказал:
- Безобразие, третий день не могут заасфальтировать.
И пошел напрямик, через березовую рощицу, к главному корпусу, должно
быть, докладывать директору.
В хорошую погоду мы обычно проводили обеденный перерыв на пруду.
Сегодня день был прохладный, серенький, но тихий, так что купаться, в
общем-то, было можно.
Это очень здорово, что наш институтский городок раскидали по лесным
просекам. После такой работы, как наша, просто необходимо выйти не на
пропахшую бензином городскую улицу, а в лес. Хлебнуть дремотной смолистой
лесной тишины...
Виктор не умел чинно и неторопливо прогуливаться. Он летел сквозь лес
на второй космической, я еле поспевал за ним. Все же я успел изложить свои
соображения относительно следов возле "стойла".
- Чужие машины - не могут - территория огорожена... - Ввиду высокой
скорости говорить приходилось в манере диккенсовского Джингля. - Значит,
своя - шоферов потрясти...
Ленка была уже на пруду, стояла в синем купальнике на мостках. Она
помахала нам и прыгнула в воду вниз головой. Виктор, почти не снижая
скорости, разделся на ходу, ракетой влетел в воду и поплыл по прямой,
колотя руками и ногами зеленую воду. Его круглая крепкая плешь
скачкообразно двигалась среди всплесков, султанов, смерчей или как их там
еще.
Я подплыл к Ленке и разрешил ей топить себя, и каждый раз делал вид,
что ужасно пугаюсь. Она визжала от восторга, ей нравилась эта игра. Но
вода была холодная, не очень-то раскупаешься, так что мы вскоре вылезли.
На берегу пруда стоял павильон - стекло, алюминий и железобетонные
криволинейные оболочки, хитро растянутые на стальных тросах. Это
архитектурно-торговое эссе довольно эффектно выглядело среди берез и
сосен.
На веранде павильона было полно народу. Виктор уже сидел за столиком с
Леней Шадричем, очкариком из палеосектора, и поглощал сосиски. Мы с Ленкой
подсели к ним, и я пошел за едой. Когда я вернулся с подносом, Виктор уже
покончил с сосисками. Прихлебывая чай, он вел с Шадричем ученый разговор о
голубоглазых пелазгах, загадочном племени, населявшем некогда Древнюю
Грецию. Леня Шадрич тихим голосом опровергал доводы Виктора и при этом
листал толстенную книгу с репродукциями. Он всегда читал, даже когда
разговаривал с людьми, - скверная, на мой взгляд, привычка.
Я не стал влезать в разговор, пелазги меня не особенно интересовали, да
к тому же я увидел в углу веранды дядю Степу, нашего институтского
завгара. Он-то и был мне нужен. Я сказал Ленке, чтобы она подождала меня,
и направился к дяде Степе, на ходу здороваясь и перешучиваясь с ребятами,
сидевшими за столиками.
Дядя Степа утолял полуденную жажду пивом. Биохимическим стабилизатором
процесса наслаждения ему служил моченый горох.
- Садись, - приветливо сказал он, не то подмигнув мне, не то просто
зажмурив один глаз. - Наливай.
Видно, пиво вызывало в нем повышенную потребность в общении. Я не стал
капризничать, налил себе стакан.
- Как жизнь, дядя Степа? - начал я издалека. - Ездить много приходится?
- Мы далеко не ездим. Это вы далеко ездите. - Он засмеялся икающим
смехом.
- Что верно, то верно. Готовим пробный рейс, работы по горло. Тебе,
наверно, тоже приходится по ночам работать?
Дядя Степа сторожко посмотрел на меня одним глазом. Потом на его
широком простодушном лице появилась ухмылка. Он ловко кинул в рот горсть
гороха, прожевал его и сказал:
- Не, по ночам мы спим. Ты, Калач, разъясни мне: вот вы в прошедшее
время хотите ездить. А в будущее как?

- В будущее проще, дядя Степа. Понимаешь, движущиеся часы всегда
отстают и...
- Что-то я не замечал. - Дядя Степа взглянул на свои часы. - Если,
конечно, часы в порядке. Я к чему спрашиваю, ведь прошлого, куда вы хотите
ездить, уже нет?
- Но оно было. - Я начинал терять терпение. - Дядя Степа, если хочешь,
я тебе объясню все, только в другой раз. А теперь, будь друг, скажи: этой
ночью ты или кто из твоих ребят не проезжал случайно мимо ангара?
- За других не знаю, а я не проезжал. - Дядя Степа мощным глотком
прикончил пиво и принялся подбирать просыпавшийся горох.
- Ты же завгаражом, - не унимался я. - Без твоего ведома ни одна
машина...
- Ну, бывай. - Дядя Степа поднялся, нахлобучил кепку и пошел к выходу,
плавно неся на коротеньких ногах крепко сбитое тело.
Так мне и не удалось ничего выведать.
Когда мы с Виктором к концу перерыва возвращались на работу, то увидели
на площадке перед "стойлом" каток. Он усердно утюжил дымящийся асфальт.
Вот это оперативность!
Прошло два дня. Мы с Виктором стали нащупывать совмещения, которые
можно было не считать бредовыми. Виктор развил такой бешеный темп работы,
что воя никла опасность завихрений, и хронографисты прибежали к нам со
скандалом. Жан-Жак тоже заглянул в лабораторию и прочитал небольшую
нотацию, впрочем, одобрительно отозвавшись о полученных нами результатах.
- Иван Яковлевич, - сказал я, когда он собрался уходить, - а как с тем
делом? Ну, насчет кремальеры?
- А что, собственно, я должен вам сообщить? - Он холодно взглянул на
меня. - Директора я поставил в известность тогда же. А вас, в свою
очередь, прошу ставить меня в известность, когда вы работаете в СВП.
Не понравилось мне это. Вроде бы он намекал, что мы сами нашкодили и
что вообще нас нельзя оставлять без присмотра.
Ну ладно.
В четверг мы с Виктором убедились, что наши обнадеживающие результаты
гроша ломаного не стоят. Пора бы мне уже привыкнуть к разочарованиям и
неудачам на тернистом, как говорится, пути науки. Но каждый раз у меня
просто опускаются руки. Ничего не могу с собой поделать, переживаю. А
Виктор хоть бы хны.
- Превосходно, - сказал он, выхватывая у меня из пачки сигарету. - Еще
одна гипотеза исключена.
Мы покурили и вернулись в лабораторию. Работа что-то не клеилась, но я
все же занялся разблокированием хронодеклинатора. Возня с отверткой и
тестером всегда успокаивает мои нервы.
По четвергам Ленка обычно уезжала в город но библиотечным делам, так
что мы с Джимкой сами пообедали, а потом я вывел пса погулять. Был ранний
вечер, такой тихий, что я слышал, как дятел долбит сосну в Нащокинском
лесопарке, за два километра отсюда. Я мирно шел по тропинке и бормотал
нашу походную песню: "Выйду я с собачкой погуля-а-ти. Эх, да, эх, да в лес
зеленый ноброди-и-ти. Се-бя людям показати". Джимка носился как угорелый.
Подбегал ко мне, тыкался влажным носом в руку, и снова его темно-серое
тело мчалось среди берез, точно стрела, спущенная с тугой тетивы.
Так мы дошли до коттеджа, в котором жил Виктор. Джимка скромно уселся
на крыльце, а я вошел в комнату.
Виктор сидел за столом и делал дудочку из камышинки. Он даже не
оглянулся на меня.
- Пошли погуляем, старик, - сказал я.
Он сунул свою дурацкую свистульку в рот и извлек из нее печальный звук.
Затем скосил на меня карий глаз.
- Не та частотная характеристика, - сказал он и снова принялся ковырять
дудочку ножом.
- Пошли погуляем, - повторил я.
- Не хочу. Сейчас Шадрич придет играть в шахматы.
И тут же вошел Леня Шадрич, занимавший комнату в этом коттедже, по
соседству. Под мышкой у него была зажата книга.
Шахматы так шахматы. Мы поблицевали несколько партий на высадку,
вернее, Леня и я сменяли друг друга, а Виктор выигрывал подряд да еще
издевался над нами. Потом я все-таки вытащил их погулять - не хотелось
сидеть в комнате в такой чудесный тихий вечер, пахнущий близкой осенью.
Мне приходилось сдерживать Виктора, но все равно мы летели с изрядной
скоростью, к великой радости Джимки, полагавшего но собачьей наивности,
что мы это делаем для его развлечения.
Возле коттеджа Жан-Жака мы остановились перевести дух и пропустить
машину, которая выезжала из гаража. За рулем сидел сам Жан-Жак в
элегантном сером костюме. Он благожелательно кивнул нам, проезжая мимо, и
на повороте подмигнул красным глазком стоп-сигнала. Впрочем, мое внимание
привлек не Жан-Жак (он часто ездил по вечерам в город), а дядя Степа.

Я знал, что он присматривает за машиной Жан-Жака. Вот и сейчас дядя
Степа запер гараж, степенно вытер руки платочком и, покосившись на нас,
пошел своей дорогой.
Не хотелось упускать удобного случая. История с недожатой кремальерой и
следами возле ангара никак не шла у меня из головы. Я пошептался с
ребятами, и мы в один миг догнали дядю Степу. Он не очень-то дружелюбно
ответил на наши преувеличенно-радостные приветствия, но когда понял суть
дела, сразу смягчился. А суть заключалась в том, что у Лени Шадрича
сегодня день рождения (о чем сам Леня минуту назад не имел ни малейшего
представления), и Леня решил отметить это дело, и приглашает всех, кто
пожелает, выпить за его здоровье. Тут я толкнул Шадрича локтем в бок, и
он, смущенно заулыбавшись, подтвердил свое приглашение.
Дядя Степа для порядка слегка поотнекивался, ссылаясь на неотложные
дела, а потом сказал:
- Ну что ж, надо уважить человека.
Мы прямиком направились в то самое кафе у пруда и принялись "уваживать"
человека. Леня захмелел после первого глотка и ужасно развеселился. Он
читал вслух листок с "замеченными опечатками", вклеенный в книгу, громко
хихикал и придерживал прыгающие очки. Виктор был настроен, скорее, мрачно.
Молчал, брезгливо пил коньяк. Зато мы с дядей Степой разглагольствовали в
свое удовольствие. Он был отличным собутыльником, дядя Степа. Очень
убедительно он объяснил мне, что нигде ему не было так интересно работать,
как в нашем институте, потому что он, дядя Степа, ничто так сильно не
уважает, как науку. Это была чистая правда.
- Раз так любишь науку, старина, - сказал я, - ты должен нам помочь.
Наука в опасности.
- Ну? - изумился он. - Кто же ей угрожает?
- Я уже говорил тебе. Кто-то по ночам крутится возле ангара. - Я подлил
ему коньяку.
- Хватит. - Дядя Степа отодвинул рюмку. - Спасибо за угощение, хлопцы.
Пора мне.
- Почему ты не хочешь сказать? Знаешь ведь.
- Не знаю я ничего. - Он встал". - Отвяжись, Калач.
- Нет, знаешь. Машина с двойными скатами ночью подъезжала. Все равно
ведь мы узнаем кто, анализы проделаем.
Дядя Степа разозлился, спросил вызывающе:
- И тогда что?
Тут Виктор вдруг подал голос:
- Голову оторвем, руки пообломаем и скажем, что так и было.
Эти слова произвели поразительный эффект. Дядя Степа прямо-таки рухнул
на стул, глаза его забегали по нашим лицам.
- Братцы, - пробормотал он поникшим голосом. - Не виноват я, чем хотите
клянусь... Он ее такую и привез...
Мы с Виктором переглянулись. Мы ничего не поняли, кроме одного: надо
делать вид, что мы кое-что знаем, иначе Степа смекнет и...
- Значит, говоришь, он ее такую и привез? - осторожно переспросил я.
- Без головы, без рук, - мелко закивал дядя Степа. - Мне еще чудно
стало... А я ее аккуратно брал, ничуть не обломал, как на духу...
- Где же она? - спросил Виктор.
- Я ему еще сказал... учтите, говорю, головы и рук у нее нет, чтобы не
было потом нареканий на меня...
Как ни напрягал я свой мыслительный аппарат, ничего не мог понять. Кто
она? Кто он? Чудилось уже некое кошмарное преступление: труп женщины с
отрезанными головой и руками...
- Ты не волнуйся, дядя Степа, - сказал я. - Мы тебя не обвиняем. Скажи
только: где она сейчас?
- Да там же, у него в гараже.
У него в гараже! У кого?!
Я встал и сказал как только мог решительней:
- Ладно. Пойдем, покажи ее нам.
Степа заколебался.
- Ребята, не могу я... Он велел, чтобы я никому...
- Да не бойся, он ничего не узнает.
Мы расплатились и вышли из кафе. Начинало темнеть. В темном стекле
пруда призрачно белели отражения берез. Я крикнул Джимке: "Пошел вон!", и
он тотчас вынырнул из кустов, ткнулся носом мне в руку.
Да, забыл сказать: когда Джимке говорили: "Пошел вон!", он следовал за
произнесшим эти слова. А чтобы выгнать пса, надо было ему сказать:
"Джимочка, прошу вас". Так я его выучил, сам не знаю почему, из озорства,
что ли.
Всю дорогу дядя Степа нервно оглядывался и бормотал: "Ну, будет мне на
орехи". И вот он привел нас к гаражу Жан-Жака. Да, к личному гаражу
Жан-Жака.
Не знаю, как у моих друзей, а у меня хмель выветрился из головы
начисто. Жан-Жак никак, ну никак не ассоциировался с обезглавленным
женским трупом. Это был какой-то бред.

Дядя Степа тихонько открыл гараж, мы вошли, запах нитрокраски и резины
ударил нам в ноздри. Затем Степа притворил дверь и включил свет.
С невольным страхом я обвел взглядом помещение, приготовившись
увидеть... ну, не знаю, лужу крови, изуродованный труп...
Гараж был как гараж. Канистры, ведра, шланги, рваные камеры. Только у
левой стены возле двери высилось нечто громоздкое, завернутое в рогожи,
почти подпиравшее потолок. Дядя Степа сдернул рогожи, и нашим взорам
предстала...
Мы просто обалдели от изумления! Огромная беломраморная женщина шла на
нас широким победным шагом. За плечами у нее развевались округлые крылья,
прозрачный хитон облеплял сильное тело, длинное одеяние трепетало от
встречного ветра, билось вокруг ног. Она была вся в бурном движении, в
полете, эта удивительная статуя. Мы не сразу поняли, что у нее нет ни
головы, ни рук.
- Такую и привез, - пробормотал дядя Степа, - а я ни при чем... Я
аккуратно краном взял...
Мы не слушали его. Мы не могли глаз оторвать от прекрасной статуи.
Ей-богу, я слышал свист штормового ветра, хотя отлично знал, что никакого
ветра не было и быть не могло в застоявшемся воздухе гаража.
Наконец я опомнился.
- Кто это? Откуда она здесь?
- Кто это? - Леня Шадрич сверкнул на меня очками. - Это Ника
Самофракийская! - Он приблизился к статуе, благоговейно разглядывая
глубокие складки ее одеяния.
Теперь и я припомнил, что видел эту самую Нику на репродукциях.
Кажется, она хранилась в Лувре.
- Где Жан-Жак раздобыл такую великолепную копию? - проговорил Виктор.
- И для чего? - подхватил я. - Неужели он поставит Нику в своем
цветнике и будет в ее тени пить чай с вареньем?
- Скажешь тоже! - Дядя Степа, видя, что мы не собираемся обвинять его в
порче статуи, успокоился и даже повеселел. - Чай с вареньем! Он в субботу
ночью обратно ее повезет.
- Куда? - спросили мы с Виктором в один голос.
- Это не знаю. Откуда и куда - не говорил. Я по его просьбе подал
автокран в четыре часа утра, выгрузил эту... гражданочку из СВП и сюда
привез. Уж вы, ребятки, не выдавайте, он мне крепко молчать велел...
- Постой, - сказал я удивленно. - Ты выгрузил ее из СВП?
- Откуда ж еще?
Мы с Виктором переглянулись.
- Дядя Степа, - медленно проговорил Виктор. - Такими вещами не шутят.
Ты уверен, что Иван Яковлевич привез эту статую в СВП?
- Да чего вы ко мне привязались? - рассердился вдруг дядя Степа. - Раз
говорю, значит уверен. Ну, посмотрели и давайте отсюда.
- Ребята, - подал голос Шадрич. Он сидел на корточках перед постаментом
статуи и что-то внимательно разглядывал. - Тут инвентарный номер Лувра. -
Он показал нам овальную наклейку на постаменте. - Это не копия, это сама
Ника.
Час от часу не легче!
- Давайте, давайте, - торопил дядя Степа. - Запираю гараж.
Скоро должна была приехать Ленка, и я потащил Виктора и Шадрича на
станцию. Я всегда встречал ее, когда она возвращалась из города.
Джимка, не отягощенный раздумьями, легко бежал впереди. А мы были
именно отягощены. Господи боже, почему Жан-Жак летал на СВП-7? Один,
втайне от всех, не дожидаясь пробного рейса? Признаться, я испытал
некоторое восхищение. Даже зависть... Что ни говорите, а для такого дела
нужна большая смелость. Не знаю, решился бы я полететь вот так, один, в
неизвестность. Мало ли что: застрянешь в глуби веков - и никто никогда
тебя не разыщет... И на кой черт ему понадобилась Ника Самофракийская?
Похищение такой статуи - да это же скандал на весь мир! А может, не
похищение, а... Ну, не знаю, некий эксперимент, в который нас почему-то не
посвятили...
Ленка выпрыгнула из вагона электрички и пришла в восхищение при виде
нашего почетного караула.
- Дамы и господа! - воскликнула она, поднеся ко рту кулачок, наподобие
микрофона. - Разрешите мне выразить вам благодарность за горячий и, я бы
сказала, весьма теплый прием.
В общем, у нее неплохо получилось. Но нам сейчас было не до хохм. Я
отобрал у Ленки связку книг, и мы пошли в поселок.
- Представьте, кого я видела в публичке, - болтала Ленка, держа Виктора
и Шадрича под руки. - Вашего Жан-Жака!
Мы навострили уши.
- Что же он там делал? - спросил я.
- Я увидела его в зале и говорю Наташе: "Знаете ли вы, что сей ученый
муж - руководитель отдела, в котором работает мой ученый муж?" - Ленка
засмеялась, и Шадрич вдруг неестественно громко заржал. - А она мне
говорит, - продолжала Ленка, - "ну и задал мне работы этот ученый товарищ.

Ему понадобилось несколько номеров разных парижских газет за последние
числа августа 1911 года..."
- Одиннадцатого? - воскликнул я.
- Да. Наташа разыскала ему подшивку "Пари суар". Кажется, он изучал там
объявления. "Пожилой коммерсант ищет молодую блондинку, склонную к
полноте, для чтения вслух"...
По-моему, Ленку забавлял оглушительный хохот Шадрича, и она старалась
вовсю.
Я же шел и мучительно соображал, пытаясь составить единую картину из
разрозненных кусков. Итак, Жан-Жак тайком летал на СВП-7 в Париж и привез
оттуда Нику Самофракинскую. Судя по тому, что сказала Ленка, летал он в
1911 год. Во всяком случае, он проявлял интерес именно к этому году.
Спрашивается: для чего ему это понадобилось? Проверка возможностей
контакта на малых удалениях во времени? Но вряд ли он стал бы это делать
без нас. Изучение эстетической ценности древнегреческого шедевра? Опять же
сомнительно: Жан-Жак физик, а не искусствовед.
Я вспомнил, Ленка рассказывала мне с месяц назад, что Жан-Жак берет у
нее в институтской фундаменталке французские учебники и словари. Я думал,
что он готовится к приезду французов, а теперь этот незначительный факт
предстал передо мной в новом свете. Он свидетельствовал о том, что Жан-Жак
заранее готовился к путешествию во Францию начала века. Да и вообще я
знал: все, что он делает, всегда бывает основательно подготовлено. Он не
то чтобы тривиальный педант, а просто в нем сидит очень точно выверенный
механизм. Одна только слабость была у Жан-Жака: он любил читать нам
нравоучения на морально-этические темы. "Андрей, - говорил он мне, к
примеру, - не кажется ли вам, что вы слишком развязно ведете себя в
присутствии Семена Семеныча? Вы перебиваете его, закуриваете, не спрашивая
разрешения. Нельзя же так, дорогой мой. Вы забываете, что..." Впрочем, он
умел вовремя останавливаться, так что его назидания обычно не выходили за
терпимые рамки того, что называют "отечески пожурил".
Не помню уж, кто первый прозвал его Жан-Жаком. Может быть, даже я. Но
кличка прилепилась к нему прочно. Да и верно: Жан-Жак Руссо - это точный
перевод на французский язык имени, отчества и фамилии: Иван Яковлевич
Рыжов.
Задает, однако, нам загадки наш уважаемый Жан-Жак.
Мы с трудом дождались субботы. Если дядя Степа не соврал, сегодня ночью
Жан-Жак собирался отвезти свою мраморную богиню обратно, и мы хотели
поймать... вернее, застать его на месте... Словом, нам нужно было кое-что
выяснить.
Ночь была довольно темная. Сквозь облачное покрывало процеживалось
ровно столько лунного света, сколько требовалось для того, чтобы в
двадцати метрах отличить человека от дерева. Слабо белел ангар, площадка
перед ним, мокрая от недавнего дождя, слегка отсвечивала.
Мы долго ждали, укрывшись в тени деревьев, и порядочно озябли. Виктор
беспрерывно шмыгал носом и бормотал что-то относительно ночного зефира,
который струит эфир, хотя он не хуже меня знал, что гипотеза эфира давно
уступила место теории поля. Леня Шадрич был тих и задумчив. Джимка,
вызвавшийся провожать меня, немного нервничал, вздрагивал при каждом
шорохе и чуть слышно скулил.
Я уж думал, что ничего сегодня не будет, когда вдруг послышалось
далекое ворчанье мотора. Через десять минут на площадку перед "стойлом"
выехал автокран, слабенько высвечивая себе дорогу подфарниками. Под
стрелой крана покачивалось на тросах нечто громоздкое. Мы притаились и
наблюдали. Шадрич довольно громко лязгнул зубами - кажется, его била
дрожь. Да и у меня, признаться, что-то тряслось внутри, должно быть,
поджилки. Слишком уж фантастическим выглядело это ночное представление.
Из кабины автокрана вышел человек в плаще и шляпе. Он осмотрелся и
отпер ворота "стойла". Затем мы услышали, как заработал мотор крана.
- Пошли, - сказал я, и мы тихонько перебежали к воротам "стойла".
Я заглянул внутрь в тот самый момент, когда раздалось характерное
низкое пение автомата предметного совмещения. Ника, обернутая рогожами,
исчезла в грузовом отсеке. На мостике СВП появился Жан-Жак. Он сказал дядя
Степе, высунувшемуся из кабины автокрана:
- Поезжайте, Степан. Встречать не нужно.
Автокран задним ходом выехал из ангара, а Жан-Жак спустился с мостика,
чтобы запереть ворота изнутри.
Дальше медлить было нельзя. Не затем мы мерзли тут полночи, чтобы
увидеть, как Жан-Жак улетит по своим загадочным делам, махнув на прощание
голубым платочком. Дядя Степа заметил нас, выехав из ворот, лицо у него
было испуганное. Я приложил палец к губам - молчи, мол, и шагнул в ворота,
но Джимка опередил меня.
- Пшел вон! - услышал я сдавленный голос Жан-Жака.
Джимка подбежал к нему, ласково виляя хвостом.
- Пошшел вон! - Жан-Жак огляделся, должно быть, в поисках чего-нибудь,
чем можно метнуть в собаку, и увидел меня, а за мной безмолвные фигуры
Виктора и Шадрича.

- Так, - сказал он, помолчав. - Что вам здесь нужно?
Ей-богу, я малость оробел, услышав его начальственный голос.
- Добрый вечер, Иван Яковлевич, - стесненно сказал я и прокашлялся.
Конечно, глупее этой фразы ничего нельзя было придумать. - Куда это вы
собрались?
- Что за скверная манера подсматривать? - строго сказал он. - Мало ли
какое у меня задание, я не обязан вам докладывать. Сейчас же идите по
домам.
Вот как! Мы же еще и виноваты...
- Позвольте, - вступил в разговор Виктор. - Вы хорошо знаете приказ о
подготовке первого рейса. На каком основании...
- При чем тут рейс? - Жан-Жак повысил голос. - Мне надо кое-что
проверить. Ступайте, я не нуждаюсь в вашей помощи.
- А Ника Самофракийская? - воскликнул я. Меня уже зло начало разбирать.
- Как она попала из Лувра в багажник СВП?
- Ну если вы в курсе, - уже другим тоном проговорил он, - то вам,
вероятно, известно, что сегодня я должен отвезти ее назад.
- Разрешите, мы вас проводим.
- Не надо. Я сам знаю дорогу.
- И все-таки мы вас проводим. Верно, ребята?
Жан-Жак махнул рукой и полез в СВП, а мы за ним. Жан-Жак сразу прошел к
пульту и защелкал клавишами путевой программы. Затем кивнул Виктору, и тот
включил хронодеклинатор. Коротко пропели пускатели... На мгновение
застлало глаза... Я огляделся. Все было привычно в рубке. Но я-то знал,
что мы уже мчались против течения Времени!
Как хотите, а это был исторический миг! Я удивлялся Виктору: вид у него
был самый будничный. Но потом и я взял себя в руки.
То, что я узнал в полете, потрясло меня настолько, что... Нет, пусть
дальше Леня Шадрич рассказывает. Он не из нашего сектора, и поэтому из нас
троих он самый объективный.
3. ИЗЛАГАЕТ ЛЕОНИД ШАДРИЧ
Как мы вылетели, не помню. Перед глазами был туман: очень странное
ощущение - не сон, не обморок, а... полное отключение. Не знаю, сколько
это продолжалось, по потом прошло. Я посмотрел на свои часы, они
показывали двенадцать минут первого, то есть время вылета, а ведь мы
летели уже довольно долго. Я приложил их к уху. Часы стояли.
Андрей насмешливо улыбнулся и сказал Виктору:
- Посмотри на этого лопуха.
На меня, значит. А Виктор сказал мне:
- Брось. В рейсе тиканья простых часов не услышишь. Наш путь займет
время между тиком и таком. Хочешь узнать собственное время, посмотри на
хроноскоп.
Я посмотрел, и напрасно, потому что хроноскоп, которым они так
гордятся, - какой-то нелепый сундук с окошечками, показывающими не время,
а некое Эйнштейново число, индекс Козюрина и гиперболический ареакосинус
кого-то или чего-то. И все это вместе не то интегрируется, не то
логарифмируется, я никогда не находил здесь особенной разницы.
А когда я попросил толком сказать, который час, Андрей начал мне
толковать, что для жителей фотона, не имеющего массы покоя, времени не
существует вообще. Так как я не житель фотона, то ничего не понял и
попросил оставить меня в состоянии покоя.
Потом я вспомнил, что в грузовом отсеке лежит великая статуя. Ника
Самофракийская! Я сказал, что хочу спуститься вниз и как следует ее
осмотреть. Ведь не каждый день выпадает такой счастливый случай. Но Андрей
язвительно заметил, что легче спуститься в преисподнюю, чем в грузовой
отсек во время рейса. Будь я менее деликатен, я бы, конечно, нашел, что
ответить на его вечные шуточки. Жена у него такая милая женщина, а сам
он...
Впрочем, я отвлекся.
Виктор сказал, что если я очень хочу посмотреть на Нику, то он
предоставит мне возможность. Он щелкнул какой-то кнопкой, и в полу
засветился экран. Я увидел внутренность грузового отсека. Там лежал
огромный куль, обернутый рогожами и обвязанный грязными веревками. Я
попросил выключить экран.
Вот когда я пожалел, что ничего не взял с собой почитать. На полочке
возле пульта хронодеклинатора лежали несколько математических журналов и
какая-то книга. Я потянулся и взял ее. Это был Жюль Верн - седьмой том
собрания сочинений, выпущенного довольно давно, в 1956 году. Я полистал
книгу и положил обратно: не люблю я Жюля Верна.
В рубке было очень тихо. Только беспрерывно раздавался слабый звук,
будто крем взбивают. А между тем мы стремительно неслись во времени.
Хроноквантовые генераторы гнали невидимый поток квантов времени,
трансформированного в энергию.

- Мы летим в Париж? - спросил я.
- Да, летим в Париж тысяча девятьсот одиннадцатого года, - сказал
Андрей. - Кстати, Иван Яковлевич, почему вы избрали именно одиннадцатый
год?
Рыжов или, как они его называют, Жан-Жак не ответил. Он сидел в кресле,
закрыв глаза. Наверно, спал.
Мне вдруг пришла в голову интересная мысль.
- Ребята, вы просто хотите поставить Нику на ее место в Лувре?
- Да, - ответил Андрей. - Мы хотим и мы сделаем это.
- Понимаете, ребята, - продолжал я, - до сих пор ученые спорят, как
выглядела голова Ники, что было у нее в правой руке и что в левой...
Они оба воззрились на меня.
- Дальше что? - сказал Андрей.
- И если мы немножко переменим маршрут и прилетим в Древнюю Грецию, в
то время когда Ника еще стояла на Самофракии, то мы...
- Немножко переменим маршрут! Дело, Ленечка, не в пространстве, а во
времени, - сказал Андрей. Тысяча девятьсот одиннадцатый год - это шестьсот
тысяч часов назад. А твоя Древняя Греция... В каком веке, кстати, создали
Нику?
- Точно неизвестно. Между 306 и 281 годами до нашей эры.
- Ну, это будет... - Он задумался.
- Примерно двадцать миллионов часов назад, - сказал Виктор. - Да, это
мысль. Совместить нашу Нику с той... Вернее, с самой собой,
первозданной...
Я горячо его поддержал, может, даже с излишней горячностью, потому что
Виктор поморщился.
- Что у тебя на счетчике хронэргии? - спросил он у Андрея. - Вытянем
двадцать миллионов?
- Попробуем. Уж больно интересно: доставить в Лувр целенькую Нику. Ну
что, Виктор, поехали в Древнюю Грецию?
- Была не была, - отозвался тот.
Вдруг Жан-Жак открыл глаза.
- Позвольте, - сказал он. - Вы забываете, что старший здесь я. Я не даю
согласия на рейс за нашу эру. Мы поставим Нику на ее место в Лувре в
девятьсот одиннадцатый год и возвратимся.
Я очень расстроился, услышав это, но не счел себя вправе возражать. Я
только напомнил:
- Между прочим, "Джоконду" украли из Лувра как раз в одиннадцатом году.
- Причем тут "Джоконда"? - Жан-Жак пристально посмотрел на меня. - Что
вы хотите сказать?
Я поправил очки. Я всегда поправляю очки, когда сильно смущаюсь. Не мог
же я сказать ему, что подумал, что если он увез Нику, то... horribile
dictu... [страшно вымолвить (лат.)] то он мог и "Джоконду"... гм...
похитить.
Я даже испугался этой нелепой мысли. А вот Андрей храбрый. Он сказал
это вслух. Жан-Жак взвился в своем кресле, как Зевс-громовержец. И гром,
конечно, грянул бы, но тут Виктор сказал:
- Что за чепуху несешь, Андрей. Если бы "Джоконду" сейчас увезли из
одиннадцатого года, то в дошедших до нас газетах того времени об этом не
было бы ни слова.
- Это еще надо проверить. Я не хотел вас обижать, - промямлил Андрей в
сторону Жан-Жака. - Просто к слову пришлось.
- Вы дурно воспитаны, Калачев, - с холодным достоинством произнес
Жан-Жак. - Я неоднократно указывал вам на вашу невыдержанность. И собака у
вас под стать своему хозяину. Пшел, пшел! - Он ткнул Джимке в нос рифленой
каучуковой подошвой, а Джимка, виляя хвостом, лез к нему, потому что
"пшел" для него - "иди сюда". - И прошлый раз я не мог от нее отвязаться,
и теперь.
- Прошлый раз? - спросил Андрей. - Так Джимка летал с вами в Париж?
- Да, летал. И очень некрасиво там вел себя.
- Вот как! - Андрей усмехнулся и покрутил головой.
Я не вмешивался в их разговор. Но было очень жаль, что Жан-Жак запретил
нам лететь в Древнюю Грецию. Чтобы рассеяться, я снова принялся
перелистывать Жюля Верна. Приключения капитана Сервадака на куске
алжирской земли, унесенном кометой Галлией, всегда казались мне очень уж
неправдоподобными. Я листал страницы, и надо сказать, мне невольно
передавалась увлеченность профессора Пальмирена Розета. На одной из
страниц я обратил внимание на сноску, в которой приводился сравнительный
вес французских монет. "Золото: 100 франков весит 32,25 грамма" - эти
слова были жирно подчеркнуты синим карандашом.
- Твоя книга? - спросил я у Андрея.
- Нет. Витькина.
- С чего ты взял? - сказал Виктор. - Это не моя книга.
- Как так? - Андрей удивился. - Она здесь целую неделю валяется, я
думал, что ты принес.

Тут Жан-Жак сказал:
- Дайте сюда, это я забыл в прошлый раз.
Он протянул руку за книгой. Но Андрей опередил его и успел прочесть
отчеркнутое место в сноске, и Виктор тоже прочел через его плечо.
- Это вы подчеркнули? - спросил Андрей, поднимаясь. - Французским
золотишком интересуетесь?
У него был такой вид, словно он сейчас кинется на Жан-Жака и будет его
душить. Вдруг Андрей сказал каким-то плачущим голосом:
- Иван Яковлевич, ну что это... Скажите, что все это неправда...
Померещилось, приснилось...
Жан-Жак сунул руку в нагрудный карман, но не вытащил расчески,
пригладил волосы ладонью.
- Вы что, с ума посходили? - спросил он. - Чего вы от меня хотите?
- Чего я хочу? - закричал Андрей сумасшедшим голосом. - Я хочу уважать
своего руководителя! Я хочу, чтобы он не похищал музейные ценности за
выкуп! Я хочу, чтобы он не позорил... не позорил звания ученого!
Он еще что-то неистово орал. Жан-Жак прикрыл глаза ладонью. А Виктор
исподлобья смотрел на него, подперев нос большим пальцем.
Я не вмешивался. Только теперь до меня дошло: Рыжов похитил Нику
Самофракийскую не с научной целью, а... Как это дико, непредставимо! Он
намеревался возвратить статую за выкуп...
- А я-то, дурак, ломаю голову: для чего ему Ника понадобилась, - уже не
кричал, а с горечью говорил Андрей, и вид у него был такой, словно ему зуб
вырвали. - Профессорский оклад у человека, дом, машина, премии... Нет! Все
мало... Золота ему не хватает для полноты счастья! Ах ты ж, господи...
- Сколько вы собирались запросить с Лувра? - сказал Виктор.
Спокойненько так сказал, деловито.
Жан-Жак раздвинул пальцы и посмотрел на него.
- Ну, сколько? - повторил Виктор. - Десять тысяч?
- А чего ты спрашиваешь? - вскричал Андрей. - Вернемся домой, пусть
общественный суд с него спросит.
Жан-Жак прокашлялся.
- Горшенин, - обратился он к Виктору, странно усмехаясь. - Вы человек
рассудительный, вы поймете меня правильно. Видите ли, я оставил там
письмо, в котором попросил значительную сумму...
- Сколько? - осведомился Виктор в третий раз.
- Сто тысяч. Сто тысяч золотыми десятифранковыми монетами. Э-э,
тридцать два с четвертью кило золота... Колоссальное богатство, Горшенин.
И если вам удастся образумить этого юного максималиста, то... я готов
щедро, очень щедро...
- Конкретно, - сказал Виктор. - Сколько вы нам отвалите?
Я ничего не понимал. Андрей изумленно таращил глаза на Виктора.
- Ну, скажем, половину. - Жан-Жак почесал подбородок. - Пятьдесят тысяч
франков...
- Наполеондорами?
- Называйте, как хотите. До первой мировой войны золотые монеты были
еще в обращении, я проверил. Вы будете обеспечены на всю жизнь.
- Подходяще. Что ж, я согласен.
- Виктор! - взревел Андрей.
- Погоди. - Виктор, прищурясь, в упор разглядывал Жан-Жака. - Но с
одним условием, Иван Яковлевич. Мы вас оставим там, в одиннадцатом году. А
из тех шестнадцати с осьмушкой килограммов, которые вы нам дадите, мы
отольем золотую плевательницу с вашим барельефом и установим ее у входа в
институт - в назидание, так сказать.
- Позвольте! - У Жан-Жака глаза побелели от злости. - Это уже слишком!
- А грабить музеи - не слишком?
- Почему грабить? Мы возьмем с капа... с капиталистов! И кроме того,
этих людей давно уже нет на свете...
- Не понимаю, почему вы упрямитесь, Иван Яковлевич? - спросил Виктор
почти ласково. - Вам будет там хорошо. Купите себе это... цилиндр. Станете
изобретать телевидение, пенициллин, нейлон - разбогатеете как не знаю кто.
Политикой займетесь. В католики запишетесь. Чего доброго, в
премьер-министры выбьетесь. А мы вас будем навещать. Не часто, конечно, но
будем. Ну?
- Как вы смеете! - закричал Жан-Жак, его белое лицо и желтые волосы
были мокры от пота. - Да если бы я хотел украсть, то просто съездил бы лет
на сто назад и... м-м... экспроприировал ценности губернского казначейства
в нашем же городе...
Я подумал, что это вполне логично. Действительно, губернское
казначейство - куда проще. Да и к тому же Рыжов в роли гангстера...
- Слишком просто для вас! - орал Андрей. - Вы человек с размахом!
- Не имеете права! Я вас... Я хотел вас проверить!
В общем, поднялся такой шум, что я чуть не оглох. Они все трое дико
кричали друг на друга. Виктор требовал, чтобы Жан-Жака высадили в
одиннадцатом году. Андрей хотел привезти его обратно, чтобы предать
общественному суду. А Жан-Жак, тоже разъяренный, обвинял их в хулиганстве.

Наконец они угомонились. Некоторое время в рубке было совсем тихо. Мне
не хотелось вмешиваться в их дела, я только напомнил о своей просьбе: если
можно, слетать ненадолго в Древнюю Грецию, на остров Самофракию. Жан-Жак
махнул рукой и устало закрыл глаза.
Виктор принялся перестраивать путевую программу, а Андрей вытащил
стопку карт, отыскал нужную и определил координаты Самофракии, или,
по-современному, Самотраки.
- 40ь3О' северной широты, 25ь3О' восточной долготы, - сказал он. - Даю
команду на рули.
Все-таки удивительная машина СВП-7! Время со скоростью двухсот
миллионов часов в час неслось за бортом, огражденным защитной зоной
нуль-времени. Я бы сказал, со скоростью мечты... И ведь никто со стороны
не может увидеть машину. Вихрь, дерзкий взлет человеческого гения...
Не знаю почему, в памяти всплыли строки Луговского:
В небе древний клич уходящих стай,
Проплывает путь, за верстой верста.
Сердце птичье томит даль безумная,
Пелена морей многошумная...
Я не птица, но и я вдруг ощутил, как это удивительно верно: сердце
томит даль безумная... Нет, не могу выразить даже приблизительно свое
ощущение полета во времени...
- Ребята, - сказал я, - я преклоняюсь перед вами. Вы победили время.
Помните древнейшего бога греческих мифов? Хронос - так его звали. Хронос -
олицетворение времени. Ужасный, жестокий Хронос пожирал своих детей. Его
сестра - жена Рея спасла Зевса, обманув Хроноса и подав ему вместо Зевса
камень. А когда Зевс вырос, он восстал против Хроноса, заставил его
извергнуть пожранных детей - новых богов и бросил его в Тартар. Время
пожирало людей и события, но вы, ребята, победили его. Вы - новые боги,
титаноборцы!
Я хотел им еще сказать, что Хроноса изображали с косой и серпом в руках
и с ребенком в зубах, что римляне называли его Сатурном, но побоялся, как
бы Андрей не поднял на смех мою восторженность. У него способность портить
мне настроение.
Но Андрей ничего не ответил. Он и Виктор что-то делали у пульта -
очевидно, мы приближались к цели.
- Замедляю, - сказал Виктор. - Андрюша, поднимись на три тысячи метров,
уточнимся визуально.
Андрей тронул клавиатуру блока пространства. И вдруг - я чуть не
вскрикнул от удивления и восторга - на внезапно вспыхнувшем экране
возникла глубокая синь Эгейского моря. Слева показались ярко освещенные
солнцем скалистые, изрезанные берега далекого острова.
- Вот твоя Самофракия, - сказал Андрей.
- Левее! - скомандовал Виктор. - Держи на этот мысок. Стоп! Дай
увеличение.
Машина замерла во Времени-Пространстве над островом. Да, это была
Самофракия! Я сразу узнал знакомые по картам очертания. Увидел каменистые
склону горы Фенгари, поросшие темно-зеленым кустарником, и разбросанные
тут и там стада коз и овец, и рыбачьи лодки у берега... Древняя Эллада,
залитая серебристо-голубым светом, мирно лежала у нас под ногами... Можете
представить, что творилось у меня в душе!
Мы начали медленно снижаться, чтобы осмотреть остров и разыскать Нику.
Андрей тихонько разворачивал изображение на экране, и перед нами возник
белый круглый храм; его верхний ярус состоял из множества колонн,
увенчанных конической кровлей.
- Арсинойон! - воскликнул я, у меня дух перехватило от счастья.
- Выражайся точнее, Леня, - сказал Андрей. - Что это за кафетерий?
- Я же говорю - Арсинойон. Его построила в 281 году до нашей эры
Арсиноя, дочь египетского правителя Птолемея Сотера. Она посвятила его
великим богам. Здесь должно быть сорок четыре колонны...
- Верим, верим, не надо пересчитывать. Но где же Ника?
- Ники еще нет. Вернее, уже нет... Ну я расскажу, если хотите... После
смерти Александра Македонского его военачальники - их называли диадохами -
расхватали завоеванные земли. Птолемей Сотер захватил Египет, а Антигон
Одноглазый со своим сыном Деметрием Полиоркетом сделался царем этих мест.
Конечно, диадохи передрались друг с другом. Деметрий Полиоркет разгромил в
морском сражении флот Птолемея - в память этой победы и воздвигли Нику. А
позднее Полиоркет был разбит, разгромлен, и Самофракия попала в руки
Птолемея. Тогда-то, вероятно, Нику и сбросили с пьедестала и построили
Арсинойон...
Я рассказывал сбивчиво, торопливо, но ребята, кажется, слушали с
интересом.
- Понятно, - сказал Андрей. - Раз стоит Арсинойон, значит, Ника
сброшена. Виктор, двинь во времени помалу назад.

Щелчок включенного хроноквантового генератора, и время пошло назад.
Экран затуманился.
- Потише, Виктор! Дай минимум. Ага, вот!
Над синим-синим морем, на высокой скале, обтесанной в виде крутого
корабельного носа, высилась Ника Самофракийская - мраморная богиня Победы.
Бурно устремленная вперед, навстречу ветру, она в одной руке, опущенной
вниз, держала копье, а в другой - рог, поднесенный к запрокинутой назад
голове. Богиня трубила победу! У нее было гордое, прекрасное лицо, и
волосы, летящие на ветру...
Как она была хороша! И как на месте!
Мы слова не могли вымолвить - нас охватил восторг прикосновения к
великому искусству.
Первым опомнился Андрей. Он оглянулся и ткнул Виктора в бок. Мы тоже
оглянулись. Жан-Жак с интересом смотрел на экран.
- А что, если его - туда, к диадохам? - тихо сказал Виктор.
- То-то они обрадуются, - усмехнулся Андрей.
- Ребята, - сказал я, - очень вас прошу, еще немного назад. Надо
поймать момент установки Ники. Заснять на пленку, скульптора повидать -
ведь он неизвестен, знаем только, что принадлежал к школе Скопаса... Лично
я думаю, что Нику изваял сам Скопас - этакая силища. экспрессия... И если
мы ее заберем отсюда и переместим в пространстве и времени, Птолемей не
сможет сбросить ее с пьедестала и разбить. Спасем Нику!
Жан-Жак усмехнулся и покрутил головой, а ребята снова наклонились к
пульту.
- Постойте? - крикнул я, пораженный вдруг странной мыслью. - А как же
наша Ника там, в багажнике? Ведь если она...
Ребята покатились со смеху.
- Эх ты, лирик, - мягко сказал Андрей. - Титаноборец. На-ка, посмотри.
Он включил экран грузового отсека. Я увидел разбросанные рогожи и
веревки. Безрукая, безголовая статуя исчезла бесследно.
4. НИКЕЯ
Отрывок из поэмы, записанной на магнитофон Л.Шадричем с голоса аэда
Память, сограждане, боги даруют нам, смертным, в подарок,
В дар драгоценный, дороже железа и меди тягучей,
Тонких хитонов дороже и кубков златых двоеручных.
Нам же, аэдам-кифаробряцателям, боги велели:
Ведать сказанья далеких времен о богах и героях,
О чудесах, сотворенных Афиной, о знаменьях Зевса,
Песни слагать и тревожить перстами кифарные струны.
Люди за то, на пирах услаждаясь звучаньем кифары,
Жареным мясом и светлым вином услаждают аэда.
Ныне послушность в персты мне вселила Афина Паллада,
Памяти силу и мужество голоса мне укрепила,
Дабы поведать о чуде недавних времен небывалом:
Царь Александр Филиппид македонский, блистающий силой,
Богу Арею подобный, мужей-копьеносцев губитель,
Некогда мир покорил, овладевши землей и народом.
Все же не мог Александр избежать неминуемой Керы:
Нет, не копье и не меч, не стрела, заощренная медью, -
Тягостный жребий смертельной болезни сразил Александра.
Только развеялся дым от костров погребальных, немедля
Множество царств меж собой поделили мужи-диадохи,
Меднообутые войск предводители, слава Эллады.
Были средь них Птолемей, Лисимах и Кассандр богоравный,
И Антигон Одноглазый с Деметрием Полиоркетом.
Был и Никатор - Селевк, и немало других диадохов.
Правил Египтом Сотор Птолемей, предводитель героев,
Полиоркет же Деметрий с отцом. Антигоном суровым,
Правили Фракией с нашей землей - Самофракой цветущей,
Островом вечнозеленым средь моря, обильного рыбой.
Боги вселили раздоры и зависть в сердца диадохов.
Царь Птолемей, меднобронный Сотер, повелитель Египта,
Множество черных собрал кораблей, оснастил парусами
И на катках повелел их спустить на священное море.
Тонких далеколетящих египетских копий собрал он,
Луков, мечей медноострых, и масла в амфорах, и мяса.

Выйдя в поход, Птолемей с шлемоблещущим войском
Вздумал владенья отнять у Деметрия Полиоркета,
Дерзко свершив нападенье нежданное с моря.
Близ Саламина встретив врагов, корабли Антигона
В битву вступили жестокую с войском царя Птолемея.
С треском сводя корабли и сцепляясь крюками для боя,
Бились мечами ахейцы и копья друг в друга бросали,
Кровное братство забыв под кровавой эгидой Арея.
Боги решили отдать предпочтенье врагу Птолемея,
Полиоркету Деметрию, сыну царя Антигона.
Бурно с Олимпа шагнула в сраженье крылатая Ника,
Крылья богиню несли над верхушками мачт корабельных.
Левой рукою копье поднимала крылатая Ника,
Правою, рог прилагая к устам, возвестила победу.
Полиоркета избравши корабль, на носу черноостром
Стала она, кораблям Птолемея копьем угрожая.
...........................................
В сердце своем веселяся, Деметрий отдал повеленье
В жертву богам, как пристойно, свершить на брегу гекатомбу.
После же войско всю ночь, до восхода багряный Эос,
Пищей героев - поджаренным мясом с вином угощалось,
С луком сухим, с чесноком благовонным вприкуску -
Так же, как вы угостите аэда за это сказанье.
В память победы Деметрий искусного вызвал Скопаса,
Дабы воздвиг на утесе, над гаванью Самофракийской
В память победы морской изваянье крылатыя Ники.
Есть меж Кикладами остров, поросший колючкой,
Парос, где множество мраморных скал и утесов.
Глыбу паросского мрамора выбрал Скопас богоравный
Тяжкоогромную, чистую, трещин лишенную черных.
Молот тяжелый и острый резец из седого железа
В мощные руки зажав, обрубил он излишества глыбы,
Сущность оставив богини Победы, стремительной Ники.
После, огладивши статую начисто скобелем острым,
Воском пчелиным до ясного блеска натер изваянье -
Изображенье богини Победы, крылатыя Ники,
На корабельном носу устремленный в бурном порыве.
................................................
Гражданам Фракии царь Антигон, победитель Сотера,
С сыном Деметрием мирным житьем насладиться не дали:
Видно, напрасно им Ника победу дала над врагами.
Славы возжаждав, Деметрий с отцом устремились к Афинам,
Новые войны начав, угрожая селеньям ахейским.
Вечные боги послали тогда предсказанье на остров:
Днем, средь сиянья лучей Гелиоса, в глазах у народа
Статуя Ники крылатой исчезла с утеса над морем -
Будто и не было здесь сотворенной Скопасом
Ники крылатой, шагнувшей вперед с корабельного носа.
....................................................
В битве при Ипсе погиб Антигон, пораженный железом,
Сын же, Деметрий, спасаяся бегством, ушел от погони...
5. РАССКАЗЫВАЕТ ЖУРНАЛИСТ Э.Д.МЕЛОУН
Мне с большим трудом удалось уговорить Челленджера поехать в Париж. Всю
дорогу он осыпал меня отвратительными ругательствами, как будто я виноват
в том, что, кроме ученых, в Лувр пригласили каких-то сыщиков. Но я-то знал
старика и помалкивал.
Должен признаться, что наш соотечественник, знаменитый сыщик Шерлок
Холмс, оказался чрезвычайно хладнокровным джентльменом. Он спокойно
выдержал испепеляющий взгляд Челленджера, которого для иного, менее
искушенного человека было бы вполне достаточно, чтобы провалиться на
месте. Доктор Ватсон, постоянный спутник Холмса, и мой приятель сэр Артур
Конан Доил также держали себя как подобает англичанам.

Впрочем, и старик вначале вел себя вполне прилично. Он с интересом
осмотрел постамент исчезнувшей Ники Самофракийской и загадочные рубчатые
следы вокруг. При виде этих следов я невольно вспомнил отпечатки ног
кошмарных чудищ возле Центрального озера, которое мы некогда открыли в
стране Мепл-Уайта, и сказал об этом Челленджеру.
- Чушь! - рявкнул он. - Не лезьте не в свое дело.
Он сунул кулак под седеющую бороду и задумался, глядя на ровную, будто
перекушенную двумя челюстями, поверхность пьедестала. Затем он взглянул на
нас, и сказал зычным голосом:
- В этом жалком сборище вряд ли найдется человек, знакомый с работой
молодого немецкого ученого об относительности времени, так что и говорить
не о чем.
- Профессор, - сказал префект полиции. - Позвольте познакомить вас с
письмом, полученным дирекцией Лувра. Неизвестный похититель согласен
вернуть статую за выкуп - сто тысяч золотых франков. Он пишет, что...
- Какое мне дело до ваших полицейских забот! - прервал его Челленджер.
- Надеюсь, не для того пригласили меня сюда, чтобы рыскать но парижским
трущобам в поисках воров.
- Разумеется, профессор, - сказал Холмс. - Но мы бы хотели узнать ваше
мнение...
- Что вы можете понять в моем мнении? - закричал Челленджер, сверля
Холмса яростным взглядом. - Позволительно будет сказать, мистер сыщик, что
хотя объем вашего черепа близок к человеческому, я сомневаюсь, что он
вмещает мозг. Вам следует знать свое место - рынок Петтикот-лейн, где вы
можете ловить похитителей рваного тряпья. Вы гнусная полицейская ищейка,
вот кто вы такой!
Годы не остудили бешеного характера старика. Он бушевал не меньше, чем
в те далекие дни, когда профессор Иллингворт из Эдинбурга публично заявил,
что Затерянный мир, открытый нами в дебрях Южной Америки, - сплошная
мистификация. Но ярость Челленджера разбивалась о холодную сдержанность
Холмса, как морской прибой о скалы моей родной Ирландии.
- Вы неправы, сэр, - вступил в разговор сэр Артур. - Мистер Холмс
никогда не служил в полиции.
- Я, кажется, беседую не с вами, - немедленно набросился Челленджер на
сэра Артура. - Но, если хотите, скажу и о вас. Бросить научную работу,
врачебную деятельность и бегать за сенсациями, писать грошовые романы,
вызывать духов - вряд ли это отличает ваш уровень, сэр, от уровня
игуанодона средних способностей!
Я уже жалел, что привез сюда старика.
- Однако это уже слишком, - сказал сэр Артур, побледнев. - Вы не смеете
разговаривать со мной подобным образом.
- Ах, не смею! - взревел профессор, выпячивая грудь колесом. - Так
знайте, что мне не раз приходилось проучивать разных нахалов, и не будь я
Джордж Эдуард Челленджер, если сейчас не поставлю вас на место!
С этими словами он двинулся на сэра Артура. Тот был очень, очень
бледен.
- Вы не сделаете этого, Челленджер! - воскликнул он.
Я попытался остановить старика, но он оттолкнул меня, как ребенка. В
следующий момент он кинулся на сэра Артура и обхватил его своими огромными
ручищами. Они покатились вниз по лестнице, тузя друг друга. Челленджер
продолжал при этом изрыгать проклятия, а сэр Артур только пыхтел, так как
его рот был забит профессорской бородой.
И тут Холмс вдруг испустил дикий вопль.
- Джентльмены, ради бога, остановитесь! Обернитесь, умоляю вас!
И мы увидели... Не знаю, как объяснить это чудо, но мы увидели Нику
Самофракийскую. Пропавшую Нику! Она будто с неба слетела прямехонько на
свой пьедестал. И - еще одно чудо! - у нее теперь были и голова и руки. В
одной руке она держала копье, а в другой - боевой рог, приставленный к
губам...
Боже милостивый! Я просто не верил своим глазам.
Челленджер и сэр Артур, запыхавшиеся, красные, стояли рядышком внизу,
на лестнице, и тоже изумленно смотрели на прекрасную статую.
Затем произошла еще одна поистине невероятная вещь. Рядом с Никой вдруг
появился странно одетый молодой человек без сюртука, без шляпы, а у его
ног - собака из породы немецких овчарок. Он улыбнулся и помахал нам рукой.
Челленджер так и рванулся к нему.
- Эй, вы, послушайте! - крикнул он. - Одно только слово: из какого вы
времени?
- Охотно, - с заметным иностранным акцентом сказал молодой человек. -
Сейчас я нахожусь в одном времени с вами... если только вы в самом деле
существуете. Это слишком сложно, а у меня нет времени объяснять. Счастливо
оставаться!
Видение исчезло, растаяло, растворилось в воздухе.
А теперь приспело время поставить точку, ибо все то, что я мог бы
рассказать, покажется сущим пустяком по сравнению с необъяснимым чудом,
свидетелями которого все мы были. Жалею только об одном: приходится
рассказывать обо всем этом устно - из-за железного запрета, наложенного на
прессу.

6. ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНОЕ СЛОВО АНДРЕЯ КАЛАЧЕВА
Утром мы с Виктором и Шадричем встретились, как договорились, возле
главного корпуса, чтобы вместе подняться к Семену Семенычу.
Я не выспался, был мрачно настроен и остро завидовал Джимке, который
после ночных приключений беззаботно отсыпался на своей подстилке.
- Семен Семеныч у себя? - спросили мы в приемной.
- Да, - ответила секретарша. - Пройдите, он вас ждет.
"С чего это он нас ждет? - подумал я. - Неужели Жан-Жак уже успел
побывать у него и..."
Мы вошли в кабинет. Семен Семеныч и Жан-Жак сидели в креслах друг
против друга. По-моему, они только что смеялись, во всяком случае, вид у
них был веселый. Ну ясно, уже успел, гад, втереть очки директору.
- Садитесь, товарищи, - пригласил Семен Семеныч. - Садитесь и
рассказывайте.
Я начал рассказывать, но что-то я здорово волновался, у меня першило в
горле, и тогда Виктор стал продолжать. Он хорошо говорил - спокойно, точно
и веско. Семен Семеныч по своему обыкновению тихонько покашливал, его
сухое лицо, перечеркнутое сплошной широкой линией черных бровей, было
невозмутимо, хотя мы говорили просто ужасные вещи.
- Вот какая история, - негромко проговорил он, когда Виктор умолк. - И
не стыдно вам, товарищи?
- Нам? - вскричали мы с Виктором в один голос.
- Да, вам. Как же вы так легко поверили черт знает во что?
- Что значит - легко поверили? - Я вскочил со стула. - Он же сам
признался, что запросил выкуп... И мы видели, в книге подчеркнут вес
золотых монет...
- Верно, - сказал Жан-Жак. - Я подчеркнул это, когда перед полетом
обсуждал с французами сумму выкупа. Она должна была быть такой, чтобы
вызвать сенсацию. Ведь основной интерес для нас представляли газетные
сообщения.
- Между прочим, Иван Яковлевич, - сказал директор, - вам придется
позвонить Михальцеву. Он ждет не дождется часа своего торжества.
- Торжества не будет. Вы сами видите, Семен Семеныч, что мое
предположение относительно "эффекта присутствия" в значительной мере...
- Безусловно. Но с другой стороны, прав и Михальцев. - Семен Семеныч
похлопал ладонью по стопке газет.
Они помолчали немного.
Никогда еще я не чувствовал себя так погано. Выходит, это был все-таки
эксперимент, а не... Я чуть было не взвыл, припомнив, с какими чудовищными
обвинениями обрушились мы на Жан-Жака.
- Разрешите поинтересоваться, - раздался спокойный и очень официальный
голос Виктора, - на каком основании эксперимент держали в секрете от нас?
Полагаю, что мы с Калачевым имеем некоторое отношение...
- Справедливо, - прервал его Семен Семеныч. - Признаться, Иван
Яковлевич, я не совсем понял, почему вы настаивали, чтобы Горшенин и
Калачев остались непосвященными.
- Что ж, придется ответить откровенно, - сказал Жан-Жак. - Эмоции для
нас, ученых, не должны играть решающей роли. Но - ничего не поделаешь -
все мы люди. Так сказать, homo sum. При всем моем уважении к нашим молодым
друзьям, к их, я сказал бы, незаурядным способностям, мне крайне не
нравилось их поведение. Дело не в том, что они склонялись к мнению
Михальцева об "эффекте присутствия" и не считались с моим, это их право.
Они слишком горячи, Семен Семеныч, да, горячи и грубоваты, и склонны к
скоропалительным решениям, особенно это относится к Калачеву. Возможно,
я... не совсем прав... но именно поэтому - с чисто воспитательной целью -
я решил не брать их в рейс.
Семен Семеныч покашлял и посмотрел на меня.
- Однако, - сказал он, - если вы решили наказать их подобным образом,
то, сдается мне, и они не остались в долгу.
- Да уж... - Ироническая улыбка появилась на холеном лице Жан-Жака. -
Будьте уверены, они с лихвой отплатили. Не утруждая себя в выборе слов.
- Но почему вы сами на себя наговорили? - вскричал я. - Пусть мы
ошиблись, но вы же ничего не отрицали...
- Опровергать всякие вздорные обвинения - это, знаете ли, мне ни к
чему. Да и, признаться, мне стало любопытно: что будет дальше? Я решил
немного разыграть вас. Конечно, я не ожидал, что вы настолько
взбеленитесь, что захотите высадить... ну и так далее.
- Это все из-за Леньки! - вырвалось у меня.
Жан-Жак поморщился:
- Что еще за уменьшительные клички?
- Из-за Лени Шадрича, - поправился я. - Он сказал, что "Джоконду"
украли именно в одиннадцатом году, с этого все и началось...
- Правильная догадка, - сказал Семен Семеныч. - Французы рекомендовали
эту дату, чтобы гарантировать газетную сенсацию.

Жан-Жак посмотрел на Леню, который внимательно приглядывался к книгам
на директорском столе, и сказал:
- Товарищ Шадрич хотя и был вовлечен в возмутительную слежку за мной,
оказался наиболее благоразумным из них. Он вел себя спокойно и не
поддержал сумасбродных заявлений. Он внес весьма ценное предложение -
посетить Самофракию и устранить из времени разрушение статуи. Наконец,
когда мы выгружали статую, он вышел по моей просьбе из Лувра за газетами.
Без этого эксперимент не дал бы полного результата по вине Калачева и
Горшенина, которые не выпустили меня из машины. Весьма прискорбно, но
должен признать, Семен Семеныч, что сотрудники палеосектора более
дисциплинированны, чем мои, хотя я трачу массу реального времени на их
воспитание.
Во как! "Массу реального времени..."
Но делать нечего, надо было просить извинения.
- Прошу извинить меня, Иван Яковлевич, - сказал Виктор. - Но
одновременно требую большего доверия.
Я присоединился к нему.
- Ладно, забудем, - великодушно сказал Жан-Жак. - Однако не лишне будет
напомнить о правилах поведения. Начну с того, что собаки научных
сотрудников не должны проникать в экспериментальную...
- Иван Яковлевич, - прервал его директор, - я думаю, вы проведете эту
беседу с товарищами попозже. А теперь прошу учесть следующее. Эксперимент
до окончательных выводов должен остаться в тайне. К вашему сведению,
молодые люди: всю эту неделю Лувр был закрыт и, кроме сотрудников Дюбуа и
Жаклена, никто во Франции не знает, что Ника неделю отсутствовала и что
сегодня она появилась с головой и руками. К этому чуду надо еще
подготовить общественное мнение. А пока они будут поддерживать версию,
будто Нику реставрировали.
- Мы учтем, - сказал Виктор. - Но покажите нам газеты.
Семен Семеныч опять похлопал рукой по стопке французских газет.
- Показывать, собственно, нечего. В газетах ни единого слова о пропаже
Ники. Они ничем не отличаются от тех газет за те же числа, что хранятся в
архиве.
- Ну, так я и думал, - сказал Виктор. - Активного воздействия на
прошлое быть не может.
- Не стоит так категорично, Виктор, - заметил Жан-Жак. - Мы все-таки
вошли в прямое соприкосновение с материальными объектами.
- Да, конечно. Но "эффект присутствия" длится только в течение самого
присутствия. Он не оставляет следа, не распространяется на будущее.
- Вы хотите сказать, что мы пронеслись в прошлом как призраки?
- Не совсем так. - Глаза у Виктора стали какие-то отрешенные. - Не
совсем так...
- Позвольте, - наскакивал на него Жан-Жак. - Мы видели своими глазами,
как Ника встала на свой пьедестал в одиннадцатом году - с головой и
руками.
- Голова и руки появились у нее несколько часов назад.
Жан-Жак был озадачен да и я тоже. Семен Семеныч, покашливая, с
интересом смотрел на Виктора. А Леня уже успел углубиться в книгу
"Парижский Лувр", взятую с директорского стола, по-моему, он ничего не
слышал.
- Не станете же вы утверждать, Виктор, что мы привезли Нику в наш год,
а не в одиннадцатый, - сказал Жан-Жак.
- А я и не утверждаю. Я имею в виду расслоение времени... Словом, у
меня нет уверенности, что мы побывали в том самом одиннадцатом году,
который был на самом деле.
- Вы допускаете два параллельных течения времени? Однако! - Жан-Жак
покрутил головой.
- Не знаю, - сказал Виктор. - Дело в том, что путешествие в прошлое
противоречит принципу причинности...
- Так что же получается! - закричал я. - Выходит, нашего путешествия но
было?
- Об этом-то я и думаю, - сказал Виктор.
Евгений Войскунский, Исай Лукодьянов.
Формула невозможного

---

Журнал "Знание - сила", 1963, N 1.

---

ЗЛОПОЛУЧНАЯ ПРОГУЛКА
В нежно-зеленом небе пылало чужое красноватое солнце, недвижно стоял
лес, на горизонте громоздились зубчатые рыжие холмы. Велик был соблазн
заняться исследованием этой планеты. Здесь хорошо дышалось. Здесь легко
ходилось: планета была поменьше Земли. Но "Юрий Гагарин" требовал
серьезного ремонта, а экипаж его состоял всего из шести человек, и Прошин,
командир, не счел возможным высылать разведку.

На исходе вторых суток (сутки здесь составляли семнадцать с четвертью
земных часов) из фиолетовых зарослей высунулась отвратительная жующая
морда на длинной чешуйчатой шее.
- Привет, - негромко сказал кибернетист Новиков, первым заметивший
гостя. - Посмотрите, ребята, на этого красавца.
Биофизик Резницкий кинулся за фотоаппаратом, но "красавец", видимо, не
искал популярности. Продолжая жевать, он попятился и исчез в зарослях.
Послышался треск ломаемых деревьев, потом все стихло.
- Командир, - взмолился Новиков, - не будьте жестокосердны, разрешите
прогуляться по планете.
- У нас другая задача, - сказал Прошин. - Нам нужно спешить.
Резницкий кивнул, подтверждая слова командира. Затем он произнес ломким
голосом, похожим на голос обиженного ребенка:
- Трехчасовую вылазку, полагаю, можно бы сделать.
Прошин вопросительно взглянул на бортинженера, тот коротко махнул
рукой; пусть, мол, идут, управимся.
- Хорошо, - сказал Прошин. - Отправляйтесь, Сергей Сергеевич, и вы,
Алексей. Ровно через три часа прошу быть на месте. До наступления темноты.
Так вот и получилось, что Резницкий и Новиков отправились в свой
злополучный поход.
Вездеход, покачиваясь на неровностях почвы, описал большую дугу вдоль
лесной опушки и вышел к рыжим холмам, затем углубился в лес. Дважды
Новиков останавливал машину, и Резницкий брал пробы грунта и образцы
растительности. Лес поредел, расступился, открылась поляна.
Разведчики откинули люк и собрались было вылезти наружу, как вдруг
услышали тяжелый топот и треск. На поляну, ломая заросли, выбегало зверье,
словно сошедшее со страниц учебника палеонтологии. В смотровых стеклах
замелькали чешуйчатые бока, пилообразные хребты и длинные шеи со страшными
мордами. Целое стадо ящеров, волоча тяжелые хвосты, торопливо прошло мимо
вездехода, - и тут появились теннисные ракетки.
Их было несколько штук. Они были ростом метра в три, но формой
напоминали именно теннисные ракетки. Подняв над черными массивными
рукоятями решетчатые лопасти, они летели, почти задевая траву.
Новиков коротко свистнул, переглянулся с Резницким. Затем он захлопнул
люк и включил двигатель. ИПДП инструкция по поведению на других планетах
предписывала в случае встречи с неизвестными беспилотными устройствами
немедленно выйти из зоны возможного столкновения и удалиться на
расстояние, соответствующее скорости и направлению упомянутых беспилотных
устройств.
Вездеход помчался назад, но на втором десятке метров резко остановился.
Разведчиков тряхнуло, заскрипели предохранительные ремни, благодаря
которым они избежали удара о пульт управления. Двигатель продолжал
работать, гусеницы рвали почву, но вездеход стоял, словно упершись в
невидимую стену. В смотровых стеклах мелькнули две-три ракетки.
- Вот я вас! - зло сказал Новиков и повернул машину влево.
Но и влево путь был закрыт. И вправо тоже. Лишь в одном направлении
вездеход мог двигаться свободно в ту сторону, куда шли ящеры.
Новиков остановил машину. И тотчас страшная сила прижала разведчиков к
сиденьям. Тело налилось такой тяжестью, будто кровь превратилась в ртуть.
Космонавтам не впервой было испытывать подобные перегрузки, но меньше
всего они ожидали столкнуться с ними здесь.
- Двенадцать "же", - прохрипел Новиков.
Он потянулся к рычагу и, мыча от пронзительной боли в костях, включил
сцепление. Вездеход двинулся, ощущение тяжести исчезло. Но оно возникало
каждый раз, как разведчики пробовали изменить курс. Тяжесть гнала машину
вперед и вперед, в одном направлении, вслед за зверями.
- Влипли, - сказал Новиков. - Гравитационная ловушка.
ИПДП позволяет применять оружие только в случае прямого нападения.
Прямого нападения нет. Будем выжидать.
Всю ночь вездеход шел, освещая фарами чешуйчатые туловища зверей. Долго
тянулось слева, отсвечивая розовым, не то озеро, не то стеклянная равнина,
потом местность стала холмистой. Ящеры, видно, устали, они плелись
еле-еле, и вездеход шел на малой скорости в середине стада, и свернуть
по-прежнему мешала невидимая стена.
Утро наступило сразу, без рассветных сумерек. Впереди в рыжем склоне
холма зияло полукруглое отверстие, и в это отверстие начали втягиваться
звери.
Новиков взглянул воспаленными глазами на Резницкого.
- Хватит. Надо вылезать из машины. Я в этот чертов туннель не поеду.
- Да, пожалуй, - отозвался Резницкий.
Он перекинул через плечо ремешок кинокамеры и взял футляр с бортовым
журналом. Новиков взвалил на спину портативную рацию и выключил двигатель.
Затем, преодолевая навалившуюся тяжесть, затянул тормоза и вылез из
машины. За ним выполз Резницкий. Перегрузка сразу исчезла. Разведчики
смотрели, как несколько роботов повисло вокруг вездехода.

Новиков криво усмехнулся:
- Стараются сдвинуть - да не выходит... Дайте-ка кинокамеру.
Прилетела целая стая роботов. Они окружили машину, выпустили
крючковатые манипуляторы. Зарываясь заторможенными гусеницами в землю,
подымая клубы пыли, вездеход сдвинулся с места и медленно скрылся в черной
дыре туннеля, уже поглотившей зверей.
На разведчиков роботы не обратили ни малейшего внимания.
СЕРЫЕ СУЩЕСТВА
Новиков поставил рацию на мягкую фиолетовую траву и связался с "Юрием
Гагариным". Слышимость была скверная. Новиков охрип, пока прокричал
Прошину о случившемся, каждую фразу приходилось повторять. Прошин
запеленговал место, где находились разведчики, и обещал через час вылететь
за ними на вертолете.
Новиков повеселел.
- Сергей Сергеевич, - сказал он, - я проголодался. Нет ли у вас в
кармане баклажанной икры?
Они подкрепились шоколадной пастой и решили немного прогуляться, не
отходя, впрочем, далеко от того места, которое запеленговал Прошин.
Вдруг они разом остановились. Знакомое ощущение тяжести навалилось,
пригнуло их к земле. С трудом передвигая ноги, они сделали еще несколько
шагов перегрузка стала нестерпимой. Разведчики отступили. Они пошли вдоль
невидимой преграды, нащупывая ее вытянутыми руками.
- Гравитационная стена, - сказал Новиков. - Кто-то определенно хочет
познакомиться с нами... Интересно, высока ли она?
Он подобрал камень и швырнул его вверх, в сторону преграды. Сначала
камень летел по привычной для глаза баллистической кривой, потом отскочил,
будто встретившись с твердым препятствием. Разведчики принялись метать
камни. Вскоре они поняли, что гравитационная стена была не вертикальной, а
искривлялась внутрь.
- Привет, - сказал Новиков, шумно отдуваясь. - Мы под сплошным
колпаком.
- Вызывайте Прошина, - сказал Резницкий. - Лететь сюда нельзя. Вертолет
не пройдет сквозь купол.
Прошин встревожился, выслушав сообщение разведчиков.
- Ищите проход! - закричал он. - Не теряйте времени, идите вдоль этой
дурацкой стены и ищите проход. Слышите, Алексей? Будьте осторожны! Будьте
осторожны! Связывайтесь со мной каждый час! Вы слышите?
И разведчики пошли вдоль невидимой стены. Новиков остановился, схватил
Резницкого за руку.
- Ущипните меня, Сергей Сергеич... Я брежу...
Резницкий посмотрел в направлении взгляда Новикова. Справа, в глубине
рощи, что-то мелькало. Было похоже, что крутится огромное вертикальное
колесо, вроде тех, что издавна ставят на Земле в местах массовых гуляний.
Разведчики переглянулись и быстро направились в глубь рощи.
- Там люди сидят, - сдавленным шепотом сказал Новиков. - Как у нас в
парках... Бред какой-то...
Они вышли на большую поляну и остановились, пораженные. Крутилось
аттракционное колесо с подвесными креслами, в креслах сидели бледно-серые
существа, похожие на людей... И в то же время непохожие. Вокруг колеса
бродили и лежали на траве такие же существа - видно, ждали своей очереди.
Они не носили одежды. У них были непропорционально маленькие головы,
длинная шея переходила в туловище, лишенное плеч, расширяющееся книзу,
руки-коротышки едва доходили до живота, а ноги были толстые, массивные,
как тумбы. Чем-то эти существа напоминали кенгуру.
Они молчали. Ни выкрика, ни смеха, ни обрывка разговора. В полной
тишине существа крутились на колесе, то взмывая на пятидесятиметровую
высоту, то проносясь над густой травой, а другие молча ждали своей
очереди.
Так вот они, разумные существа чужого мира!
Воодушевление победило естественную осторожность. Разведчики кинулись к
хозяевам планеты.
- Дорогие товарищи! - закричал Новиков, сияя от счастья. - Дорогие
друзья! Вы не понимаете нашего языка, но это ничего! Мы обязательно поймем
друг друга...
Братья по разуму вели себя странно. Они не обратили на разведчиков
никакого внимания. Кое-кто из них, правда, оглянулся на голос, но тут же,
скользнув взглядом, отвернулся. Улыбки погасли на лицах разведчиков.
Новиков встал на пути одного существа, которое брело вокруг колеса, и
знаками показал, что хотел бы с ним поговорить. Существо равнодушно
взглянуло ускользающими узкими глазами и медленно свернуло в сторону.
Оторопь взяла Новикова: таким холодным взглядом могла бы посмотреть
лягушка.
- Не забывайте ИПДП, - проворчал Резницкий, - держитесь от них
подальше.

И тут же присел возле существа, лежащего в траве, и принялся
внимательно его разглядывать.
- Алеша, - позвал он негромко. - Очень интересно: у них на черепе
третий глаз.
- Что-то они мне не особенно нравятся, эти здешние, - сказал Новиков. -
Непохоже, что они управляют роботами. Может, наоборот?
- Ну, бросьте.
Между тем колесо крутилось все быстрее. Кресла с серыми существами
взмывали к небу и падали вниз, и снова взмывали.
- А кожа у него мелкочешуйчатая, - сообщил Резницкий. - Пальцы на руках
очень слабо развиты... Интересно было бы взглянуть на зубы...
- Только не кладите ему палец в рот, - рассеянно сказал Новиков, глядя
на колесо. - Ничего себе раскрутили. Тихие, а любят острые ощущения... Ох!
- вырвалось у него.
Серое тело вылетело из подвесного кресла. Подброшенное центробежной
силой, оно взвилось в зеленое небо, перекувырнулось и с глухим стуком
упало на землю.
- Остановите колесо! - заорал Новиков и бросился к упавшему телу.
Резницкий побежал за ним. Помощи никакой не требовалось: серое существо
разбилось насмерть. Обитатели рощи не спеша сходились к месту
происшествия, молча смотрели на труп сородича, молча брели дальше на своих
тумбообразных ногах.
Вдруг, откуда ни возьмись, появилась теннисная ракетка. Она выпустила
манипуляторы, подхватила труп и умчалась куда-то, скользя над травой и
ловко огибая деревья.
А колесо все крутилось, правда, уже медленнее.
- Ф-фу! - выдохнул Новиков, обращая к Резницкому расстроенное лицо. -
Духотища какая... он отер пот со лба и шеи. - Что скажете, Сергей Сергеич?
- Пойдемте-ка, Алеша, к стене. Надо искать проход.
- Пойдемте...
Их внимание привлекли небольшие усеченные пирамидки, стоявшие тут и там
на поляне. Они были из черного стекла, и на каждой был желтый круг, а
внутри круга черный квадратик.
Подавленные, молчаливые, разведчики вернулись к невидимой стене и пошли
вдоль нее. Среди деревьев то и дело мелькали серые тела обитателей рощи,
но разведчикам уже расхотелось устанавливать с ними контакт.
- Сдается мне, - сказал Новиков, - что мы попали на планету непуганых
идиотов.
РЕЗНИЦКИЙ НАРУШАЕТ ИПДП
Прохода не было. Разведчики убедились в этом, когда к концу дня
вернулись к тому месту возле рыжих холмов, где в загадочном тоннеле исчез
вездеход. Гравитационный колпак накрывал добрую сотню квадратных
километров.
Неужели эта мощная силовая защита существует лишь для того, чтобы
оградить этих "кенгуру" от зверья и других неприятностей? - сказал
Новиков. - Чтобы они тут ходили голышом и катались на колесе? Они ведь
ничем не заняты, Сергей Сергеич. Бродят по роще, валяются в траве, жрут из
автоматических кормушек... Чем не райская жизнь?
...Разведчики сильно проголодались. Вездеход, в котором был
пятисуточный запас провианта, исчез, тюбик шоколадной пасты, обнаруженный
Резницким в кармане комбинезона, давно опустел. Два часа назад они видели,
как серые существа потянулись к черным пирамидкам, стали извлекать из них
какие-то желтые диски и меланхолично жевать эти диски, рассевшись на траве
вокруг кормушек.
- Давайте попробуем, что за еда, - предложил Новиков, глотая горячую
слюну.
- Нельзя, - сказал Резницкий.
- Знаю, что нельзя. - Новиков тяжко вздохнул. - Полжизни отдал бы за
цистерну газированной воды.
Положение было просто отчаянное. Прошин, с которым они несколько раз
связывались, очень тревожился.
- В самом крайнем случае, - сказал он, узнав, что прохода в стене не
обнаружено, - в крайнем случае мы взорвем стену фотонной бомбой.
- Вряд ли это поможет, - с сомнением ответил Новиков. - Павел Иванович,
мы тут обнаружили какой-то автоматический центр управления. Мы попробуем
разгадать его устройство и...
- Хорошо, - крикнул Прошин. - Только поскорее. И будьте осторожны!
Разведчики возвратились к месту, где они около часа тому назад,
завершая обход зоны, приметили решетчатый купол, окруженный кольцевым
рвом. Кроме купола на острове возвышалась большая башня, стояли башенки
поменьше, мачты, похожие на весла, воткнутые в землю, лопастью вверх, еще
какие-то сооружения - все из того же черного стекла.
Ров был широк, метров в двадцать, и заполнен водой. Разведчики постояли
на берегу, вглядываясь в сооружения по ту сторону рва.

- Явно центр управления, - сказал Новиков. - А ров, должно быть, для
того, чтобы эти слабоумные не могли прийти и что-нибудь испортить. Они,
конечно, боятся воды.
Резницкий хмыкнул.
- А мы воды не боимся, но...
- ИПДП не предусматривает запрещения форсирования водных преград, -
быстро сказал Новиков.
- Ладно. - Ввиду чрезвычайных обстоятельств Реэницкий сделался
покладистым. Кроме того, он был очень, очень голоден.
Разведчики разделись и повесили комбинезоны на ветки дерева, чтобы
низкорослые обитатели зоны не смогли до них дотянуться. Потом переплыли
ров и с некоторой опаской ступили на внутренний берег.
- Так. - Новиков ладонями согнал воду с тела. - Мы здесь, и мы живы.
Центр управления нас не уничтожил. Нам не угрожает опасность. Мы переплыли
ров, и мы живы...
- Помолчите, Алеша, - тихо сказал Резницкий. - А то я подумаю, что вы
трусите.
- Я? Трушу? - Новиков храбро зашагал к куполу. - Тоже мне, психолог, -
проворчал он себе под нос.
Они осторожно пролезли под широкими клетками решетки. Здесь, под
куполом, стояло несколько установок, похожих на химические аппараты. Они
соединялись причудливо изогнутыми магистралями. В прозрачных голубоватых
трубах пульсировала пузырчатая жидкость. На черных корпусах аппаратов были
нанесены разноцветными красками сложные комбинации спиралей, прямых и
кривых линий.
- Ишь, разрисовали, - сказал Новиков, разглядывая установку. -
Напоминает наши печатные схемы...
Он представил себе неведомого конструктора, который с набором кистей и
проводящих красок вдохновенно переносил на корпуса аппаратов то, что
рождалось в его напряженном мозгу. Неужели он тоже был из породы этих
слабоумных серых существ?..
В полной тишине рисованные схемы непрерывно меняли свои цвета. Центр
работал.
- Ну что ж, - бодрым голосом сказал Новиков. - В конце концов, это
кибернетическое устройство. Очень совершенная и хорошо защищенная
счетно-решающая машина. А раз так, то мы с вами, Сергей Сергеич...
- Алеша, - прервал его Резницкий, - наклонитесь ко мне. - И он
прошептал Новикову в ухо: - Не надо здесь разговаривать. Оно может слушать
и анализировать наши разговоры. Оно наверняка наблюдает.
- Гм... Верно.
- И не трогайте ничего руками. Мало ли что, сработает какое-то защитное
устройство...
Разведчики тщательно осмотрели установки под куполом. Затем, обойдя
трубы, поднимавшиеся из скважин, пролезли под решеткой в большую башню.
Здесь помещалось странное устройство, больше всего напоминающее какую-то
игру-головоломку. Палочки и одетые на них кружки, все время переходящие с
одной палочки на другую. У Новикова загорелись глаза.
- Товарищи родители, - сказал он. - В наш универмаг поступила очень
интересная игрушка.
С этими словами он вытащил из пластмассового футляра, висевшего у него
на ремешке, бортовой журнал и карандаш и принялся зарисовывать схему
"игрушки".
- Дети будут визжать от восторга, - приговаривал он. - Ничто так не
развивает здоровую любознательность ребенка, как настольные игры... а
также игры на свежем воздухе... Вот так... - карандаш быстро бегал по
бумаге.
Начало темнеть. Зеленое небо померкло и вдруг вспыхнул неяркий приятный
свет. Казалось, светился сам воздух. Разведчики изумленно огляделись.
Тишина. Бегущие, меняющиеся краски на панелях. И на том берегу мягко
освещенная роща, по которой бродят тихие бесполезные существа...
Новиков долго и старательно рисовал. Затем разведчики вышли из башни и
осмотрели маленькие, совершено одинаковые башенки-шкафчики, стоявшие
вокруг. Их было двенадцать.
- Пошли обратно, - сказал Резницкий.
Они переплыли ров. Вода была теплой, и воздух был теплым, - видно,
работала установка искусственного климата. От голода кружилась голова.
Разведчики побрели на поляну с кормушками и без сил опустились на траву.
Был как раз час очередной кормежки. Вдруг Реэницкий поднялся и
решительно пошел к ближайшей кормушке. Он чуть помедлил, потом тронул
пальцем черный квадратик в центре желтого круга. Подоспевший Новиков
увидел, как круг подался назад, и из отверстия вывалился на ладонь
Резницкого желтый диск.
- Сергей Сергеич... - пробормотал Новиков, но было уже поздно; биофизик
впился в диск зубами.

"ИНСПЕКТОР УКУСИЛ МУХУ..."
Резницкого разбудил шум шагов. Кто-то ходил вокруг да около, шуршала
трава. Сергей Сергеевич поднял голову и увидел серое существо. Оно то
одной ногой, то другой медленно подталкивало футляр с кинокамерой.
Резницкий тронул за плечо Новикова, спавшего рядом. Тот сразу сел,
русые волосы его были спутаны, к небритой щеке прилепились травинки.
- Что случилось?
Биофизик указал на серое существо.
- Ха! - воскликнул Новиков и направился было к существу, чтобы отнять
кинокамеру, но Резницкий схватил его за руку.
- Подождите, Алеша, давайте понаблюдаем.
- Но этот футболист раздавит камеру! Посмотрите на его ножищу!
- Лучше взгляните на его зад. Видите? Хвостик. - Резницкий нацелился
фотоаппаратом и несколько раз щелкнул затвором. - Очень интересно, -
продолжал он. - Проявление любопытства к незнакомому предмету... Это
какой-то проблеск, Алеша... Стойте! - воскликнул он.
Новиков кинулся к существу и выхватил кинокамеру из-под его занесенной
ноги.
- Игрушку нашел? - грубо спросил он. - Давай-ка проваливай! Катайся на
колесе, а сюда не лезь.
Существо безропотно пошло прочь. Резницкий поспешил за ним, встал у
него на дороге и протянул карандаш. Существо скользнуло передними глазами
по ладони Резницкого, а теменным глазом по его лицу. Затем оно медленно
протянуло четырехпалую руку и взяло неуклюжими пальцами-обрубками
карандаш. На миг Резницкий испытал неприятное прикосновение холодного и
шершавого. Он вынул из кармана другой карандаш и блокнот и показал, как
надо писать. Но существо уже не смотрело на Резницкого. Зажав карандаш в
кулачке, оно повернулось и побрело в сторону. Резницкому показалось, будто
оно издало легкое, чуть слышное повизгиванье.
- Пора придумать им имена, - сказал он. - Пусть будет хоть Севастьяном.
Новиков вызвал командира.
- Их пища годится для еды? - переспросил Прошин, выслушав доклад. Голос
командира звучал недоверчиво. - Вы уверены, Алексей?
- Вполне, Павел Иванович. Вкусно даже. Утоляет не только голод, но и
жажду.
- Все-таки вы очень неосторожны. Удивляюсь, как Сергей Сергеич не
удержал вас от такого риска. Передайте, пожалуйста, ему трубку.
Новиков, хитро прищурясь, протянул трубку Резницкому.
- Да, Павел Иванович. Видите ли... - Резницкий смущенно кашлянул. -
Конечно, я помню ИПДП. Но... Он, конечно, горяч, но, Павел Иванович, я,
как биолог, решил первым попробовать... Да, я... Это синтетическая пища,
она вполне пригодна, подтверждаю...
- Умыться бы, - сказал Новиков после окончания радиосеанса.
- Умоемся, когда будем переплывать ров.
- Гениальная мысль, Сергей Сергеич!
Между тем настал час утренней пищи. Медлительные серые фигуры
потянулись к кормушкам.
- Они знают время кормежки, - сказал Новиков. - Чем нас угостит сегодня
Центр?
Желтые диски оказались совсем другого вкуса, чем вчера. В них была
приятная освежающая кислинка, а вчерашние напоминали скорее сладковатую
сдобу. Диски легко таяли во рту.
- Ну, Сергей Сергеич, - пойдемте работать.
- Моя работа здесь, Алеша... Хотя, лучше я пойду с вами. В кибернетике
я не очень силен, но за вами надо присматривать.
Новиков ухмыльнулся:
- Вчера вечером я убедился, что присматривать надо не столько за мной,
сколько...
Резницкий поджал губы и промолчал.
Они пошли к Центру, выверяя по дороге план действий. Прежде всего
следовало изучить блок программирования, схему которого Новиков уже
зарисовал. Принципиально в блоке, как утверждал Новиков, не было ничего
резко отличного от земных счетно-решающих устройств. Но некоторые
различия, разумеется, имелись, их-то и требовалось разгадать. Затем надо
было найти участок электронного мозга, управляющий силовой защитой зоны, -
службу безопасности, так сказать, - и заставить его принять команду о
снятии силовой защиты. Или, по крайней мере, заставить открыть проход в
гравитационной стене. Ведь был же сделан проход для загона животных -
значит, в программе Центра имелась такая задача.
- Хотел бы я знать, - сказал Новиков, - кто создал этот автоматический
рай...
- Могу сказать одно: создатели были живыми и мыслящими.
- А если так, - подхватил Новиков, - то и они подходят под древнюю
земную поговорку - человеку свойственно ошибаться. Иными словами на всякую
старуху бывает проруха. Верно, Сергей Сергеич? При всей своей мудрости они
уже допустили один просчет: не учли, что мы с вами умеем плавать, и ров
для нас не преграда...

Резницкий предостерегающе приложил палец к губам.
Они переплыли ров.
Как и вчера, на черных панелях аппаратов менялись цвета рисованных
схем. В башне блок программирования вел нескончаемую игру с палочками и
кружками. Разведчики несколько часов подряд наблюдали за работой
электронного мозга. Новиков исписывал тетрадь рядами математических
значков.
В черном куполе, возвышавшемся над блоком программирования, светился
зеленоватый кружок. Куда бы ни переходили разведчики, зеленый глаз все
время был устремлен на них. Умная машина явно вела наблюдения, от этого
было как-то не по себе.
- Петух схватил мокрую тряпку и повесил ее на балконе, - говорил
Новиков.
- Слон бэ-семь, шах! - отвечал Резницкий.
Они нарочно несли чепуху, чтобы сбить машину с толку.
- Инспектор укусил муху за левую ногу...
Обмениваясь подобными замечаниями, они внимательно изучали систему
перестановок и систему включений, а зеленый глаз испытующе смотрел на них,
и они вдруг ощутили непреодолимое желание поскорее уйти из башни.
Разведчики постояли возле скважин, над одной из них курился желтоватый
дымок. Осмотрели высокие мачты, похожие на весла, - это были, несомненно,
локаторы-приемники информации. Потом зарисовали схемы аппаратов под
решетчатым куполом. Усталые, они покинули Центр и возвратились на лужайку
с кормушками.
Вдали они ясно видели гнулись деревья под порывами ветра, клубились
тучи, быстро растекаясь по зеленому небу. А в роще по-прежнему было тихо,
не колыхался ни один лист на деревьях, и серые существа бродили тут и там,
валялись на траве, и, когда настал час ужина, потянулись к кормушкам.
Разведчики тоже подкрепились, а потом принялись за вычисления.
- Ничего себе, схемочка, - проговорил Новиков. - Аж затылок трещит...
- Вот что, Алеша. Мы вручную не справимся. Вызывайте корабль и сообщите
наши данные, пусть их дадут вычислительной станции.
- И то верно. - Новиков озабоченно осмотрел передатчик. - Питание на
исходе, Сергей Сергеич.
- Надо экономить.
"А то я не знаю", - неодобрительно подумал Новиков и вызвал корабль.
- Как там у вас? - услышал он далекий голос Прошина. - У нас сильнейшая
буря. Тепловая буря! Пришлось прекратить работы.
- У нас все тихо, - ответил Новиков. - Живем под колпаком... Под
колпаком, говорю! Павел Иванович, примите данные для вычислительной
станции, нам тут самим не справиться, очень сложная комбинаторика. - И он
продиктовал командиру данные и договорился об утреннем сеансе связи.
В роще зажглось вечернее освещение. Новиков лег на траву, закинув руки
за голову, и задремал. А Резницкий подсел к трехглазому существу,
валявшемуся поблизости, и осторожно коснулся пальцами его запястья,
отыскивая пульс. "Подопытный" даже не взглянул на Резницкого видно, лень
было шевельнуть веками. Он медленно перевалился на другой бок, и тогда
неугомонный Реэницкий занялся его хвостом.
Тут над рощей пронесся долгий печальный звук, он забирался все выше,
выше и сделался нестерпимым для слуха. У Резницкого заныли зубы. Новиков
сел и, скривившись, зажал уши ладонями. По всей роще подымались серые
существа, а те, что бродили, останавливались, задирая морды кверху.
Высокий звук оборвался, возникла странная музыка: медленное трезвучие
повторялось в разных тонах. Серые существа принялись раскачиваться из
стороны в сторону. Нельзя сказать, чтобы они поспевали за ритмом, но,
видимо, им нравилось раскачиваться.
- Идиоты танцуют! - Новиков изумленно смотрел вокруг. - Их развлекают.
- Посмотрите на Севастьяна, - сказал Резницкий.
- Где он? Как вы его отличаете?
- Вон тот, с карандашом в руке.
- А! - Новиков засмеялся. - Танцует с научным видом. Ну, умора!
Он застрекотал кинокамерой.
Танцы продолжались около получаса, затем последовало длинное воющее
"вл-вл-вл-вл-вл-вл", и вдруг голос Резницкого отчетливо произнес:
- Инспектор укусил муху за левую ногу.
Разведчики ошалело переглянулись. А над рощей неслось:
- Слон бэ-семь, шах!
- Петух схватил мокрую тряпку...
Машина в строгом порядке - от конца к началу - повторила все, что
разведчики говорили во время двух посещений Центра. Все, включая шепот
Резницкого: "Не надо здесь разговаривать, оно может слушать..." Все,
вплоть до первой фразы Новикова: "Ишь, разрисовали..." Затем машина в
быстром темпе прогнала запись в обратном порядке и занялась вариантами.
- Петух укусил... слон на балконе... Визжать от восторга будут
инспектор...

Центр громоздил фразы, усложнял их, отбирал слова с одинаковыми
окончаниями: "визжать слушать анализировать..."
- Ловко работает, собака, - прошептал Новиков, ему было и интересно, и
страшновато. - Изучает язык...
- Ногу - муху - тряпку, - деловито группировала машина.
- Хорошо еще, что мы не выболтали там своих намерений, - тихо сказал
Резницкий. Лицо у него было бледное, в крупных каплях пота.
Кррак! Все стихло. И после короткой паузы - смена пластинки. Теперь
роща наполнилась неприятными звуками будто пустые консервные банки
перекатывали на деревянном полу.
- Посмотрите на Севастьяна, - шепнул Резницкий.
Серые существа после окончания танцев почти все улеглись спать, лишь
несколько фигур бродили среди деревьев. А Севастьян стоял возле
разведчиков в напряженной позе, вытянув длинную шею, будто прислушивался к
перезвону банок, и безгубый рот его слегка шевелился. Реэницкий не сводил
с него глаз.
Но вот неприятные звуки смолки. "Вл-вл-вл", - провыла машина - и
воцарилась глубокая тишина.
- Концерт окончен, - проговорил Новиков и утомленно опустился на траву.
- Такие-то дела, брат Севастьян.
ЦЕНТР НЕ ПРИНИМАЕТ ЗАДАЧУ
В семь утра по местному времени разведчики связались с кораблем и
получили свои данные, обработанные вычислительной станцией.
- Вы уверены, что сможете спрограммировать задачу о снятии защитного
поля? - спросил Прошин.
- Уверен, Павел Иванович, - без колебаний ответил Новиков, но голос у
него был тусклый. - Если, конечно, Центр не будет активно
противодействовать...
- Поторопитесь.
- У нас на исходе питание передатчика. Придется ограничиться двумя
сеансами утренним и вечерним. В девять вечера мы сообщим следующие данные.
- Хорошо. - Прошин говорил очень спокойно. - Но вы поторопитесь.
Позавтракав, Новиков отправился в Центр продолжать работу. Резницкий
напутствовал его подробными предостережениями и остался в роще: он тоже
торопился закончить свои исследования.
Когда Новиков около трех часов дня возвратился в рощу - "к обеденному
прянику", как они говорили, - он застал Резницкого в сильном возбуждении.
- Они катались на колесе... Да, они катались, и колесо очень сильно
раскрутилось. Двое вылетели из кресел, понимаете, двое, один за другим, и
расшиблись насмерть...
- Да вы успокойтесь, Сергей Сергеич, это у них...
- Понимаете, что-то щелкнуло - раз, раз! - и двое вылетели. Потом,
когда колесо остановилось, я посмотрел - в двух креслах были раскрыты
шарниры. Там есть устройство для раскрывания шарниров на ходу. С довольно
сложным приводом. Но ведь они не могли сами включить его, вы понимаете?..
- Сергей Сергеич...
- И эта рабская покорность судьбе ужасно, Алеша! Какое страшное
вырождение! Поразительно: совершенная техника, выверенное на века
управление - как могут при всем при том происходить несчастные случаи?..
- Да послушайте, прикрикнул Новиков. - Чего вы разволновались? Я
разобрался в пищевом блоке и в устройстве, которое ведает развлечениями. И
вот что я вам скажу: несчастные случаи запрограммированы.
- То есть как? - Резницкий уставился на кибернетиста. - Вы хотите
сказать...
- Они запрограммированы так же строго, как выдача пищи. Для того чтобы
точно регулировать количество населения. Учет ведется по счетчикам
кормушек, и если появляются лишние рты...
- Но, Алеша, если так, то мы...
- Да, Сергей Сергеич, очень возможно. Очень возможно, что наше
появление стоило жизни двум идиотам. Вы сказали - вырождение. Что это
значит? Вы думаете, их предки были развитее?
Резницкий не ответил. Он был подавлен настолько, что не захотел
обедать, и Новиков с трудом уговорил его подкрепиться "пряником".
- У них великолепные синтезаторы, - рассказывал Новиков, энергично
расправляясь с обеденным диском. - Они из воды, воздуха и подземного газа
- видели, скважины там? - ну вот, они приготовляют из этого добра
синтетическую пищу. Программирующее устройство обеспечивает колоссальное
количество практически неповторяющихся комбинаций, поэтому еда всегда
разная. Здорово, правда? Ну, я пошел, Сергей Сергеич.
Новиков работал в Центре до позднего вечера и вернулся усталый и
мрачный, бросился на траву.
- Она выживает меня из башни, - сказал он негромко. - Проклятая машина.
Работаю и все время чувствую: надо уйти. Так и тянет за душу: уйди, уйди.

На психику давит...
- Ну и? - Резницкий тревожно смотрел на него. - Пришлось уйти?
- Нет... Выдержал кое-как... Уф-ф!.. Сергей Сергеич, что-то я здорово
устал, вызовите, пожалуйста, корабль и продиктуйте эти ряды. - Новиков
протянул сумку с журналом. - Если я не ошибся, завтра можно будет
программировать.
- Это самопрограммирующаяся машина, Алеша. Примет ли она задачу извне?
- Она может принимать, - уклончиво ответил Новиков. - Там есть
устройство для приема программ в виде перфокарт. Более того: я обнаружил
там бланки для перфокарт с намеченной сеткой. Похожи на наши... Видимо,
кто-то когда-то... - Он замолчал, задумался.
- Значит, все в порядке. - Резницкий удовлетворенно кивнул и откинул
крышку передатчика.
Рано утром Прошин передал результаты вычислений. Он диктовал долго и
старательно и напоследок сказал: "Желаю успеха. До скорой встречи,
ребята".
Резницкий хотел пойти в Центр вместе с Новиковым, но тот резковато
отказался от помощи.
- Не надо. Справлюсь сам.
И ушел. Резницкий огорченно посмотрел вслед его прямой удаляющейся
фигуре, потом призвал себя к самодисциплине и занялся обитателями рая.
К "обеденному прянику" Новиков не пришел. Резницкий подождал еще
немного, а потом решительно направился в Центр. Он переплыл ров и пошел к
башне.
Новиков лежал под решеткой, ограждавшей башню с электронным мозгом.
Лежал ничком, головой наружу, ногами внутрь. Рядом валялась сумка с
журналом.
Резницкий кинулся к нему, вытянул из-под решетки, затормошил.
- Алеша, Алеша... Алеша!
Новиков открыл глаза и посмотрел на биофизика тусклым взглядом.
- Что с тобой? - крикнул Резницкий.
- Ничего, - ровным голосом сказал Новиков. - Очень устал. Хочу спать.
Сергей Сергеевич помог ему подняться и повел к рву. В воде Новиков
немного отошел. Он освободился от поддерживающей руки Резницкого и сам
поплыл к противоположному берегу.
Алексей сел на траву, обхватив руками голые коленки, взгляд его стал
сосредоточенным. Резницкий, сидя против него, терпеливо ждал.
- Значит так, - сказал Новиков. - Ошибки не было... Я все проверил и
наколол перфокарту. Я правильно запрограммировал и закодировал, ошибки
быть не могло... - Он замолчал.
- Дальше, Алеша.
- Я спрограммировал задачу: снять силовую защиту зоны. Я заложил
перфокарту. Что-то в машине крякнуло, и она выбросила перфокарту обратно.
Она не приняла задачи. - Новиков опять помолчал немного. - Она затарахтела
банками, а потом сказала мне, чтобы я ничего не трогал руками...
- Она сказала?!
- Она это сказала вашим голосом. Но я рассчитал и наколол новую
перфокарту с другой задачей: сделать проход в защитном поле. Очень трудно
было. Она выживала меня из башни... Очень хотелось спать... Я дал ей новую
перфокарту, но она и ее выплюнула... Дальше я что-то не помню... Помню
только, что дьявольски устал, и спать хотелось...
- Алеша, надо попытаться снова.
Новиков покачал головой:
- Нет смысла. Она не примет.
- Вы отдохнули? Пойдемте. - Резницкий встал. - Это наша единственная
возможность. Вы же сильный программист, Алеша.
Новиков понуро молчал.
- Давайте, давайте, - понукал его Резницкий. - Спрограммируйте так: не
просто проход в защитном поле, а проход для загона зверей. Так будет
естественней, такую задачу она должна принять.
Новиков пожал плечами:
- Попробуем.
Он вытащил из сумки свои таблицы и пачку бланков из плотной бумаги с
нанесенной сеткой. Сверяясь с таблицами, тщательно проколол на бланке
группы отверстий.
Затем они переплыли ров и пролезли под решеткой в башню. Зеленый глаз
тотчас вспыхнул и уставился на них. Резницкий ощутил тяжесть в голове.
Сонно моргая, он смотрел, как Новиков подошел к устройству, похожему на
челюсти тисков, и вложил в него перфокарту. Раздался звук, будто
переломили кость, - и перфокарта вылетела обратно, она была смята и слегка
дымилась. Задребезжали перекатываемые банки, а потом...
- Это хорошо защищенная машина, - отчетливо произнес голос Новикова, и
голос Резницкого, усиленный микрофоном, прошептал: "Не трогайте ничего
руками".
Новиков сел, безвольно раскинув руки и прислонившись спиной к решетке
ограждения. Резницкий, с невероятным трудом превозмогая желание повалиться
и заснуть, растормошил Новикова, и они вылезли из башни.

Стало немного легче, сонливость прошла.
- Вызывает торможение, - тихо сказал Резницкий по-английски. - Да,
сильная защита...
Они побрели к берегу.
- Видите эти башенки? - сказал Новиков тоже по-английски. - Двенадцать
штук. Это автоматы усиления гравитационного поля. Не пробить нам такую
защиту...
- Может быть, испортить ее? Разбить блок...
- Ну, если вам надоела жизнь...
- Что же делать?
- Не знаю.
Отчаяние охватило разведчиков.
КАК ПОГИБЛА ЦИВИЛИЗАЦИЯ?
Они снова обошли всю зону вдоль невидимой стены. Их тренированные тела
умели выносить большие перегрузки, и они попытались прорваться на волю.
Десяток шагов, полметра на четвереньках, чуть-чуть ползком... Нет, не
одолеть... Расплющит насмерть... Пришлось вернуться.
Новиков в бешенстве кинул камень, и камень отскочил от невидимой стены.
Вон, совсем рядом, колышутся на ветру деревья, там свобода, корабль,
товарищи...
Выхода не было.
- Остается одно фотонная бомба, - сказал Прошин на очередном сеансе
связи. - Давайте обдумаем, ребята...
Павел Иванович, подождем еще немного, - прервал его Резницкий. - Бомба
вызовет страшные разрушения...
- Но другого выхода нет!
- Но гарантии, что бомба пробьет поле сверхгравитации, тоже нет.
Подождем еще день, Павел Иванович. Завтра утром мы свяжемся с вами.
Резницкий выключил рацию. Питание в передатчике подходило к концу.
Сергей Сергеевич тоскливо оглядел райскую рощу.
- Давайте пойдем к тому туннелю, куда загнали вездеход, - предложил
Резницкий.
Новиков не ответил. Он лежал на траве, закинув руки за голову.
- Алеша, что за апатия? Так нельзя... Почему вы молчите? Алеша! -
крикнул Резницкий.
- Что вам надо?
- Возьмите себя в руки! Пойдемте поищем вездеход. Попробуем разогнать
его и на большой скорости...
- Чушь.
Все же Резницкий заставил его подняться. Они отыскали холм с зияющей
дырой туннеля, но вход в туннель был заперт силовым полем. Разведчики
побрели обратно, в рощу. Вдруг Резницкий присел: в шелковистой траве
лежали два круглых серых булыжника. Биофизик осторожно поднял один из них,
потряс на ладони. Худое небритое лицо его оживилось.
- Так-так, - сказал он, любовно разглядывая кругляш. - Они откладывают
яйца. Так я и думал. Они такие же ящеры, как прочее местное зверье, только
повыше организованные.
Новиков безучастно стоял рядом. Резницкий сунул кругляш в карман, и
разведчики пошли к поляне с кормушками.
- А что, - сказал вдруг Новиков, съев "обеденный пряник". - Пропитание,
во всяком случае, здесь есть.
Резницкий пристально посмотрел на него.
- Может быть вы пойдете кататься на колесе?
Язвительный вопрос остался без ответа.
- Послушайте, Алеша, что я думаю о здешних порядках, - сказал Резницкий
немного погодя. - Конечно, у меня еще не вполне достаточно информации, но
в первом приближении... Словом, некогда на этой планете существовала
высокоразвитая цивилизация. Думаю, много тысячелетий тому назад. Предки
этих идиотов были деятельными и разумными существами. Но, видимо, бурное
развитие техники пришло в столкновение с социальными формами жизни и
приняло уродливый характер. Самоуверенная правящая верхушка решила, что
настало время обеспечить сытую и беззаботную жизнь для избранных. Лишние,
ненужные производители были истреблены. Да, истреблены каким-то мощным
оружием. И заменены роботами. Тогда-то и был построен Центр, на который
полностью возложили все заботы о жизни и развлечениях. В огороженной жилой
зоне с мягким искусственным климатом, с гарантированной синтетической
пищей пошла праздная жизнь. Возможно, первое время за "мозгом" следили
программисты, от них остался запас бланков перфокарт. Но машина была
совершенной, она непрерывно самосовершенствовалась, и программисты от
безделья выродились... может, немного позже остальных... Поколения
сменялись поколениями и, в конце концов, лишенные радости труда и
творчества, стали вырождаться. Их постройки за пределами зоны разрушились
и были поглощены джунглями. Ну вот... Вы слушаете или спите, Алеша?

- Слушаю.
- Вырождение шло полным ходом. Верхние конечности, не знакомые с
орудиями труда, стали слабенькими, а нижние от малоподвижной жизни
превратились в тумбы. Неупражняемый мозг сохранил лишь элементарные
животные инстинкты.
- ...Теперь о колесе. Это дьявольский замысел, Алеша, просто
дьявольский... Вы сами видели, они откладывают яйца. Роботы подбирают их
и, видимо, уносят в какой-то инкубатор. Когда юное поколение подрастает и
начинает пользоваться кормушками, тогда появляются лишние рты - и
учащаются несчастные случаи на колесе. Вы правы, это запрограммировано...
Центр ведет точный учет населения и уничтожает лишних... И все же они
каждый день лезут кататься. Создатели колеса позаботились о минимуме
острых ощущений, чтобы эти жалкие существа не теряли интереса к жизни.
Элемент опасности, риска как некий стимулятор жизни. Понимаете?..
- Довольно! - заорал Новиков на всю рощу. Лицо его было страшно. - Вы
понимаете, черт вас возьми, что нам не выйти отсюда?!
Резницкий изумленно уставился на него.
- Перестаньте, прошу вас... Нас не оставят в беде...
НА АРЕНЕ ДИНОЗАВРЫ
И еще сутки прошли. Утром Резницкий вызвал "Юрия Гагарина".
- Не знаю, что делать, Павел Иванович, - кричал он в микрофон. - Мы не
видим выхода... Что? Не слышу!.. - Он не различал ответных слов,
бесконечно далекий голос Прошина затухал. - Павел Иваныч! - надрывался
Резницкий, отчаянно цепляясь за последнюю ниточку надежды, - Павел
Иваныч!.. Товарищи! Товарищи, не слышу...
Он швырнул трубку и пнул ногой теперь уже бесполезный ящик рации.
- Вот что, Алексей. - Он пытался говорить бодро. - Надо идти в Центр.
- Не пойду. - Новиков даже глаз не раскрыл.
- Нет, пойдете. Вы кибернетист! Противно на вас смотреть. Спасовали
перед простой электронной машиной.
- Уйдите.
- Сейчас же вставайте! - крикнул Сергей Сергеевич, и голос его дал
петуха на высокой ноте. - Я не верю, что нельзя справиться с этой
проклятой машиной. Мы - люди!
- Мы люди! - откликнулось четкое эхо.
Тишина...
Резницкий напряженно размышлял, стоя над Новиковым: "Схватить его под
мышки и рывком поднять... Нет, он сильнее меня. Да и нельзя так...
Нельзя... Мы люди, вот именно. Надо его убедить...".
Тут его внимание отвлекло какое-то движение в роще. Между деревьями
летели роботы, все в одном направлении, их полет сопровождался долгим
свистящим звуком. Серые существа поплелись вслед за роботами. Они шли
гурьбой, тяжко и медленно передвигая ноги-тумбы, и Севастьян тоже
направился в ту сторону.
- Алеша, - сказал Резницкий, - что-то происходит. Пойдемте посмотрим, в
чем дело. Я очень прошу.
Новиков открыл глаза. Приподнялся на локтях. Да, творится что-то
необычное. Он молча встал, откинул нечесаные волосы со лба.
"Как у него запали щеки, - подумал Резницкий, - и под глазами круги...
Да, и я, наверное, выгляжу не лучше..."
Разведчики пошли за стадом серых существ, пытаясь на ходу подсчитать
число обитателей райской рощи.
Через три четверти часа они, обогнув рыжий холм, вышли к каменистому
обрыву. Здесь, под обрывом, простиралась ровная площадка, разведчики уже
видели ее во время первого обхода зоны, тогда она не показалась им
примечательной. Теперь по площадке прохаживались, ковыляя на
манипуляторах, восемь роботов. Серые существа расположились на краю
обрыва, и разведчики тоже сели рядом с Севастьяном. Судя по всему,
предстояло какое-то развлечение. Центр исправно выполнял свою программу.
- Гляньте-ка, - Резницкий показал на склон холма, замыкавший площадку с
противоположной стороны.
В склоне чернела дыра не второй ли вход в тот самый туннель, куда
роботы загнали зверей и вездеход?..
Это предположение вскоре подтвердилось. Роботы выстроились в две
шеренги возле туннеля, ни дать ни взять как служители в цирке, и тут из
туннеля на площадку полезло зверье. Опираясь на толстые конические хвосты,
динозавры медленно разбрелись по площадке. Маленькие головы беспокойно
крутились на длинных шеях, не головы, а сплошные многозубые пасти.
- Здорово! - восхитился Резницкий. - Они выдерживали ящеров в туннеле,
чтобы те изголодались, а теперь устроят бойню! На потеху райским
жителям...
Он застрекотал кинокамерой.
У входа в туннель произошла заминка. Целая стая ракеток слетелась туда.

И вот, окруженный роботами, из туннеля выполз вездеход разведчиков. Он
зарывался неподвижными траками гусениц в песок, он как бы сопротивлялся,
бронированный упрямец, и было похоже, что роботам приходилось нелегко. Они
оставили вездеход метрах в трех от туннеля, а сами отошли в сторонку и
замерли, будто отдыхая.
- Он вроде бы, в порядке, - сказал Резницкий, любовно глядя на
вездеход. - А что, если мы спрыгнем вниз и заберемся в него? И на большой
скорости, а Алеша?..
- Смотрите! - Новиков подался вперед.
Один из роботов вышел на арену и остановился между двумя динозаврами.
Он замешкался, решетчатая лопасть ракетки повернулась налево, направо...
Затем робот направился к тому динозавру, что сидел слева. Животное
попятилось, оскалило жуткую пасть. Робот подошел к нему вплотную и вдруг
выбросил вперед руку-манипулятор. Динозавр повалился на бок. Несколько
судорожных ударов хвостом по песку - и все было кончено.
Подлетело еще несколько роботов, они быстро разрезали огромную тушу на
куски. Затем все роботы покинули арену, замерли у входа в туннель.
Стрекотала короткими очередями кинокамера Резницкого. Динозавры
зашевелились, их шеи тянулись туда, где в коричневой луже крови лежали
куски мяса. Сосед растерзанного зверя, бороздя тяжелым хвостом песок и
вертя головой, подошел и начал торопливо жрать, придерживая короткими
передними лапами мясо. Тогда и другие звери поспешили принять участие в
кровавом пиршестве, и те, кто опоздал, стали выхватывать куски у жующих, и
произошло неизбежное.
- Ну и ну! - выдохнул Новиков, глядя, как голодные чудовища молча рвали
и пожирали друг друга. - Ликует буйный Рим... Пойдемте отсюда.
- А вездеход? - спросил Резницкий. - Может быть, попробуем...
- А, какой там вездеход! - Новиков схватил биофизика за руку и потащил
прочь. - Появилась идея! Вы видели, как робот остановился между двумя
динозаврами? Он не знал, какого зверя выбрать.
- Ну и что? - Резницкий посмотрел на возбужденное лицо Новикова. -
Робот остановился, потому что его счетно-решающее устройство выбирало: до
какого зверя ближе, какой зверь крупнее, тут каждый миллиметр играет роль.
Он ожидал, пока...
- Вот именно ожидал! - вскричал Новиков. - Математическое ожидание! Ну,
а если бы робот оказался идеально посредине? А если бы оба зверя оказались
идеально одинаковы? Что тогда?
- Вы хотите сказать...
- Да! Да! Вспомните задачу Буридана!
ЗАДАЧА БУРИДАНА
В далеком XIV веке французский философ-схоласт Иоанн Буридан, ректор
Парижского университета, сформулировал философское положение, известное
под названием "Буриданов осел". Задача проста: голодный осел стоит между
двумя одинаковыми копнами сена стоит точно посредине. Так вот: из какой
копны он начнет есть? Если осел будет мыслить логично, он неизбежно
погибнет от голода, так как не сможет выбрать. Это очень трудная штука
выбор из двух равных. Если бы хоть маленькая разница...
Осел останется живым только потому, что он живое существо, а
следовательно, способен на нелогичные поступки. Вопреки логике он жрет
сено из одной копны, хотя она ничем не лучше другой. Только перед тем, как
осуществить выбор, осел испытает некоторое колебание.
Но электронно-вычислительная машина умеет принимать только логические
решения. Она неспособна к нелогичным поступкам...
Новиков снова был полон энергии.
- Помните, там двенадцать башенок? Двенадцать аварийных систем усиления
защитного поля. - Он понизил голос. - Давайте заставим Центр выбрать одну
из них, понимаете?
- Да, но Центр не принимает никаких задач...
- Он не принимает задач, связанных с ослаблением защиты, это так. Но мы
ему подкинем другую задачку... Хорошую задачку, дорогой Сергей Сергеич!
Надо только сформулировать...
И вскоре задача была сформулирована по всем правилам формальной логики
- науки средневековых схоластов, воскрешенной в новом качестве
кибернетикой. На зону надвигается некая опасность. Чтобы предотвратить ее,
Центру необходимо включить одну из двенадцати аварийных систем. Вот и все.
Новиков разложил на траве таблицы и, закусив губу, принялся переводить
задачу на язык программирования. Он аккуратно разметил, а потом проколол
на бланке перфокарты группы отверстий. Он не спешил, но пальцы его слегка
вздрагивали.
- Так. - Новиков полюбовался своей работой и еще раз проверил, все ли
правильно сделано. - Так. Пусть попробует не принять! Не имеет права не
принять: его основная программа требует защиты от опасностей. Ну что,
пойдем?

Когда они пробрались в башню, на них уставился зеленый глаз, словно
вопрошая: зачем пришли? Что вам надо?..
Не мешкая, Новиков вложил в приемное устройство перфокарту. Навалилось
знакомое ощущение сонливости, отяжелели руки и ноги. Разведчики смотрели
на щель, поглотившую перфокарту. Минута прошла, а машина не выплевывает
задачу... Только бы не свалиться, ужасно хочется лечь. Еще минута...
Новиков усилием воли стряхивает с себя сонное оцепенение.
- Скушала? На здоровье, - говорит он тихонько и улыбается Резницкому.
Они выбираются из башни и проходят под купол, где размещена исполнительная
часть Центра. Они видят, как линии рисованных схем меняют цвета все
быстрее и быстрее.
- Давай, давай, работай, - весело говорит Новиков. - Работай, Буриданов
ишачок.
Собственно, задача очень проста. Анализаторам не нужно определять
свойств опасности и искать способа ее предотвращения, так как вместе с
информацией о наличии опасности поступила программа готового решения:
включить одну из аварийных систем. Обычно эти системы включались все
одновременно на случай, если какая-нибудь из них не сработает. Но
программа предписала включить только одну. Какую? Безразлично, они же все
одинаковы. А все-таки какую? Задача для малого ребенка: ткни пальцем в
любую башенку и вся недолга. Но для мощного электронного мозга такая
задача может оказаться формулой невозможного. Ведь логичного решения нет!
Только бы не было предусмотрено возможности случайного выбора...
Машина напряженно работала. Вспыхивали разноцветными огоньками
рисованные схемы. Панель за панелью, блок за блоком включались в решение
задачи: какую из двенадцати выбрать? До сих пор машина "знала" только два
случая: включать все башенки или ни одной. Да или нет. Наличие импульса во
всех двенадцати системах, или его отсутствие. Единица или ноль на двоичном
языке программы. Но одну из двенадцати...
Определила ли машина, что решение лежит вне логики? Может быть. Но
отказаться от работы она не могла: не позволял сигнал опасности.
- Нам тут больше делать нечего, - с торжеством сказал Новиков.
Разведчики переплыли ров и возвратились в рощу.
Надвигался вечер, светло-зеленое небо быстро темнело, его, как
гигантскую перфокарту, прокололи первые звезды.
Резницкий лежал на спине и отыскивал среди звездной россыпи маленькую
звездочку на периферии Галактики. Звездочку под милым сердцу названием
Солнце. Вот она! Над самым горизонтом... А вокруг нее, невидимый отсюда,
мчится в черной бездне голубой шар Земли. Чудесная зеленая планета! Ее
населяют разумные и веселые люди, способные не только на логичные, но и на
нелогичные поступки, способные пожертвовать жизнью ради общего блага, во
имя Знания. Они не нуждаются в искусственном колпаке. Они дружат с
животными, и ласковые собаки, закрутив бубликом рудиментарные хвосты,
дожидаются у калиток своих обожаемых владельцев. Там, к величайшему
счастью для человечества, большинство не дало меньшинству поработить себя
и заменить покорными роботами. Там машины разумно служат людям, а не
властвуют над ними...
- Сергей Сергеич, - негромко окликнул его Новиков. - Я очень хочу,
чтобы вы... Ну, забудьте о моем вчерашнем...
Резницкий не дал ему договорить.
- Конечно, Алеша. Уже забыл, - быстро ответил он. - И, помолчав,
добавил: Надо пойти к вездеходу.
- Подождем немного. - Новиков принялся ходить взад и вперед, размышляя
вслух: - Решить задачу Центр не может. Отказаться от нее тоже не может.
Значит, он будет наращивать мощность мышления за счет резервов. Это
логично... Энергетическая база у него огромная, но не безграничная. Значит
резервы иссякнут. И тогда... Что ж, другого выхода у него нет: он начнет
подключать энергию с других участков. Да, только так...
- А вдруг питание защитного поля неприкосновенно? - спросил Резницкий.
- Насколько я понял схему, неприкосновенен только источник мощности,
предназначенной для синтезаторов пищи. Кстати, не мешает нам поужинать.
Кормушки исправно выдали им по желтому диску. Вообще, ничего пока не
переменилось. Светился ночной воздух, пролетели по своим делам роботы.
Обитатели рощи укладывались спать на мягкую траву, не знакомую с утренней
росой. Но машина, оберегающая их никчемное существование, работала на
полную мощность, решая формулу невозможного, работала, чтобы уберечь эти
жалкие существа от выдуманной опасности, и тем самым приближая опасность
подлинную...
Разведчики пошли к границе защитного поля. Невидимая стена оказалась на
месте.
- Давайте поспим, - предложил Резницкий. - Видимо, еще не скоро.
- Ну, что ж, - согласился Новиков.
Но сон не шел. Сомнения снова начали одолевать разведчиков. Резницкий,
чтобы отвлечься от беспокойных мыслей раскрыл блокнот, стал приводить в
порядок записи. Новиков ворочался с боку на бок, поглядывал на часы.

- Сергей Сергеич, - позвал он вдруг. - Вы не замечаете? По-моему, стало
прохладней.
- Н-не замечаю.
- Значит, показалось...
Резницкий снова углубился в записи. "Какой у них цикл дыхания во время
сна, подумал он. Надо, пожалуй, уточнить..."
Он встал и направился к ближайшему обитателю рощи. Что это? Серые
существа, оказывается, не спали. Они, жалобно повизгивая, собирались в
кучки, жались друг к другу. А ведь верно, заметно похолодало...
- Алеша! - крикнул Резницкий. - Вставайте! Климатическая установка не
работает!
Радостно взволнованные, разведчики побежали к защитной зоне. Стена была
на месте.
Они возвратились в рощу.
- Теперь у них жизнь пойдет похуже, - сказал Новиков. - Без нянек
придется пожить.
- Мне их жаль, - признался Резницкий.
- А мне ничуть. Пища для них гарантирована, а в остальном ну, что ж,
пусть снова начинают привыкать к труду...
- Посмотрите-ка на этого деятеля.
Одно из серых существ стояло у дерева с крупными широкими листьями и
пыталось спрятаться от прохлады под лист. Но лист рос слишком высоко.
Тогда оно потянуло лист к себе.
- Видите? Хочет оторвать. Ничего-ничего, дело пойдет. Просто они ужасно
обленились, а теперь придется поработать. Ба, да это Севастьян, у него
карандаш в лапе.
Утро застало разведчиков у стены. Бледные от волнения и бессонницы, они
то и дело пробовали выйти из зоны, но гнетущая сила тяжести отбрасывала их
назад, и тревога камнем лежала на сердце.
- Пошли к вездеходу, свяжемся с кораблем, - сказал Резницкий.
Новиков не ответил. В тысячный раз он, протянув руки вперед, вошел в
защитное поле. Тяжесть заставила его пригнуться. Он хотел было отступить,
но вдруг почувствовал, что нагрузка ослабевает. Шагнул вперед - ничего...
еще шаг, еще...
- Ур-ра! - заорал Новиков и, вскинув руки, побежал сквозь защитную
зону, которой больше не существовало.
Вертолет был готов к полету. Прошин озабоченно возился у автопилота,
настраивая его на заданный курс. Хорошо еще, что он успел запеленговать
место, откуда разведчики вызывали его в последний раз. Сейчас он полетит
туда и посмотрит сам, что можно сделать.
Двое быстро шли по склону рыжего холма.
- Минуточку, Алеша, - сказал Резницкий и полез наверх.
С вершины холма он оглядел фиолетовую рощу. Утренний ветерок колыхал
ветви деревьев, среди которых бродили серые существа. Отсюда, с холма, они
казались особенно маленькими и беззащитными.
Новиков тронул Сергея Сергеевича за локоть:
- Будет вам.
- Они вымрут, Алеша.
- Приспособятся. Планета, в общем, теплая, они привыкнут. Ну, конечно,
те, кто послабее, погибнут. А за этого парня, Севастьяна, я спокоен.
Накидал на себя листьев и ничего, не замерз. Он и шалаш сделает. Голова у
него варит.
- Да, - сказал Резницкий. - Севастьян не дурак.
- Ну, вот видите... Придется им второй раз пройти путь эволюции...
Вначале поможет инстинкт самосохранения, а там и мышление появится...
Разведчики стали спускаться к площадке, на которой стоял вездеход.
Вдруг они разом остановились. С неба донесся ровный гул, он нарастал,
нарастал... Разведчики кинулись обратно на вершину холма. Они прыгали,
кричали и размахивали руками. Вертолет сделал над ними круг и пошел на
снижение.
Евгений Войскунский.
Командировка

---

С сайта журнала "Если".

---

Я сидел за компьютером, сочиняя отчет о вчерашней пресс-конференции
Кимвалова. Пресс-конференция была скучнейшая (все понимали, что
предложенный Кимваловым новый налог на развитие культуры - пустая
фантазия), но если ты работаешь в отделе информации "Большой газеты", то
изволь писать этот отчет, причем писать так, чтобы те, кто будет его
читать, хотя бы не испытывали отвращения к печатному слову. Взять,
например, и вписать как бы между прочим: "А костюмчик на товарище
Кимвалове, невзирая на скудные средства культуры, тянул долларов на
триста".

- Дима, - заглянула в комнату розоволицая секретарша главного
редактора, - быстренько к шефу.
Ну, быстренько - это пусть шеф бегает, если хочет. Я не заяц. Сохраняя
достоинство, я неспешно прошел по коридору, перекидываясь словечками с
коллегами, вышедшими из своих отделов покурить.
Вошел в кабинет главного. Над ним, над его гладкой, отполированной
временем лысиной, висел плакат: "Входи смело, но не вздумай трепаться".
- Рассохин, - сказал главный, - вот пришло письмо из Приморска. Хотят
втихую продать "Пожарского".
- "Пожарского"? - переспросил я. - А, этот крейсер недостроенный... А
кому продать?
- А черт их знает. Не то Чили, не то Перу.
Ух ты! В моих мыслях понеслись коричневолицые гаучо в широкополых
шляпах, размахивая лассо. Уж так устроена моя голова, что ассоциации
возникают мгновенно. Впрочем, осадил я себя, гаучо - не в Перу, а в
Аргентине. Да и на кой ляд им, гаучо, крейсер в пампасах?
- Надо откликнуться, - продолжал шеф. - В главкомате военно-морского
флота уклоняются от ответа на прямой вопрос. Так вот: оформляй
командировку и лети в Приморск.
Совсем некстати была эта командировка. Как раз на сегодняшний вечер я
назначил решительное объяснение с Настей Перепелкиной (Ракитиной, как она
подписывает свои кино- и телеобозрения). Уж я ей все выскажу - больше года
она мне морочит голову. Видите ли, я моложе на целых семь лет, ах, ах! Ну
и что, если на каких-то шесть с половиной лет я моложе? Это нисколько не
заметно. У меня усы отпущены (недавно) и рост сто восемьдесят, а то, что у
меня "наивное выражение", Настя просто придумала, чтобы подразнить меня. А
вот она в своей короткой джинсовой юбочке, с копной рыжих волос, пущенных
по спине, никак не выглядит на свои тридцать два. Напускает на себя
многоопытность, а всего-то и есть у нее опыт неудачного замужества - ну и
что? Почти все молодые женщины теперь разведены. Такая у нас сумасшедшая
жизнь, ничего устойчивого, под ногами как бы одни зыбучие пески. Вам так
не кажется? Прежде чем идти в канцелярию выправлять командировочное
удостоверение, я заглянул в отдел культуры. Все ихние бабы были на месте -
сидели в клубах табачного дыма.
- Мадемуазель Ракитина, - позвал я, - выйдите на минутку.
Настя вышла с сигаретой меж пальцев и уставила на меня свои серые, в
черных ободках ресниц, глаза.
- Плохая новость, - сказал я, взяв ее за руку и подведя к фикусу в
деревянной кадке. - Я улетаю в Приморск.
- В Приморск? - В ее глазах мелькнуло удивление. - А зачем?
- Там возня вокруг недостроенного крейсера.
- Слышала. Сегодня сообщили, что туда вылетает Головань.
- Шут с ним. А плохо то, что мы расстаемся не меньше чем на неделю. Нам
надо серьезно поговорить.
- Ну, неделя - это немного, - улыбнулась Настя и сунула сигарету в свой
красивый, подведенный лиловой помадой рот. - Прилетишь, Димочка, тогда и
поговорим.
В самолете я повнимательнее прочитал письмо, выдернувшее меня в
командировку. Писал некто Валентин Сорочкин, журналист из газеты
"Приморское слово". За высокопарными фразами о России, великой морской
державе и все такое, стояла простая по нынешним временам вещь:
недостроенный авианосец "Дмитрий Пожарский" по причине пустой казны уже
одиннадцатый год стоит у заводской стенки и тихо гниет. Администрация
Приморска во главе с мэром Родриго Ибаньесом Сидоренко вознамерилась его
продать, с каковой целью вступила в переговоры с главкоматом
военно-морского флота, а также - по сведениям из неофициального источника
- с некоей латиноамериканской страной, возможно, Чили, возжелавшей оный
крейсер купить. Разумеется, администрация Приморска понимает, что
вырученные деньги уйдут в федеральную казну, но на какую-то их толику все
же возлагает надежды. Пусть хоть немного, но лучше, чем ничего, а то
судостроительный завод простаивает, et cetera, et cetera, дальше мне было
неинтересно, хотя писал этот Сорочкин весьма дельно, правда, несколько
витиевато - типичный провинциальный журналист.
Меня позабавило имя приморского мэра - Родриго Ибаньес. Вспомнились
латиноамериканские сериалы, бесконечно крутившиеся на телевидении в годы
моего детства, - уж не они ли виноваты в том, что новорожденным стали
давать имена героев этих фильмов? Ну да, а теперь они подросли, заняли
административные и иные должности в государстве Российском, всегда чутко
откликавшемся на глупости всякого рода...
Я-то эти сериалы не смотрел, а родители не отрывались, и особенно
обожала их бабушка Соня. Для нее сериалы были важнее всего на свете, она
обливалась слезами, когда с какой-то Алисией поступали несправедливо или
кто-то вдруг пропадал. Помню, я дразнил ее, ежедневно спрашивая: "Ну что,
нашелся Лукас?" - бабушка Соня смотрела на меня сквозь слезы и слабо
отмахивалась. А однажды сказала: "Димочка, что ты можешь в этом понять?

Нам всю жизнь показывали в кино железных борцов. Теперь мы впервые видим
простые человеческие чувства".
Потом сериалы перестали крутить, и вскоре старушка умерла.
От мыслей о бабушке меня отвлек шум, возникший впереди, в салоне
первого класса. Кто-то орал на весь самолет:
- Шо за пойло вы мне принесли, я вас спрашиваю?
Слышался взволнованный женский голос:
- Но, товарищ Головань, на базе только такое вино. Это "Массандра".
- "Массандра"! - гремел Головань. - Деготь, разведенный уксусом, вот шо
это такое! Позовите командира корабля!
- Но, товарищ Головань, - в женском голосе были слезы, - командир же
ведет самолет...
- Ведет автопилот! А командира - немедленно ко мне!
С Голованем не соскучишься, он же не может без скандала. Я вспомнил,
как Настя сказала, что Головань "тоже" летит в Приморск. И, наверное, тоже
по поводу злосчастного крейсера.
Я закрыл глаза, чтобы подольше удержать перед мысленным взглядом
Настино лицо.
В Приморске, едва я ступил на трап, меня объяла такая теплынь, словно я
перенесся в лето. Вот что значит юг. На дворе октябрь, в Москве холод и
слякоть, а тут - ласковое солнце. Легкий ветерок совершенно лишен
московского сволочного упорства. Стоят, не торопясь облететь, акации.
Одним словом - юг.
Голованя встречала делегация со старательно-радостными улыбками.
Начался у них целовальный обряд, снова вошедший в моду. А я выискивал в
толпе встречающих Валентина Сорочкина, которому перед вылетом дал срочную
телеграмму. Почему-то он рисовался мне с маленькой кудлатой головкой на
длинной шее. Обычно такие, длинношеие, обожают совать нос не в свое дело и
склонны строчить обличительные письма.
Вдруг я увидел картонный квадратик с надписью: "Рассохин, мы вас ждем".
Парень, высоко державший этот квадратик, был белобрыс, синеглаз и улыбчив,
желтые брови домиком. Шея была нормальной длины. Его крепкую фигуру
облегал джинсовый костюм. Такие типчики, подумал я, не откажут себе в
опасном удовольствии покрутить хвост тигру.
Сорочкин усадил меня в старый обшарпанный "Москвич" и повез в гостиницу
"Приморская". Он не умолкал ни на минуту. Городская администрация весьма
встревожена прилетом Голованя - влиятельного парламентария, главы
патриотической фракции, который не раз высказывался за достройку крейсера
и, конечно, намерен воспрепятствовать его продаже. Но Голованя будут
всячески умасливать.
Слушая Сорочкина, я поглядывал по сторонам. Когда-то в детстве я был с
родителями на курорте близ Приморска, и город запомнился пышной зеленью и
зеленой же горой, на верхушке которой стоял белоколонный ресторан. Зелень
была и теперь, а ресторана на горе - как не бывало. Впрочем, может, это
была не та гора.
Над полукруглой площадью, уставленной торговыми палатками-киосками,
висело огромное полотнище: "100-летию Октября - достойную встречу!"
Вот и гостиница - дом советских времен с могучими фигурами тружеников
серпа и молота на тяжелом фронтоне. Забронированный Сорочкиным номер
оказался вполне приличным - одноместным, с ванной, но без горячей воды. Я
умылся холодной и, выйдя из ванной, увидел на журнальном столике бутылку
вина и рулет, нарезаемый расторопным Сорочкиным.
- Это вы зря, Валентин, - заметил я. - А может, я как раз сторонник
продажи крейсера.
- Это вы так шутите? - хохотнул Сорочкин. - Наше местное полусладкое
вам понравится. Войдите! - крикнул он на стук в дверь.
Вошел невысокий человек лет пятидесяти, явно пренебрегающий бритьем. На
голове у него косо сидел синий выцветший берет. Помятое лицо с набрякшими
подглазьями имело выражение немедленной готовности постоять за свои
попираемые права.
- Знакомьтесь, - представил Сорочкин. - Спецкор "Большой газеты" из
Москвы Дмитрий Рассохин. Главный строитель "Пожарского" Шуршалов Иван
Евтропович.
Обменявшись рукопожатием, мы сели за столик. Главный строитель быстро
хлопнул стакан местного полусладкого и принялся очень громко, словно на
митинге, поносить нынешние времена, федеральные и городские власти, а
также негодяев, норовящих украсть с крейсера все, что на нем есть.
- Вчера унесли пеленгатор с крыла мостика, - кричал он. - На кой черт
им нужен пеленгатор? Нет, тащат все! Подбираются к навигационной рубке,
рубка на запоре, но их не останавливают никакие замки! Воровская страна!
- Разве крейсер не охраняется? - спросил я и отхлебнул из стакана. Вино
и впрямь было приятное.
- Охраняется, конечно. Но охрана - солдаты местного полка, которым
платят ничтожное жалованье. Могут эти мальчишечки, я вас спрашиваю,
устоять перед взяткой?! - Голос Шуршалова выдал мощное крещендо.

- Неужели никого из воров не поймали?
- Ловили! Я сам неоднократно. Но они неуязвимы. Все равно, говорят,
крейсер идет на продажу.
- Сколько примерно нужно денег на достройку?
- Четыреста миллионов. Главным образом - на электронику, на
зенитно-ракетный комплекс. По проекту крейсер должен был стать
ультрасовременным боевым кораблем. А теперь, через столько лет... -
Шуршалов горестно махнул рукой и влил в глотку еще полстакана.
- Если он все равно безнадежно отстал... ну, морально устарел, что ли,
- сказал я, - то, может, действительно имеет смысл его продать...
- Ни в коем случае! - Главный строитель трахнул кулаком по столику. -
Столько в него вложено труда и... Дайте средства, и мы сумеем сделать
вполне боеспособный корабль. Я писал об этом во все инстанции, на самый
верх писал - ни один гусь не откликнулся. Им плевать на крейсер, на
оборонную мощь, на все им плевать, лишь бы усидеть в своих вонючих
креслах.
- Иван Европович, - начал было я, но он меня перебил:
- Евтропович!
- Простите, Иван Евтропович. Сегодня прилетел сюда Головань...
- Какой Головань?
- Ну, Игнат Наумович, депутат, председатель фракции...
- А, Игнат Наумыч. Он же из этих мест, из Гнилой слободы. Ну и что
Головань?
- Он сторонник достройки крейсера. Надо бы вам к нему обратиться.
- Пробиться, - поправил меня Сорочкин. - Через кордон охраны местных
политиканов.
- Пробьюсь, - пообещал Шуршалов и яростно поскреб небритый подбородок.
- А вас, Распопов...
- Рассохин, - поправил я.
- Вас попрошу написать в газету. Мы все еще, черт дери, великая
держава, хотя и отодвинутая на задворки. Нам нельзя без сильного флота.
Крейсер "Дмитрий Пожарский" должен войти в строй.
Я подумал, что очерк можно начать с этих слов.
После его ухода Сорочкин подсел к телефону:
- Будем теперь отлавливать нашего Ибаньеса.
- А кто это?
- Председатель горсовета, по-старому, мэр. Родриго Ибаньес Михайлович
Сидоренко. В городе его называют просто: наш Ибаньес.
Пока он трудился у телефона, я подошел к окну. Площадь отсюда, с
третьего этажа, выглядела почти как во времена реформ. Горожане толпились
у палаток-киосков, у некоторых стояли длинные очереди. Что они там
покупают? - подумал я. С тех пор как исчезли импортные товары, торговля в
стране резко оскудела. А здесь, гляди-ка, что-то еще осталось. Ну да, юг.
Фрукты-овощи. А очередь, наверное, за маслом, за сахаром, которые
отпускают по талонам.
У гостиничного подъезда хлопотали в поисках корма голуби. Один из них
вдруг распустил веером одно крыло и стал, курлыча, кружиться вокруг сизой
голубки.
- Дмитрий! - позвал Сорочкин. - Наш Ибаньес на проводе.
- Здравствуйте, Родриго Михайлович, - сказал я в трубку, пропуская это
дурацкое "Ибаньес". - Я Дмитрий Рассохин, спецкор "Большой газеты"...
- Знаю, уже знаю, - послышался высокий, немного в нос, голос. - А по
какому делу пожаловали в наши края?
- По поводу крейсера "Пожарский". Когда вы смогли бы меня принять?
- Так. "Пожарский", понятно. Ну что ж, подгребайте к трем часам. Раньше
не смогу.
- Хорошо, - сказал я, - в три часа.
Мы договорились с Сорочкиным, что он заедет за мной в час. Мне хотелось
сначала прокатиться в порт, посмотреть на крейсер, стоящий у стенки
судостроительного завода.
Мы допили вино. Сорочкин уехал в свою редакцию, а я решил прилечь
отдохнуть. Скинул куртку и ботинки, взял с кровати одеяло и улегся на
диван. Посплю часика полтора. По привычке двух последних лет перед сном я
вызвал в памяти лицо Насти.
Садясь в потрепанный "Москвич", я взглянул на Сорочкина. Вид у него был
серьезный, сосредоточенный. Вместо джинсовой куртки - широкий полотняный
китель, как у пожарного.
- Что у вас под кителем? - спросил я. - Меховой жилет, что ли?
Сорочкин засмеялся и нажал на газ. Мы выехали с площади. В безлюдном
переулке Сорочкин наклонился ко мне и сказал вполголоса:
- Я напал на след заговора.
- Какого заговора?
- Они хотят ровно в полночь бабахнуть по мэрии, ну, по горсовету. Как
раз наступает двадцать пятое октября, понимаете? Годовщина по старому
стилю.

Я не понимал: кто и из чего хочет бабахнуть?
- Ну, с крейсера, ясно же. - В голосе Сорочкина послышалась досада. -
Корабль отбуксируют на рейд, и там Братеев подготовит одну из пушек к
стрельбе.
- Какой Братеев?
- Бывший артиллерист. Кавторанг в отставке. Когда я служил срочную на
БПК, Братеев был у нас командиром бэ-че-два. Красавец мужик!
- Валя, - взмолился я, - не говорите загадками!
- Да ну вас, Дмитрий, - отозвался он, сворачивая на широкую, обсаженную
платанами улицу. - Неужели непонятно? Нашим коммунистам не нравится, что
дело не доведено до конца. Что правительство Некозырева чешет себе
задницу, когда заходит речь о полном восстановлении советской власти. Тут
Анциферов вступил в сговор с Комаровским, ну, с начальником
военно-морского училища, и тот выведет своих курсантов на улицы сразу
после того, как с крейсера бабахнут. Или даже раньше - этого я пока не
знаю.
- Кто это Анциферов?
- Бывший секретарь обкома комсомола и нынешний секретарь горкома
компартии.
- Ну, выведут курсантов - а дальше что?
- Как что? У них давно подготовлены списки либералов, демократов,
коммерсантов, будут хватать и свозить на стадион.
- Хм, на стадион. Как когда-то в Чили при Пиночете.
- Вот именно. Сейчас заедем за Давтяном, вы посидите минут десять в
машине, я за ним сбегаю.
Машину он поставил возле палисадника одноэтажного дома. У палисадника,
где росли густые кусты боярышника, сидели на скамейке, греясь на солнышке,
три старухи. Все три вязали и одновременно разговаривали. Стекло в машине
было опущено, и я невольно прислушался.
- А помнишь, - говорила одна детским голоском, - как Виктория рожала, а
Энрике принял роды?
- Ты все перепутала, - возразила старушка, чье птичье личико было
словно затянуто паутиной. - Виктория родила от Энрике, а роды принимал
Альберто.
- А вот и не Альберто, а Адальберто! - прошамкала третья, с
провалившимся ртом. - Сама все путаешь.
Прямо три парки, подумал я. Парки, прядущие судьбы людей. Тут одна из
трех, с птичьим личиком, внимательно на меня посмотрела. Как их звали,
парок этих, по-гречески мойр? Клото, Лахесис и, как ее, Атропос,
обрезающая нить жизни. Которая же из них кинула на меня многозначительный
взгляд? Уж не страшная ли Атропос? На всякий случай я сложил фигу и
осторожно выдвинул ее из окошка. Но "парка" уже не глядела на меня. Она
говорила весьма авторитетно:
- Уж эта Виктория! Как я возмущалась, когда она бросила мужа!
- Еще бы, - подтвердила старушка с детским голоском. - А помнишь, как
переживала Алисия, когда появился Амадор?
- Ну да, считали, что она его убила, а он сидел в тюрьме.
- А как ее любил Диего! Ах, как любил!
- Разве Диего? А не Альберто?
- Нет, Диего!
Из-за кустов вышел Сорочкин, а за ним чернобородый молодой очкарик и
худенькая девица, стриженная под мальчика, в серых брючках и серой же
ветровке. Я познакомился с ними, это был Мартик Давтян и его жена Нинель.
Они сели на заднее сиденье, и Сорочкин погнал дальше свой "Москвич".
Давтяны наперебой принялись мне рассказывать, что в 1840 году, по дороге в
штаб Тенгинского полка, Лермонтов провел три дня здесь, в Приморске - в ту
пору город еще не существовал, а была казачья станица Трехверстная. Тут, а
не в Тамани, как обычно считается, у Лермонтова произошла встреча с
декабристом Лорером.
- Ну и как? - Нинель сияла от гордости. - Замечательный факт, ведь
правда?
- Мы надеемся, - произнес Мартик Давтян глубоким, утробным голосом, -
что в "Большой газете" найдется место для подготовленной нами статьи.
- Ну что ж, - сказал я, - давайте статью, я передам в наш отдел
культуры. Только учтите, они будут проверять, обратятся к ученым...
Тут оба обрушили на меня такую филиппику в отношении официальной науки,
что я предпочел замолчать и только кивал головой, словно китайский
болванчик. Я спросил Сорочкина, куда мы направляемся. Оказывается, мы
ехали на мукомольный комбинат, где Давтян служил главным технологом.
Мукомолы, пояснял Сорочкин, единственное в городе успешно работающее
частное предприятие. Они уже много лет упорно противятся национализации,
которой их хочет подвергнуть городское начальство. Это единственная сила в
городе, способная противостоять морскому училищу.
- А они что - вооружены? - спросил я, но не получил внятного ответа на
свой наивный вопрос.

По дороге на мукомольный Сорочкин остановил машину возле невзрачной
пятиэтажки - ему надо забежать на минутку к маме. Почему-то я решил зайти
вместе с ним.
Мы пошли по лестнице на четвертый этаж. Перед нами поднималась пара -
рослый мужчина с высоко выбритым затылком, а с ним - вы не поверите - с
ним шла девица в короткой джинсовой юбке, с круглыми, как кегли, икрами, а
по ее спине были пущены вольной волной рыжие волосы...
- Это Братеев, он наш сосед, - шепнул мне Сорочкин. Мне было наплевать
на Братеева, я не спускал встревоженного взгляда с Насти. Ее фигура, ее
волосы... Как она сюда попала?.. Или это не она?..
- Настя, - позвал я негромко.
Рыжеволосая дева не оглянулась, а Братеев, лязгнув замком, впустил,
даже втолкнул свою спутницу в квартиру. Перед тем как захлопнуть дверь, он
бросил на меня быстрый и как будто насмешливый взгляд.
Сорочкин отпер дверь рядом с братеевской и жестом пригласил меня войти.
Однако я стоял, как вкопанный, и пытался уловить звуки из-за двери его
бритоголового соседа. Тишина... Или какие-то вздохи? Я не заметил, когда
рядом со мной вновь появился Сорочкин.
- Дмитрий, что с вами? Вам плохо?
- Плохо, - кивнул я. - Очень плохо.
- Дать валидол? Валокордин?
- Ничего не надо. Вы уже навестили маму? Тогда едем к мукомолам. И
вообще, в три часа я должен быть у вашего Ибаньеса.
Да нет, уверял я себя, это не она... Откуда ей здесь взяться? Какая-то
девица, похожая на нее. Мало ли рыжих в джинсовых юбках ходит по
российским городам?
Однако что-то саднило в глубине души.
Мукомольный представлял собой огромный комбинат на городской окраине.
Когда-то оборудование закупили в Италии, и с тех пор его цеха бесперебойно
выпекали хлеба и булки разных сортов.
Как только мы вышли из машины, я ощутил жар, идущий от множества
заводских печей. По двору ездили вагонетки, сновали люди с распаренными от
праведных трудов лицами, все в белых куртках и брюках. "Шумит, как улей,
родной завод", вспомнил я слова из старой-престарой песни.
Мы вошли в здание заводоуправления. Давтян привел нас в свой кабинет,
где за стеклянными витринами лежали на полках все виды изделий комбината.
- Прошу зайти ко мне, - сказал кому-то Давтян в телефонную трубку. -
Да, очень важное. Ну, Педро Васильевич, вы же знаете, я бы не стал по
пустякам...
- Сейчас придет директор, - сообщил он, положив трубку. - Его телефон
наверняка прослушивается, придется пользоваться моим.
Директор, обширный краснолицый блондин средних лет, с шумом распахнул
дверь и вошел в нее боком.
- Ну, в чем дело, Мартик?
Давтян познакомил нас, а потом громким шепотом рассказал Педро
Васильевичу про заговор. Директор выругался в полный голос, после чего
схватил трубку и, набрав короткий номер, закричал:
- Диего Карлос, привет! Да, это я. Тебе известно что-нибудь про
"комаров"? Неизвестно? Ну так готовься! Они хотят отнять у твоих ребятишек
игрушки! Когда, когда... Может, сегодня вечером, а может, уже сейчас
отправились... Что? Разрешение округа? Если будешь ждать разрешения, то
тебя...
Педро Васильевич сказал открытым текстом, что сделают "комары" с этим
Диего Карлосом. Я догадался, что разговор шел с командиром местного полка,
который без особого разрешения округа не имел права выдать своим
"ребятишкам" боекомплект. Не нравилось мне все это. Ох, сильно не
нравилось!
- Ну, тогда, - кричал в трубку директор, - не взыщи, я приведу своих.
Понял, Диего? Так и доложишь начальству: пришли, мол, мукомолы с
хлебопеками и... Что? Ну, звони, звони! А нам терять время нельзя.
Кинув трубку, Педро Васильевич бросил на Давтяна раскаленный взгляд:
- Смотри у меня, Мартик! Если тревога ложная - голову оторву!
Боком пролез в дверь и с грохотом захлопнул ее.
- Кто это - "комары"? - спросил я.
- Курсанты военно-морского училища, - пояснил Сорочкин. - У них
начальник контр-адмирал Комаровский. В кабинете у него стоит статуя
Сталина в полный рост. Соответственно - и обучение.
- У них в училище, - встрял Давтян, - не все такие "комары". Есть и
нормальные парни. Ходят в лермонтовский кружок. От них мы, собственно, и
узнали о заговоре.
- На что рассчитывает Комаровский? - поинтересовался я. - Ну, допустим,
ему удастся бабахнуть по мэрии...
- Да нельзя этого допустить! - Сорочкин, что называется, сверкнул
очами. - Вы что, не понимаете значения такой символики? Опять выстрел
революционного крейсера - а то, что сигнал раздастся не в Питере, особого
значения не имеет. Приморск - известный в стране город. Может такое
начаться! Правительство Некозырева в Москве и почесать задницу не успеет,
как коммуняки ворвутся в Белый дом, заарестуют розовых и полностью
захватят власть. У них, вы что, не знаете, давно готовы декреты о запрете
всех партий, кроме своей, и закрытии всех прочих газет. И вот вам
достойная встреча столетия Октября!

Ну и влип я! Дрянная командировка, чертов крейсер! Сидел бы себе за
компьютером в Москве, кропал отчет о пресс-конференции Кимвалова. Небось
не докатилось бы до Москвы бабаханье "Дмитрия Пожарского". Тоже мне
"Аврора"! У Некозырева правительство, конечно, никудышное, но есть же,
черт дери, конституция, пусть обкорнанная и урезанная думцами, но все же -
основной закон, запрещающий насильственные действия...
А ты, Настя? Ну, признавайся, это ты была с Братеевым? И вообще, как ты
тут очутилась?
Да нет, чепуха, реникса! Какая-то девица просто похожа на тебя. Мало ли
рыжих? Да и что бы могло привести тебя в этот окаянный Приморск?
Я спросил у Сорочкина:
- А почему вы Валентин, а не Хуан Карлос какой-нибудь?
- Да потому что молодой. Я когда родился, латиноамериканские сериалы
уже не крутили. Вы-то ведь тоже с нормальным именем.
- Да, - сказал я. - Хотя я мечтал об имени Лопе де Вега.
- Тоже красиво, - усмехнулся он. - Если хотите, буду вас так называть -
Лопе де Вега.
Неспешно мы подъезжали к мэрии - солидному зданию советского имперского
стиля, со скрещенными каменными знаменами над массивной дверью. У двери,
охраняемой двумя вооруженными милиционерами, толпились люди. Тут были
горожане обычного невзрачного вида, но были и хорошо одетые люди,
вероятно, в недавние времена называвшиеся "новыми русскими".
Мы вышли из машины и принялись было проталкиваться сквозь толпу, но тут
дверь, ахнув пружинами, отворилась, и из мэрии вышел собственной персоной
Головань. Плечистые охранники начали расчищать ему дорогу, но Головань
остановил их.
- Вы ко мне, граждане? - вопросил он зычно.
- К вам! К вам, Игнат Наумович! - раздались голоса. - Защиты, отец
родной! Запретили вывозить хурму за пределы района, а куда девать?
Уродилось-то хурмы столько, сколько на весь Эс-Эн-Гэ хватит...
- Эс-Эн-Гэ! - Головань надул щеки, как всегда это делал перед
значительным заявлением. - Это уродливое образование доживает последний
год! Шо? Это я вам говорю! Белорусы уже с нами - куда им деваться со своей
бульбой? Армения тоже вернется, как только армянской диаспоре надоест
платить ей денежки...
- Игнат Наумыч, а вот опять повысили плату за воду и электричество...
- Электричество! - бурно подхватил Головань. - Закроем наглухо кран на
нефтяной трубе - и шо будет делать Украина без света и тепла? Плясать
гопак с голой задницей при свечках? Точно вам говорю, придут к нам:
пустите, братья-славяне, обратно! Молдавия пусть забудет о Румынии -
введем войска, не позволим!
- Игнат Наумыч, - кричал главный строитель Шуршалов, размахивая
беретом. - Эх, пропустите, земляки! Я насчет крейсера хочу, Игнат Наумыч!
- надрывался он.
- А-а, крейсер! - услышал Головань его отчаянный вопль. - Крейсер
"Дмитрий Пожарский" должен быть достроен, это я вам говорю! Нельзя его
продавать Чили! Мы направим авианосец к берегам Чили, но не на продажу,
нет, господа латиноамериканцы! Свою морскую мощь им показать - и Чили, и
Перу! - Тут Головань неожиданно пустил слезу и проговорил жалостливым
тоном: - Вы, наверно, знаете, шо мой младший брат Вениамин, кровиночка,
пропал в перуанской сельве...
- Игнат Наумыч, так как насчет хурмы...
- Пропал, исчез! - плача, выкрикнул Головань. - Я послал его установить
связь с "Тупаку амару", была с ними договоренность о межпартийных обменах
- а он пропал! Полгода уже ни слуху, ни духу!
Один из охраны подал Голованю огромный клетчатый носовой платок, и он
звучно высморкался.
- На достройку "Пожарского", - кричал Шуршалов, - нужно всего четыреста
миллионов!
- Да, деньги! - Головань схватил главного строителя под руку. - Жен
заложим, а деньги достанем, брат мой, страдающий брат! Может, там уже
съели тебя дикари...
- Не позволим! - выкрикнул прилично одетый щекастый человек в зеленой
шляпе. - Не позволим съесть твоего брата, Наумыч!
Я заметил, что этот, в зеленой шляпе, украдкой вытер свои туфли о брюки
стоявшего рядом пожилого ротозея. Туфли сияли, сверкали. Вот, подумал я,
простейший способ содержать свою обувь в порядке. Пожилой ротозей медленно
хлопал глазами, он держал в руках плакат: "Свободу Сундушникову!"
- Кто это - Сундушников? - спросил я у Сорочкина.
- Делец, - ответил он. - Из этих, из новокомсомольских деятелей,
молодой да ранний. Спекулировал драгметаллами, разбогател, но попался на
хищении бронзового бюста Инессы Арманд. Теперь он в тюрьме, но сидит в
комфорте. Его бывшие дружки, нынешние деятели компартии, за него хлопочут.
Подводят под амнистию.

- Амнистия не потребуется. Его освободят, как только бабахнет
"Пожарский".
Сорочкин пристально на меня посмотрел.
- Послушайте, Дми... то есть Лопе де Вега. Крейсер не должен бабахнуть.
Мы вас вызвали из Москвы для того, чтобы...
- Ясно, ясно, Валентин. Конечно, я постараюсь помочь вам. - Я взглянул
на часы. - Без пяти три. Я бегу к вашему Ибаньесу. Где мы с вами
встретимся?
- Как только освободитесь, давайте сразу в редакцию. Она вон за тем
углом, метров сто пятьдесят. Газета "Приморское слово".
Когда я, миновав последний - секретарский - кордон, зашел в кабинет
мэра, то бишь, как их теперь опять называют, председателя горсовета, меня
поразил огромный портрет Маркса и Ленина - оба стояли в полный рост за
креслом Сидоренко, причем у Маркса был вид слегка брезгливый, а Ленин, в
кепке, улыбался с хитростью - оттого, наверное, что дело было сделано.
Родриго Ибаньес Михайлович Сидоренко встал мне навстречу - маленький,
толстенький, в светло-коричневом костюме-тройке. Волосы у него были как
будто крашеные.
- А, корреспондент, - сказал он немного в нос и протянул мягкую руку. -
Вот, знакомьтесь, - кивнул он на сидящего у приставного столика крупного
мужчину в милицейской форме, с асимметричным лицом. - Наш начальник УВД.
- Полковник Недбайлов, - привстал тот и пожал мне руку.
- Вот, Хулио Иванович, - сказал мэр (будем так уж его называть),
пригласив и меня сесть за приставной столик, - приехал корреспондент из
Москвы разбираться с крейсером.
- А чего разбираться? - Полковник завозил пол столом огромными
ботинками. - Продавать надо крейсер, пока он весь к свиньям не сгнил.
- Вот, - кивнул мэр. - Таково наше мнение. Оно родилось не вчера, и
пришли мы к нему не просто. Вас как зовут? Дмитрий Сергеич? Вы запишите,
Дмитрий Сергеич, - сказал он, увидев у меня в руках раскрытый блокнот, -
что продажа авианосца есть наилучшее решение данной проблемы. Денег на
достройку судна нет и не будет.
- Это спорный вопрос, Родриго Иба... Михайлович, - сказал я. -
Требуется четыреста миллионов, это не такая уж безумная сумма.
- Я так и думал: вы уже встретились с Шуршаловым! Не слушайте его. -
Мэр постучал указательным перстом по неожиданно звонкому лбу. - У него тут
заклинило. Четыреста миллионов! Это он так считает. Наши финансисты
подсчитали, что нужно не менее трех миллиардов. Шуршалов тут, простите,
всем плешь проел. Превратился, можно сказать, в городскую
достопримечательность. Вроде Ханы Пугач.
- Хана Пугач? Кто это?
- Есть тут одна дама, - усмехнулся мэр. - Перед ней как раз захлопнули
выезд евреев в Израиль. Вот она ходит и всем рассказывает... Да не надо
это писать, - строго добавил он, между тем как я строчил в блокноте. -
Это, знаете, внутренние наши проблемы.
- Родриго Михайлович, продажа недостроенного крейсера оскорбляет
патриотические чувства многих россиян, - заметил я. - Это отнюдь не
внутренняя проблема. Только что я слышал, как у дверей мэрии на стихийном
митинге Головань обещал главному строителю, что изыщет деньги на
достройку...
- Головань... - Начальник милиции состроил пренеприятнейшую физиономию.
- Этого трепача надо повесить на столбе у въезда в Гнилую слободу. - В
конце чуть не каждой фразы полковник добавлял нечто шипящее - вроде "шиш".
- Почему в Гнилой слободе?
- Да он оттуда родом, шиш. Он это скрывает, а вы спросите у Пугачихи,
это же его сестра, двоюродная, шиш.
- С Голованем мы только что имели серьезный разговор, - сказал мэр. -
Привели наши аргументы. Вы не слушайте его уличные выкрики. Ему тут
приготовлен хороший прием, и можно ожидать, что он... ну, смягчит свою
позицию.
- Не думаю, что Головань отступит, - сказал я, - но ладно... Денег на
достройку нет, хотя, я уверен, будь у правительства политическая воля, они
бы нашлись. И вы полагаете, что, если крейсер продать, Приморск получит
крупную сумму?
- Мы реалисты, Сергей Дмитриевич, - строго сказал Родриго. - И
прекрасно понимаем, куда пойдут деньги. Но кое-что нам обломится - это
оговорено во всех подготовленных бумагах. Уж, во всяком случае, хватит на
покрытие бетоном Ахтырского спуска к центральному рынку.
Он стал излагать впечатляющие выгоды, которые ожидают Приморск в
результате бетонирования спуска, - это был, наверное, его пунктик.
Недбайлов поднялся, встав как бы третьей фигурой на портрете Маркса и
Ленина, и, надвинув на густые брови фуражку, направился к двери. Я сказал,
перебив Родриго Михайловича:
- Простите. У меня вопрос к начальнику милиции.

Тот остановился вполоборота:
- Ну?
- Известно ли вам, что готовится заговор? Что мятежники хотят вывести
крейсер на рейд и в полночь выпалить из пушки по мэрии?
Тут они оба распахнули свои пасти и принялись хохотать. Сквозь смех
выкрикивали:
- Да он потонет, как только оторвется от стенки... Выпалит, шиш! Чем?
Гнилыми помидорами?.. Где снаряды возьмут?
- Снаряды? - Я был смущен тем, что сморозил глупость. Однако моя быстро
работающая фантазия подсказала, что где-то есть склад, забитый снарядами.
- Уморил ты меня, корреспондент, шиш. - Хулио Иванович вытер глаза
тыльной стороной ладони и вышел из кабинета.
- Сергей Григорьевич, - обратился ко мне мэр.
- Дмитрий Сергеевич, - сердито поправил я.
- Извиняюсь. - Мэр протянул мне сигареты, я мотнул головой, и он
закурил сам. - Скажите, пожалуйста, - он был страшно вежлив, недаром же
его в городе запросто называли "наш Ибаньес". - Кто эти самые
"заговорщики"?
- Адмирал Комаровский и его курсанты.
- Комаровский... - Родриго задумчиво фыркнул носом. Конечно, мы знаем,
каких взглядов он придерживается, но - вывести училище...
- По моим сведениям, которым вы все равно не верите, курсанты морского
училища готовятся разоружить местный полк и произвести в городе аресты по
списку. Он у них уже составлен. Выстрел с крейсера послужит сигналом.
- И кто же в этом списке значится?
- Откуда мне знать? Сами подумайте... Местные демократы, коммерсанты...
Может, даже вы состоите в списке, Родриго Ибаньесович.
- Ценю ваш юмор, - без улыбки заметил мэр и ткнул сигарету в
пепельницу.
- Извините, что лезу не в свое дело, но на вашем месте я бы отдал
полковнику Недбайлову необходимые распоряжения.
- Это действительно не ваше дело, Дмитрий Никифорович, - с
непререкаемостью руководителя изрек Родриго и встал, давая понять, что
прием окончен.
С походной сумкой через плечо я шагал в редакцию "Приморского слова".
Мне не нравился разговор с "нашим Ибаньесом", не нравился несимметричный
полковник милиции Недбайлов, вообще не нравилось все, что происходило тут,
и страшило то, что еще произойдет.
Я почти достиг угла, за которым была редакция, когда увидел: в угловой
гастроном прошмыгнула Настя. Вот так-так! Устремившись вслед за ней, я
сразу попал в беспокойную шумную толпу - выстраивалась очередь за чем-то,
суповым набором, что ли. Я озирался, поднявшись на цыпочки. Вон мелькнула
рыжая грива. Я стал проталкиваться, преодолевая упругое сопротивление
толпы и не отвечая на обидные замечания.
В рыбном отделе, над которым висел плакат "Навстречу 100-летию
Октября!" с изображением счастливой семьи за хорошо сервированным столом,
я едва не настиг Настю. Но тут мне преградил дорогу толстощекий человек в
зеленой шляпе. Я оттолкнул его, но он ухватил меня за локоть, и пока я
вырывался и препирался с ним, Настя исчезла окончательно.
- Какого черта вы в меня вцепились? - гаркнул я на толстощекого. Я
узнал его: в толпе у дверей мэрии он вытирал свои полуботинки о брюки
соседа. - Убирайтесь!
- Прошу прощения, - заворковал тот с приветливой улыбкой. - Вы ведь
корреспондент "Большой газеты"? У меня огромная к вам просьба...
Я рысью несся по гастроному, все еще высматривая рыжую гриву, но
толстощекий не отставал от меня.
- В вашей газете две недели назад промелькнула заметка... э-э...
информация насчет нашего представителя Аэрофлота в Гвинее-Бисау.
- Ну и что?
- Его арестовали по подозрению в шпионаже...
Нет, нигде не было Насти. У пустого прилавка "Кофе" я остановился и
перевел дух. Тут же толстощекий гражданин приблизился ко мне и попытался
достать мою ногу своим копытом.
- Держитесь от меня подальше! - сказал я зло. - Я не чистильщик ваших
сапог.
- Извиняюсь! - Зеленая шляпа выразила смущение. - Понимаете, Огарок мой
сын, и я убежден, что мальчика просто подставили...
- Что за Огарок?
- У нас такая фамилия. Витюша с отличием окончил МГИМО, он с
португальским языком, и его направили в Гвинею-Бисау представителем
Аэрофлота...
- Слушайте, что вам от меня надо?
- Понимаете, обвинение Витюши в шпионаже в пользу Гвинеи абсолютно
смехотворно. Просто он очень общительный. У нас, Огарков, у всех
общительный характер. Там, в Бисау, в ресторане, ну, выпивали с тамошними,
мальчик, видно, разговорился, а кто-то из его коллег донес. Витюшу тут же
выдворили из страны. А какие у него могли быть секреты? Да и просто смешно
подумать, что Гвинея-Бисау ведет против нас разведывательную работу.

- Совсем не смешно. - Я слегка отпихнул его: мерзавец снова осторожно
подбирался к моим брюкам. - Бисау ведет колоссальную подрывную
деятельность против России.
- Не может быть, - пробормотал он несколько растерянно. - Я бы хотел
через вашу газету дать опровержение... Я готов заплатить вам...
- Какое опровержение? - Я был очень, очень раздражен. - Мы дадим
отклики трудящихся, требующих самого сурового наказания для вашего Огарка.
Редакция "Приморского слова" занимала три комнаты на четвертом этаже
дома, напичканного всевозможными конторами. В одной из комнат я разыскал
Валентина Сорочкина. Он и еще несколько сотрудников газеты сидели кто на
стуле, кто на столе, спорили, перебивая друг друга. Сорочкин познакомил
меня с коллегами, один из которых показался мне похожим на старого
бульдога.
- Дмитрий Сергеич, - не удержался и съязвил Сорочкин, - жалеет, что его
в детстве не назвали Лопе де Вега.
Компания разразилась смехом.
- Послушайте, Лопе де Вега, - сказал Сорочкин, раскачиваясь на стуле, -
внесите ясность. Мы тут спорили, какой был курс доллара до "сентябрьского
вердикта". Ребята говорят - шестьдесят семь рублей, а я помню, что
семьдесят четыре.
- Семьдесят два, - уточнил я. В свое время "сентябрьский вердикт"
Федерального собрания, упразднивший пост президента федерации и сильно
изменивший конституцию, привел к власти левую оппозицию. Были остановлены
реформы и взят так называемый ННК - "новый национальный курс". Ожидали от
него скорого улучшения жизни. Увы, этого не произошло. Менялись
правительства, формируемые парламентским большинством, и каждое обещало,
обещало... Вот уже и столетняя годовщина октябрьской революции наступает,
а обещанного процветания все нет и нет.
- Можете полюбоваться на первого секретаря КПРФ Анциферова, - кивнул
Сорочкин на раскрытое окно. - Ровно в полпятого он после сытного обеда
выходит на балкон переваривать пищу.
Я выглянул в окно. В доме напротив, на втором этаже, на балконе, сидел
в соломенном кресле миниатюрный человечек с лысой остроконечной головкой.
- Какой маленький, - сказал я. - Прямо недомерок.
- Зато страшно деятельный, - добавил Сорочкин.
На балконе появился полный человек в желтой, словно надутой куртке и
зеленых спортивных штанах. Ветер шевелил его темные волосы. Он стал так,
что мы видели его спину и мощный загривок.
- Сиракузов, - узнал его Сорочкин. - Специалист по штроблению стен, а
по совместительству председатель "Трудового Приморска". У него батальон
крикливых старух, и сам он ужасно речист - орет в мегафон, науськивает на
евреев и демократов.
- Что такое штробление стен? - спросил я.
- Черт его знает... Кажется, он получает указания у Анциферова. Судя по
всему, будет сегодня большой шум. - Сорочкин снял трубку тренькнувшего
телефона и некоторое время молча слушал. - А милиции нигде не видно? -
спросил он. - Ну, ясно. Кто из наших фотографов здесь? Котелков? Скажите
ему, пусть готовится, поедет со мной.
Положив трубку, Валя обвел нас помрачневшим взглядом.
- Кажется, началось, - констатировал он. - Двадцать минут назад из
морского училища вышла колонна курсантов. Куда идут - пока неясно, но
похоже, что по направлению к Устьинским казармам. Поедете со мной? -
спросил он меня.
Я кивнул.
Устьинским казармам лет сто пятьдесят, если не больше. Давно высохла
(или ушла под землю) речка, в устье которой и было заложено мрачное
кроваво-красное здание. А оно стоит, приземистое, словно придавленное
воспоминаниями об удалых временах. Три довольно глупых зубца украшают вход
в казарму.
Когда мы подъехали, на плацу, поднимая пыль, топали взад-вперед два или
три взвода молодых солдат.
- С утра до вечера у них строевая подготовка, - сказал Сорочкин,
остановив машину напротив казарм, возле решетки - тут начиналось
ограждение морского порта. - Пока все спокойно, - добавил он, закуривая.
- Валя, - попросил я, - пока есть время, давайте съездим на
судостроительный. Я хотел бы взглянуть на крейсер. Это ведь недалеко?
- Недалеко. - Сорочкин подумал с полминуты, потом выбросил окурок в
окошко и решительно заявил: - Поехали.
- Знаешь что? - сказал фотограф Котелков, спрятавший юное лицо в густой
черной бороде. - Подъедем со стороны Собачьего переулка, оттуда лучше
крейсер снимать. Эффектнее.
Не доезжая до этого Собачьего, мы увидели идущую навстречу толпу мужчин
и женщин, почти все были в белых курточках и белых брюках.

- Ага, мукомолы и хлебопеки идут, - прокомментировал Сорочкин. -
Молодец Мартик, расшевелил их. Все-таки, - добавил он, помолчав немного, -
нормальным людям, имеющим прилично оплачиваемую работу, совершенно не
нужно возвращаться в "развитой социализм".
Несколько дюжих парней возглавляли шествие. Один из них, рыжеусый
толстячок, поигрывая палкой (или скалкой), пел нарочито отчаянным голосом:
Сидит козел на меже,
Дивуется бороде...
Нестройный хор подхватил:
Гей, борода!
Рыжеусый повел дальше:
А чья ж это борода,
Вся медом улита,
Белым шелком увита?
И опять хор:
Гей, борода!
Я спросил:
- Будет драка, Валя?
- Если курсанты полезут в этот... цейхгауз... ну, в арсенал за оружием,
то, наверное, будет, - ответил Сорочкин. - А вот милиции что-то не видно.
Я рассказал о своем разговоре с "нашим Ибаньесом" и полковником
Недбайловым - как они осмеяли "заговор".
- Этот Недбайлов, - внес ясность Сорочкин, - работает под грубоватого,
но усердного служаку. Но никто не знает, что у него на уме.
Мы свернули в тенистый переулок, почему-то прозванный Собачьим, и
вскоре въехали в порт, на территорию судостроительного завода. К нам
неспешно направился пожилой мрачнолицый охранник со старым ружьем на
ремне. Сорочкин сунул ему под нос редакционное удостоверение.
- Из газеты? - просипел охранник. - Давай, давай напиши, как его от
стенки ташшат.
- Ты о чем? - насторожился Сорочкин, но в следующий миг, не дожидаясь
ответа, припустил вдоль длинного и словно бы мертвого заводского цеха.
Мы с фотографом побежали за ним. Свернули за угол цеха - и замерли.
Громадный корпус недостроенного крейсера, словно веснушками, покрытый
рыжими пятнами сурика, косо стоял на темной воде заводской акватории - да
не стоял, а подталкиваемый двумя буксирными пароходиками, прилепившимися к
носу и корме, медленно отодвигался от заводской - так называемой
достроечной - стенки. Буксиры усердно пыхтели. На мостике крейсера высокий
морской офицер в мегафон отдавал команды. Несколько матросов (или
курсантов?) возились на крыльях мостика. А по стенке беспокойно бегал
взад-вперед строитель Шуршалов в своем берете - он грозил офицеру кулаком
и орал, срывая голос:
- Братеев! С левого борта кингстоны плохо задраены! Тебя судить будут,
когда корабль потонет!
Котелков щелкал затвором - такие снимки!
А я думал себе: "Братеев, опять Братеев! То он Настю в постель
затаскивает, то крейсер от стенки оттаскивает". Мне захотелось убить этого
наглого офицера.
- А где тут телефон, служивый? - спросил Сорочкин у охранника.
Головань назначил митинг на шесть часов. Он без митингов не мог
обходиться: геополитика, бушевавшая в его государственном мозгу,
непременно требовала выхода. Тем более - в своем избирательном округе. Тут
еще было дело большой важности - крейсер "Дмитрий Пожарский". Уже
несколько лет Головань в парламенте и правительстве затевал скандальные
дискуссии о судьбе крейсера, требовал включить в бюджет специальную строку
о его, крейсера, достройке. С высоких трибун обращался и к населению с
предложением "пустить шапку по кругу". Население, однако, не торопилось
отваливать деньги на крейсер: другие заботы жизни - о хлебе насущном
прежде всего - сдерживали патриотической порыв.
Ровно в шесть машина с Голованем въехала на площадь, сохранившую при
всех постсоветских режимах имя Ленина. В сопровождении телохранителей
Головань поднялся на трибуну. Из других машин взошли на трибуну наш
Ибаньес и прочие отцы города.
Народ собирался, не сказать, чтобы уж очень активно. Расположились
вокруг трибуны профессиональные зеваки, не пропускавшие ни солнечного
затмения, ни столкновения автомобиля с автобусом, ни стихийной собачьей
случки. Заявился на площадь взвод старух во главе с мастером штробления
стен Сиракузовым. Они энергично пели, кивая в такт головами: "Мы кузнецы,
и дух наш молод! Куем мы счастия ключи! Вздымайся выше, наш тяжкий
молот..." Подтягивались мукомолы - но не все, большая часть оставалась
близ Устьинских казарм, в трех кварталах от площади Ленина - на тот
случай, если появятся курсанты морского училища и полезут в арсенал.

Была тут и известная в городе Хана Пугач - маленькая, толстенькая, с
плаксивым выражением некогда миловидного лица. Всхлипывая, она
рассказывала окружающим свою историю, даром что все в городе эту историю
знали.
- У меня же все, все на руках, вот паспорт, вот виза, вот билет. Почему
не пускаете в самолет, что это такое? А они говорят: постановление. Какое
постановление?! Вот вам виза, вот билет! За билет, они говорят, получите
деньги обратно. Зачем обратно, вот же вам живая виза... Они говорят:
постановление...
- Да, да, - кивали окружающие. - Как раз вышло постановление, и вас не
пустили... такое безобразие...
- Я к нему! - Хана Пугач указала пальчиком на Голованя, надувавшего
щеки на трибуне. - Слушай, помоги, что же это такое? А он знаете, что
ответил? Правильное, говорит, постановление. Нельзя, чтоб народ
разбегался. Сиди, говорит, и не рыпайся.
Тут Головань, с шумом выпустив воздух из надутых щек, начал речь:
- Сограждане! Дорогие мои избиратели! Я рад, шо вы пришли повидаться со
мной. Хочу прежде всего сказать, шо я не покладаю рук, шобы выполнить ваши
наказы. Двери моего московского кабинета всегда открыты для
земляков-приморцев...
Затем Головань оседлал любимого мустанга - геополитику. Мелькали страны
- Индия, Иран, Турция, Соединенные Штаты, Перу, где томился в руках врагов
России "бедный брат Вениамин, кровиночка...".
- Вот наглядный пример, как враги пытаются изолировать Россию от общей
жизни, вот почему нам нужны сильная армия и флот... нельзя жалеть деньги
на поддержание боеготовности...
Мы подъехали на площадь в разгар голованевской речи, вылезли из машины
и стали проталкиваться поближе к трибуне. Кто-то из толпы выкрикнул:
- Игнат Наумыч, я за хурму хочу спросить. Почему запретили ее вывозить?
- За хурму поговорим потом. А сейчас - за крейсер. Вы хорошо знаете, я
всегда отстаивал достройку крейсера. Я и сейчас придерживаюсь этой...
этого пункта нашей жизни. Но, дорогие сограждане! Мы вынуждены считаться с
реальным положением. Государственный кошелек казны - пустой. Так не лучше
ли продать крейсер за приличные деньги, чем оставить его тут гнить без
всякой надежды...
Я толкнул Сорочкина в плечо:
- Слышите, Валя? Головань изменил позицию.
- Главный редактор мне сказал по телефону, что к Голованю вошел
какой-то человек с чемоданчиком в руке...
Говоря это, Сорочкин проталкивался к трибуне, я за ним, но нас обоих
опередил Шуршалов, которого мы привезли из порта. Он лез, расталкивая
людей; остановившись под трибуной, сорвал с головы берет и, размахивая им,
как флагом, заорал дурным голосом:
- Эй, начальство! Пока вы тут шлепаете языком, крейсер увели!
- Как увели? Кто увел? - перегнулись через перила отцы города.
- Товарищ! - крикнул Головань. - За безответственное распространение
слухов вы будете привлечены...
- Да заткнись ты, трепач! - Шуршалов нервно дернул ногой. - Два буксира
тащат крейсер к воротам гавани. На мостике распоряжается офицер Братеев!
Дальше события развивались в резко ускорившемся темпе. Отцы города и
Головань сбежали с трибуны и бросились к своим машинам - видимо, мчаться в
порт, - но тут раздался оглушительный выкрик:
- "Комары" окружают Устьинские казармы!
Мукомолы немедленно ринулись к казармам. За ними устремились и другие
горожане. Один из них тащил плакат "Свободу Сундушникову!". Старушки
Сиракузова развернули полотнище "Трудовой Приморск" и с песней "Мы в бой
поедем на машинах и пулемет с собой возьмем..." двинулись следом.
Отправились и мы Сорочкиным. Машину он припарковал на полукруглой
площади напротив гостиницы "Приморская". На плацу перед казармами сошлись,
что называется, нос к носу мукомолы в белых куртках и курсанты в синих
фланелевках и синих воротниках. На подножке джипа стоял коренастый
контр-адмирал в огромной фуражке, посаженной на бритую голову, и кричал
отрывистым начальственным голосом, обращаясь к мукомолам и хлебопекам:
- Разойдитесь! Не мешайте нам исполнить! Патриотический долг! В наших
общих интересах! Восстановить народную советскую власть! Не мешайте нам!
Разойдись!
В ответ контр-адмиралу Комаровскому кричали:
- Долой! Уведи своих "комаров"! Не нужна нам советская власть!
- Мы будем вынуждены применить оружие! - грозил Комаровский.
- А мы не позволим его взять!
Тут в спор вмешался тощий и длинный подполковник - командир местного
полка. Стоя у парадного входа в казармы, он крикнул в мегафон:
- Внимание! Я звонил в округ и получил приказ: к арсеналу никого не
подпускать!

- Диего Карлос! - воззвал к нему Комаровский. - Как же так? А наш
уговор? А патриотический долг?
- Я получил приказ, - повторил командир полка.
Из джипа высунулся маленький человечек в черной шляпе на макушке и
выкрикнул тонким голосом:
- Мы тебя научим, Диего Карлос, чьи приказы исполнять!
- Это Анциферов? - спросил я у Сорочкина. Тот кивнул, напряженно
вглядываясь в джип.
- Ну, так я и думал, - сказал он. - Вон, - указал он на заднее сиденье
джипа за полутемным окошком. - Он с ними заодно.
- Кто?
- Недбайлов, вон его рожа. Велел, значит, милиции сидеть и не
вмешиваться. Плохо дело, Лопе де Вега.
- Когда мы полностью возьмем власть, - голос Анциферова взлетел еще
выше, переходя на визг, - то будем тебя судить, Диего Карлос!
Подполковник, бледный, повторил в мегафон:
- Не имею пра... права не выполнить приказ.
На визг Анциферова вдруг примчались две бродячие собаки. Рыча, они
бросились на маленького человечка, один пес цапнул-таки его за штанину.
- Пшел, пшел, - завопил Анциферов, падая в глубину джипа, оставив
изрядный кусок брюк в зубах зверя. - Николай Ермолаич, - воззвал он
истерическим голосом к Комаровскому, - хватит уговаривать! Начинай!
- Ребята! - взревел контр-адмирал. - Вперед! Действовать по плану!
"Комары" несколькими группами бросились к четырем или пяти дверям
длинного здания казармы. Завязались схватки с солдатами полка, защищавшими
входы, но куда там было тщедушным, плохо кормленным мальчикам в камуфляже
перед здоровяками курсантами. Охранников, с разбитыми в кровь лицами,
отшвыривали от дверей и врывались внутрь.
Однако и мукомолы-хлебопеки не дремали. Матерясь, размахивая скалками,
они бросались на "комаров", загораживая входы своими сытыми телами.
Драки у дверей были жестокие. Но что происходило внутри? Ведь там, в
левом крыле казармы, находился арсенал. Там шла главная битва.
Оттуда-то, из левого крыла, и грохнули первые выстрелы - короткие
автоматные очереди.
- Ну, теперь пошло не на жизнь, а на смерть, - сказал Сорочкин. -
Дорвались до оружия, засранцы.
С моря на город повалили тучи, застя заходящее солнце. Быстро
смеркалось. С наступлением неясного, черт знает кому принадлежащего
вечера, Приморск притих.
Группы вооруженных курсантов выходили из Устьинских казарм и, видимо,
действуя по плану, растекались патрулями по городу. Но вооружились и
мукомолы. То тут, то там вспыхивали перестрелки. Стоя, с колена и лежа на
мостовой, строчили друг в друга. Проносились слухи: двое убиты...
шестеро... И пошла молва, что командир полка, подполковник Диего Карлос
Малышев застрелился.
Трассирующие пули цветными строчками прошили вечернее пространство
города.
Перебежками, опасаясь нарваться на шальные пули, мы с Сорочкиным и
фотографом пробирались в порт. Из-за угла показалась процессия из трех
машин. В первой мы разглядели испуганное толстенькое лицо "нашего
Ибаньеса". Из окошка второй машины, грозно насупясь, смотрел Головань.
Из сквера вслед автомобилям ударили автоматы. Черт знает, кто стрелял.
Водители газанули, процессия умчалась.
Мы переждали немного и снова кинулись к порту. В Собачьем переулке было
тихо. Хорошо бы улечься тут, в тенистой прохладе, и не высовываться, пока
не закончится в городе революция (Вторая Октябрьская, так ее, наверное,
назовут). Однако престиж столичной газеты перед провинциальной кое-что
значил для меня. Пригнувшись, я бежал за неугомонным Сорочкиным.
Мы проскочили раскрытые ворота порта, перед нами возникли тускло
освещенные причалы с портальным краном и двумя портовыми катерами, и
там-то, близ стоянки катеров, шел бой. Мигало пламя, били автоматы,
доносились невнятные выкрики.
Фотограф Котелков, пригнувшись, как бы крадучись, направился к причалу
с катерами. За ним двинулся Сорочкин, и мне ничего не оставалось, как
последовать за ними.
Ах, не нужно было лезть туда! Чей-то автомат послал в нашу сторону
трассирующую красными огоньками очередь. Сорочкин охнул и упал навзничь. Я
подполз к нему, затормошил:
- Валя! Валя! Ты жив?
Сорочкин посмотрел на меня и вдруг издал короткий смешок.
- Они приняли мой китель за куртку мукомола, - сказал он, разглядывая
дымящиеся дырки в своей груди. - Спасибо Давтяну, дал мне бронежилет. А вы
как?
В меня и фотографа пули не попали, а вот в мою сумку, свисавшую с
плеча, все-таки угодили, пробив три дырки. Жаль, такая сумка хорошая,
австрийская.

Мы лежали там, где нас застиг огонь.
А у причала стрельба умолкла, донеслась яростная матерная фраза, а
потом:
- Сказано тебе, не лезь на катер. Нельзя!
- Я главный строитель, - услыхали мы знакомый настырный голос, - и несу
ответственность за крейсер. Если он потонет...
- Иван Евтропыч, - вмешался кто-то третий, - вы отойдите в сторонку,
очень прошу. Вы ж мешаете нам взять катера.
- Хрен возьмете! - заорали с катеров. - Чешите отсюда и раскатывайте
свое тесто! Не то мы так вас раскатаем, что тоньше лаваша станете!
- Х-ха-ха-ха! - раздался смех. - Тоньше лаваша!
Стрельба возобновилась. И тут где-то поблизости отчаянный голос пропел:
А чья ж это борода,
Белым шелком увита?
И хор грубых голосов в ответ:
Гей, борода!
Из-за угла цеха высыпала большая группа мукомолов. Сразу оценив
обстановку, они перебежками устремились на помощь своим. С катеров
строчили автоматы, но скоро замолчали. То ли рожки у них опустели, то ли
"комары" смекнули, что силы очень уж не равны.
Мы встали, отряхнулись и пошли на причал. В скудном свете фонаря
увидели четыре распростертых на асфальте тела. Среди них лежал, разбросав
охочие до работы руки, Иван Евтропович Шуршалов. Так и не закончил,
бедолага, дело своей жизни - не достроил авианосец, долженствовавший стать
флагманом флота России.
Убитых укрывали брезентом.
На одном из двух катеров выпустили запертого в своей каюте командира -
молодого черноусого мичмана. Он поносил последними словами
мальчишек-курсантов, никак не мог успокоиться. Кто-то из мукомолов поднес
ему флягу, мичман отхлебнул, вытер усы и сказал уже поспокойней:
- А я-то, дурак, сперва подумал, что у них концерт самодеятельности. На
катер их пустил. Тьфу, тоже мне - революционные матросы!
Разоруженные курсанты жались на баке катера, нервно курили.
- А нам что? - наперебой выкрикивали "комары". - Что начальство
прикажет... С первого курса в голову вкручивали: советскую власть надо
обратно... День икс настанет, и пойдем... Вот и пошли... Да в говно и
влипли...
Мы вышли из ворот порта. Сорочкин и Котелков торопились в редакцию -
дать исторический репортаж. А я - мне только бы добраться до гостиничного
номера и повалиться на постель. От всего, что я видел и пережил, устал
безмерно.
- Такие дела, Лопе де Вега, - сказал Сорочкин. - Слыхали? День икс! -
Он ощупал дырки на своем кителе. - Ужасно неприятно, когда в тебя
стреляют. Хоть и в бронежилете, но эти толчки...
- Вы уверены, Валя, что на крейсер не подвезут снаряды? - спросил я.
- Все плавсредства в порту под контролем мукомолов и этой роты солдат.
Мы были уже наслышаны, что в местном полку оказалась рота под
командованием энергичного старшего лейтенанта, которая решительно
воспротивилась бунтовщикам. На причалах порта появились патрули этой роты.
Аэропорт они тоже взяли под контроль.
Мы свернули на тихую улицу. В свете фонаря у знакомого палисадника
сидели три старухи со спицами.
- Знаете, Валя, кто это? - сказал я. - Три парки. Или мойры. Они прядут
судьбы людей.
- Да бросьте, Лопе. Мойры! Городские сплетницы.
Когда мы проходили мимо, я услышал, как сказала старуха с детским
голосом:
- А помните, как Иден родила в пещере?
- Как же, - прошамкала другая, с провалившимся ртом. - Еще Мейсон
принимал роды.
- Да не Мейсон, а Круз! - поправила третья, с птичьим личиком, словно
затянутым паутиной. - Мейсон был ее брат, а не муж.
При этом она остренько взглянула на меня и вынула перочинный ножик.
Хотела, наверное, нить обрезать. Это, верно, была Атропос, самая страшная
из трех мойр. Я показал ей фигу, но она уже не смотрела на меня.
Мы вышли на площадь Ленина, там шел митинг. На трибуне стоял полный
человек с одутловатым лицом, в желтой нейлоновой куртке и зеленых
спортивных брюках. Это был Сиракузов, предводитель "Трудового Приморска".
Он кричал в мегафон, обнажая крупные зубы:
- Народному терпению пришел конец! Сколько можно издеваться
международному капиталу над трудовым человеком?

- Хватит! Хватит издеваться! - кричали старухи и случайные зеваки на
площади. - Не дадим!
- Не дадим! - гремел мегафон. - А кто с нами несогласный, пусть уезжает
к едрене фене, мы плакать не будем! Россия - для русских!
Ну и глотка была у этого мастера штробления стен. На весь Приморск
"штроблел" его бычий рев. Мы миновали площадь, несколько кварталов прошли,
а все было слышно: "Не дадим!", "Власть народу!".
Нам навстречу вышел патруль - четыре курсанта с автоматами на пузе.
- Чего тут шастаете? - крикнул старший, с четырьмя шевронами на рукаве
и прыщами на щеках.
- А в чем дело? - резко ответил Сорочкин. - Комендантский час не
объявляли.
- Скоро объявим. Скоро вы тут все запляшете, - пообещал старший
патрульный.
На полукруглой площади, уставленной киосками (все они были закрыты), мы
расстались. Сорочкин отпер дверцу своего "Москвича".
- Сидите у себя в номере, Дима, - сказал он, - и не высовывайтесь. Я
еще заскочу к вам. - Он всмотрелся в гостиницу "Приморская". - Что там за
люди у входа? Похоже на ОМОН. Ну ладно, пока. - И уехал.
Я пересек площадь и подошел к порталу гостиницы, украшенному тяжелыми
фигурами тружеников серпа и молота.
- Вы куда? - остановил меня плечистый малый.
Их тут было человек семь или восемь.
- К себе в номер, - сказал я. - Я живу в гостинице.
- Документы, - потребовал малый.
Тут подъехала "Волга" с милицейской мигалкой, из нее вышел полковник
Недбайлов (я его сразу узнал по несимметричной физиономии), а с заднего
сиденья - упитанный молодой лысеющий блондин в хорошем темно-зеленом
костюме с пестрым галстуком. За ним вылезли охранники.
- А-а, корреспондент. - Недбайлов взглянул на меня из-под низко
надвинутого козырька. - Пропусти его, сержант.
Я поблагодарил полковника и пошел было к стойке портье за ключом, но
тут меня окликнул молодой блондин.
- Вы из "Большой газеты"? Это очень кстати. Пойдемте с нами. Моя
фамилия Сундушников. Вам это ничего не говорит?
- Видел, - вспомнил я, - видел плакат "Свободу Сундушникову".
- Ну, вот я и на свободе. - Блондин показал в улыбке непорочно розовые
десны. - Хулио Иванович, - обратился он к Недбайлову, - я думаю, он нам
пригодится. Со своим выходом на Москву. А?
- Может, и пригодится, шиш, - отозвался полковник. - Пошли,
корреспондент.
Моим первым побуждением было отказаться. Какого черта? Но тут пришло в
голову, что меня приглашают вроде бы в штаб заговорщиков. Какой уважающий
себя журналист откажется от такой возможности?
И я зашагал за ними. Мы поднялись на второй этаж, прошли в глубь
коридора и вступили в покои, пошловатая роскошь которых носила название
"люкс". Особенно замечательны были фрески, изображающие полуголых
вакханок, несущихся в безумной пляске вокруг пузатого самодовольного
Вакха, или, если угодно, Диониса.
В самой большой из трех комнат этих апартаментов сидели за накрытым
овальным столом люди, не менее дюжины, и среди них - маленький человечек с
колючими черными точками вместо глаз, в коем я узнал Анциферова, и
коренастый контр-адмирал Комаровский. Огромную фуражку он снял, и теперь
гладко выбритая голова поблескивала в свете люстры.
- Это еще кто? - вперил в меня Анциферов свои точки. - Кого привели?
Зачем? Нам не нужны лишние.
- Успокойся, Степан Степаныч, - благодушно сказал Сундушников нервному
человечку. - Это московский журналист, он нам понадобится.
Сундушников сел рядом с Комаровским, налил в две рюмки коньяку, одну
протянул мне.
- Как тебя зовут? - спросил он. - Дмитрий Сергеич? На, выпей. Надеюсь,
ты не из этих гадов демократов.
- А где наш Ибаньес? - спросил я, сев за стол и оглядевшись.
- Наш Ибаньес - не наш, - ответствовал Сундушников. - Он под домашним
арестом. Так вот для чего ты нам нужен, Дмитрий...
Мне не нравится амикошонство, вообще этот Сундушников со своим пестрым
галстуком не нравился. Но, как я уразумел, именно он, укравший бюст Инессы
Арманд и посаженный за это в тюрьму, был здесь главным закоперщиком.
- Мы начинаем новую главу в истории России, - вмешался Анциферов
торжественным тенорком. - Как и сто лет назад, возмущенный народ берет
власть...
- Постой, Степан Степаныч, - прервал его Сундушников. - Мы не на
митинге. Дмитрий, сегодня ночью в Приморске произойдет революционная смена
власти...

- Прогнившей власти! - выкрикнул Анциферов. - Народ, уставший от
реформ, требует полного восстановления советской власти, единственной,
которая справедливо...
- Да погоди ты, секретарь, - поморщился Сундушников. - Экой ты...
- Вот насчет народа, - встрял я, - имею вопрос. Рабочие мукомольного
комбината - это ведь народ, верно? Я слышал, они не хотят реставрации
советской...
- С мукомолами будем бороться! - раздался отрывистый бас Комаровского.
- Мы не позволим. Они ответят. За каждый выстрел в сторону революции.
- Мукомолы попали под влияние еврейской и армянской буржуазии, -
визгливо пояснил Анциферов.
- А ну, замолчите! - повысил голос Сундушников. - Чего разорались? Ты,
Дмитрий, человек со стороны, в наших делах не сечешь и не надо. Давай
рюмку. - Он плеснул мне еще коньяку. - Дело вот в чем. Наше выступление
поддержат в области, это схвачено. Но мы, конечно, думаем за всю страну.
Мы тут составили обращение к народу России и поручаем тебе передать его по
факсу в Москву. В твою "Большую газету". Где обращение?
- Сейчас, - засуетился Анциферов, водружая на нос очки. - Сейчас,
Геннадьич, одну минутку. Тут формулировку надо уточнить.
- Давай, давай, некогда уточнять. - Сундушников вытащил из пальцев
маленького человечка бумагу и протянул мне: - На, читай.
Текст обращения, набранный на компьютере, был исполнен торжественности
и велеречивости. "Двадцать лет реформ были несчастьем для России...
Сверхдержава отброшена на третьестепенное место... Реформаторы,
узурпировавшие власть, разорили, разграбили богатейшую страну, обрекли
народ на нищету, безработицу... Грабительский капитализм" - ну и подобное.
Дальше обосновывалась необходимость возвращения к социализму, к
"справедливому распределению общественного продукта"...
Я скользил глазами по этим воспаленным строчкам и вдруг насторожился,
услыхав фразу Недбайлова:
- От пирса яхт-клуба отойдет. Это, знаете, в сторонке от порта, шиш.
Лодка маленькая, полугичка, на нее и внимания не обратят.
- А если обратят? - спросил Сундушников.
- Корзины с хурмой сверху поставили. Брат с сестрой везут хурму в
Гнилую слободу, что тут подозрительного, шиш? А зайдет она за волнолом, с
берега и не увидят, когда она повернет к крейсеру.
- Люди надежные?
- Огарка давно знаю, он на нас работает, шиш. А она - не то сестра его,
не то племянница. Москвичка. Я-то с ней не знаком, а Огарок говорит - она
наша. С Братеевым живет, шиш.
Я делал вид, что читаю обращение, но, сами понимаете, весь обратился в
слух. Воображение рисовало лодку, покачивающуюся у темного пирса, и Настю
за веслами. "С Братеевым живет"!
Это было, как ожог. Шиш! Вот именно, здоровенный шиш сунула мне под нос
Настя... моя Настенька, Настюша... Нестерпимо, понимаете, братцы?
Нестерпимо это...
Голова напряженно работала. От первой мысли - дескать, ничего по факсу
не передам, и вообще я не ваш - пришлось отказаться. Наоборот, наоборот!
Прикинуться своим и... и...
- Смотри, Хулио Иваныч, - строго предупредил Сундушников. - Если что не
так, будут у тебя проблемы со сладкой едой. Головой отвечаешь.
- Что ты, что ты, Геннадьич! - Лицо у Недбайлова перекосилось так, что
смотреть стало тошно. - Все будет нормально. Мои люди выйдут сразу после
пушечного выстрела, шиш.
- Да, да, - сказал Комаровский. - Моим курсантам одним не управиться.
Список большой.
- Поможем, Николай Ермолаич. А к утру ожидаю две роты внутренних войск.
Приедут на бэтээрах из Лобска, шиш.
- Приедут или не приедут, а с утра будет новая власть, - отрезал
Анциферов. - Первое заседание ревкома назначаю на восемь.
Уже и до ревкома дело дошло, подумал я. Ну и ну!
И мысленно вернулся к лодке, к корзинам с хурмой.
Что наша жизнь? Хурма! - подумал с веселой злостью.
- Ну, прочитал обращение, корреспондент? - спросил Сундушников. -
Что-то ты медленно...
- Прочел, - ответил я. - Складно составлено. Где у вас факс?
- Во, молодец, - одобрил тот. - Сразу за дело.
Меня повели в соседнюю комнату. Здесь работали несколько человек -
устанавливали, насколько я понял, аппаратуру телевидения и связи. Я набрал
номер редакционного факса. Уголком глаза видел: человек из охраны
Сундушникова стоит рядом. Плохо дело, подумал я. Раздался характерный
писк: Москва сообщала, что готова принять сообщение. Ничего не поделаешь,
придется передать воззвание как есть, без моего комментария.
Вдруг на площади, возле гостиницы, вспыхнула стрельба. Люди, работавшие
в комнате, ринулись к окну, и мой охранник тоже. Я тут же вынул из кармана
ручку, быстро приписал к тексту обращения: "Провокация!" и сунул листок в
щель факса. Он неторопливо уполз, а я встал и тоже подошел к окну. По
площади бежали вооруженные люди, а омоновцы, охранявшие вход в гостиницу,
палили по ним из автоматов. Вечер в Приморске, слабо и неверно освещенном
ущербной луной, начинался бурно. А что еще ожидало нас ночью!

Охранник препроводил меня в большую комнату. Я вошел в тот самый
момент, когда раскрылась дверь другой - третьей - комнаты "люкса" и из
нее, прикрывая зевок ладонью, шагнула в гостиную Настя.
Я нетвердо помнил, из какой провинциальной газеты взяли Настю
Перепелкину к нам в "Большую газету" - откуда-то с юга. Конечно, благодаря
ее бойкому перу. Была в ее статьях острота, ирония - качества, весьма
ценимые в журналистике. Она и сама была бойкая, острая на язык. Когда мы
познакомились, она вдруг разразилась смехом. И говорит: "Не обижайся. Ты
ужасно похож на Эдика Марголиса, был такой мальчик в классе, очень
славный, завзятый театрал. Он руководил школьной самодеятельностью. -
Настя изобразила, как Эдик это делал: вытянула шею и произнесла,
полузакрыв глаза: - "А-ия Хозе из опе-ы Бизе "Каймен". А тебя не Эдик
зовут?" "Нет, - говорю, - я Дмитрий". "Поразительное, - говорит, -
сходство. Такое же наивное выражение. Только ростом ты повыше". Чтобы
уменьшить сходство с этим Эдиком, я и отпустил усы. Перед зеркалом
тренировал лицо, свирепо хмурил брови.
Впоследствии, когда мы близко сошлись с Настей, она иногда
высказывалась весьма странно.
- Твердили, что двадцать первый век будет замечательным, героическим и
все такое... - говорила она как бы не мне, а так, вообще. - Полная чепуха!
Тягучие годы, один хуже другого. Вот двадцатый был и вправду героическим.
Сколько мужской доблести! Уже как-то забыли, что в начале века Пири достиг
Северного полюса, а Амундсен - Южного. Хиллари первым взобрался на
Эверест. А первый космический полет Гагарина! А первые шаги Армстронга по
Луне!
- Добавь, - говорю, - гигантское кровопускание. Две мировые войны,
гражданская, сталинские репрессии.
- Да, мы, конечно, в школе проходили это по истории. Но что поделаешь,
вся история человечества кровава. Начиная с Каина. Я говорю, Димочка, что
нынешнее время - тоскливо и бездарно. Расслабляющий комфорт жизни на
Западе. Тебе по электронной заявке доставят на дом все, что угодно, вплоть
до живого кенгуру. Почему нет? А у нас, как всегда, муторно, масло и сахар
по талонам, гнусное политиканство в центре, вечное копание в огородах в
провинции.
- А что тебе, собственно, нужно?
- Мне хотелось бы, - сказала Настя, дымя сигаретой, - чтобы мужчины
вспомнили, что они мужчины, а не сгусток протоплазмы в галстуке.
- Ну, я-то не ношу галстуки, - пробормотал я, не найдя достойного
ответа на Настину филиппику.
Итак, в гостиную вошла, прикрывая зевок ладонью, Настя.
- Ну что, выспалась? - спросил Сундушников, показав в улыбке розовые
десны. - Познакомься с корреспондентом "Большой газеты".
- А то мы незнакомы. - Настя милостиво мне кивнула: - Привет, Дима.
- Привет, - ответил я сдавленным голосом. - Как ты здесь очутилась?
- Так же, как и ты. - Она села за стол и приняла от Сундушникова рюмку
коньяку. - Прилетела следующим рейсом, если тебе это важно.
- А зачем?
- Советую, Дима: задавай поменьше вопросов.
Выпив коньяк, она закурила и, отвернувшись от меня, тихо о чем-то
заговорила с Сундушниковым.
- Молодой человек, - раздался тонкий голос Анциферова. - Вы передали
факс в газету? Ну, спасибо. Вы свободны.
- Ступай, корреспондент, в свой номер, - добавил Недбайлов. - И не
выходи до утра. Утром мы с тобой свяжемся, шиш.
Это тебе - шиш, подумал я. Вы меня выставляете, а я не уйду. То есть
уйду недалеко.
Я спустился в холл, там была стойка небольшого бара, я заказал
длинногривому бармену двести коньяку, бутерброды и кофе. Буду тут сидеть,
пока не приедет Валя Сорочкин. Впрочем, омоновцы могут задержать его у
дверей. Я медленно пил, ел и соображал, как поступить, если Сорочкина не
пустят. За стойкой бара сидели двое парней - один был заросший,
нестриженный, наверное, от рождения, второй - горбоносый, с мокрыми
губами. Они пили, курили, на меня даже и не взглянули. Ну и черт с ними!
С площади донеслось тревожное завывание сирены скорой помощи. На втором
этаже вдруг возник громкий спор - слов было не разобрать, голоса сердито
гудели, упало и разбилось что-то стеклянное. Затем все стихло.
Прошло минут двадцать. Раздались шаги - кто-то быстро спускался по
лестнице. Я поднял голову и увидел Настю. Отчетливо и как-то вызывающе
стучали ее каблуки по ступенькам. Нестриженый и горбоносый соскочили с
табуретов. Я тоже встал и шагнул к Насте, но те двое мигом возникли между
нами.
- Мотай отсюда, кореш, - посоветовал горбоносый, приоткрывая пиджак,
чтобы я мог разглядеть рукоятку пистолета, засунутого за ремень.

Настя молча шла к выходу. Я рванулся было за ней, но те двое ловко и
крепко схватили меня под руки.
- Я же сказал, не лезь, козел, - повысил голос горбоносый.
- Настя! - позвал я.
Она обернулась, секунды три смотрела, как я пытался вырваться, а потом
сказала:
- Отпустите его. - И когда я к ней подошел, подняла на меня свои серые
сердитые глаза. - Что тебе нужно?
Тут на меня нашло. Я поклонился ей и сказал:
- Позвольте предложить, красавица, вам руку, вас провожать всегда, вам
рыцарем служить.
Я полагал, она оценит ироническую интонацию, с которой я произнес фразу
из оперы "Фауст". Она не приняла иронии, но взгляд ее смягчился. Черт
возьми, разве мы не были любовниками?
- Хорошо, - сказала Настя. - Ты можешь меня проводить, рыцарь.
Вчетвером мы прошли сквозь цепкие взгляды омоновцев. На площади было
ветрено и зябко. Темные, с закрытыми ставнями, киоски казались сторожевыми
башнями. Порывы ветра швыряли в них обрывки газет, обертки и прочий мусор,
перекатывали по площади пивные банки.
Вчетвером сели в черный ЗИЛ: нестриженый за руль, горбоносый с ним
рядом, мы с Настей - на заднее сиденье. Машина тронулась.
Мы ехали по плохо освещенным улицам города, который когда-то в детстве
казался мне красивым, зеленым. Деревья - акации, клены, каштаны - и теперь
стояли длинными рядами. Но не было прежнего, давнишнего ощущения красоты.
Затаившийся в предчувствии беды город у остывающего неспокойного моря. И я
мчусь по нему незнамо куда с женщиной, которую люблю и которая мне
изменила.
- Настя, - сказал я тихо. - Ни о чем не спрашиваю, только одно скажи,
очень прошу: ты прилетела сюда к Братееву?
Она курила, пуская дым в приоткрытое окошко, и молчала. Ладно, не
хочешь отвечать - не надо. Вдруг она сказала, глядя в окно:
- Братеев - мой бывший муж.
Я ошалело моргал.
- Так ты, - вытолкнул я из пересохшего горла, - ты что же... хочешь к
нему вернуться?
- Еще не решила.
Кто-то из сидевших впереди пофыркал носом, словно услышал нечто
смешное. А меня захлестнуло отчаяние. Вычитанные из книг вероломные
женщины - их лиц я не различал, но у всех были рыжие гривы - хороводом
кружились перед мысленным взором. Захотелось остановить машину и выйти...
бежать от своей беды, от рухнувшей любви... от самого себя...
- Он груб, - бросила Настя, прикуривая от догоревшей сигареты новую, -
потому я и ушла от него. Но по крайней мере Братеев - настоящий мужчина.
- Ага... - Я мигом вспомнил, что, собственно, происходит. - И ты
считаешь то, что он сейчас делает, настоящим, достойным делом?
- Может быть, и так. - Она помолчала немного. - Во всяком случае, это
дело. Осточертела болтовня, треп, бесконечное воровство...
- Твой друг Сундушников, - вставил я, - украл бюст Инессы Арманд.
- Никакой он мне не друг, - отрезала Настя.
А ее горбоносый телохранитель обернулся и рыкнул угрожающе:
- Ты! Закрой свою форточку, понял?
В машине воцарилось молчание. Только нестриженый за рулем пофыркивал,
словно черт нашептывал ему анекдоты.
Спустя полчаса машина выскочила из длинной аллеи тополей на пустырь,
миновала несколько строений барачного типа и подъехала к схваченному
бетонными плитами морскому берегу. Тут был длинный старый пирс на черных
толстых сваях.
- Приехали, - сообщил нестриженый.
Я вышел из машины вслед за Настей. Горбоносый тоже выскочил и крикнул
мне:
- Ты! Тебе дальше нельзя. Давай обратно в машину!
Я быстро шел по пирсу, на полшага отставая от Насти. Когда-то здесь,
наверное, был причал яхт-клуба, но сваи давно подгнили, доски расшатались.
Они стонали под нашими шагами, словно от боли.
В конце пирса темнели два силуэта, к ним-то и направлялась Настя.
Горбоносый, непрерывно матерясь, хватал меня за руку, пытаясь задержать,
но я всякий раз вырывался. Я не знал, что буду делать здесь, на
продуваемом холодным ветром, стонущем и ухающем пирсе, в следующую
секунду. Я просто шел, почти бежал за Настей. Мы достигли конца пирса,
когда в одной из двух фигур я узнал толстомордого человека в зеленой
шляпе, который давеча привязался ко мне в гастрономе, просил за сына...
как его... Окурок... Нет, Огарок!
- Привет, Огарок! - воскликнул я. - Ну как, ты вычистил свои башмаки о
штаны человечества?
Огарок хлопал на меня глазами.

- Зачем ты его привела? - спросил он. - Сама же просила не подпускать
его...
- Все готово? - оборвала Настя Огарка.
- Готово, готово. И хурма погружена. Спускайся в шлюпку. По отвесной
деревянной лестнице, прибитой к одной из свай, Настя полезла в шлюпку,
качающуюся у пирса.
- Колька, отдашь фалинь, когда я крикну, - сказал Огарок своему
помощнику, парню в кепке козырьком назад, и шагнул к лестнице,
намереваясь, очевидно, спуститься вслед за Настей.
И тут...
Герои Стивенсона, Луи Жаколио, капитана Мариетта возопили в моем
возбужденном мозгу: "Не трусь! Вперед! На абордаж!"
Я с силой оттолкнул Огарка от лестницы, он, взвыв, повалился навзничь
на краю пирса. Опередив опешившего Кольку, я сорвал петлю фалиня с пала и
с неожиданной для самого себя обезьяньей ловкостью прыгнул в шлюпку. Настя
завизжала и упала на какие-то корзины. Хорошо еще, что я угодил в
шлюпочный нос: загруженная корма как бы сбалансировала мой дикий прыжок.
Бросив канат на носовую банку, я обеими руками оттолкнулся от сваи. Все
это произошло в несколько секунд - шлюпка послушно отошла от пирса,
качаясь на волнах. Сев на вторую банку, я схватился за весла, вставленные
в уключины, развернул шлюпку и погнал ее к волнолому. Я видел, как темные
фигуры на пирсе размахивали руками. Ветер доносил обрывки матерных слов. Я
крикнул им:
- Эй, вы, черти! Сарынь на кичку!
Настя, сидя на корме, сняла свою джинсовую курточку и озабоченно
счищала с нее что-то желтое.
- В чем это ты измазалась? - спросил я невинно, продолжая наваливаться
на весла.
- Дурак! - зло взглянула она на меня. - Попрыгун чертов!
- А-а, понимаю, ты упала на корзины с хурмой. Бедненькая!
- Дима, поверни обратно к берегу. Немедленно!
- А как же твой бывший муж? Ты хочешь оставить его без хурмы? Ай-яй-яй,
ведь он так ее любит.
- Перестань дурачиться! Поверни, говорю тебе!
- Что наша жизнь? Хурма! - пропел я. - Пускай Огарок пла-а-чет...
Кстати, он-то кем тебе приходится? Любимым дядюшкой?
- Что-то ты очень веселый. - Настя смотрела на меня по-прежнему
сердито, но, как бы сказать, не без интереса.
С волны на волну, с волны на волну - шлюпка шла резво под ударами моих
весел. Хорошая шлюпка-четверка, полугичка. Дынная корка луны вынырнула
из-за туч, снова заволоклась, опять вынырнула. Луне определенно было
интересно посмотреть, чем кончится наше ночное приключение. Левее, там,
где был порт, вспыхнул прожектор, повел голубой луч по акватории гавани.
- Если нас увидят и догонят на катере, - быстро проговорила Настя, - ты
должен сказать, что мы брат и сестра, везем хурму в Гнилую слободу.
- Так-так-так. - Я покивал. - А потом мы зайдем за волнолом, он скроет
нас от прожектора, и мы подойдем к крейсеру. Да?
- Да.
Прожекторный луч истаял, не дойдя до нас. Очень жаль. Наверное, тех,
кто наблюдал за морем, не интересовал заброшенный, полусгнивший пирс
бывшего яхт-клуба. Да, жаль. Уж я показал бы катерникам, какую хурму мы
везем.
Я оглянулся. До черной черты брекватера, сиречь волнолома, было еще
довольно далеко. Я начал уставать и ослабил темп гребли. В конце концов,
мы не на шлюпочных гонках (в школьные годы я, знаете ли, участвовал в
них).
- Послушай, Настя, - сказал я, переведя дыхание. - Мы хоть и не брат и
сестра, но и не чужие друг другу люди, верно?
- Ну, верно.
- Так скажи мне как другу: зачем ты ввязалась в эту гнусь? Ты
действительно хочешь полной реставрации советского режима?
Настя надела измазанную раздавленной хурмой курточку и зябко повела
плечами.
- Почему не отвечаешь? Мы же все в "Большой газете" придерживаемся
либеральных взглядов. Да и ты в своих телеобозрениях проезжалась по
правоверным коммунистам.
- Дима, хватит трепаться, - резко оборвала она. - Греби быстрее. Мне
холодно.
- Настя, пойми: Россия не выдержит новой октябрьской революции. Неужели
ты хочешь гибели...
- Никакой гибели не будет! И не правоверные коммунисты придут к власти
- они тоже трепачи, - а решительные люди, настоящие мужчины, способные
навести в стране порядок.
- Порядок страха? Нового Гулага?
- Ой, только не тычь мне под нос старое пугало! Новая власть заставит
работать людей, отвыкших от работы. Прижмет воров и спекулянтов, отнимет у
них наворованное богатство...

- И будет новая гражданская война...
- Не будет!
- Будет! И ты со своим Братеевым дашь сигнал к ее началу.
- Заткнись, идиот! И давай греби быстрее!
- А куда нам, собственно, торопиться? Некоторое время мы молчали. Я
греб все медленнее, потом бросил весла:
- Я устал.
Месяц плыл над нами, словно небесный соглядатай. А в моем мозгу, во
всех его извилинах шла напряженная работа: что мне делать? Ясно было
только одно: нельзя доставлять на крейсер груз, который там ожидали.
- Дима, - сказала Настя медовым голосом, прорезавшимся у нее в лучшие
минуты наших отношений. - Милый, я вовсе не хочу с тобой ссориться. Ты
доказал, что способен на решительные поступки - это мне по душе. Но я
прошу, очень прошу: не мешай мне этой ночью.
- Ладно, - кивнул я.
- Вот, умница. У нас с тобой будет еще много ночей. А сейчас - греби.
Пожалуйста!
- Знаешь что? Может, поменяемся местами? Ты ведь умеешь грести. А я
отдохну минут пятнадцать - двадцать.
Настя смотрела на меня так, словно у нее были рентгеновские лучи вместо
глаз.
- Ну хорошо. - Она поднялась. - Давай поменяемся. Но только на четверть
часа.
Мы, сохраняя равновесие в качающейся шлюпке, шагнули друг к другу, и,
прежде чем разойтись, я обнял Настю, а она быстро меня поцеловала. Прямо
как в "Тамани", мелькнула мысль.
Весла в руках Насти зачастили. Минута за минутой истекали в тревожном
молчании.
Ну, все! Надо действовать.
Я привстал, обернувшись к груженой корме, схватил одну из корзин с
хурмой и выбросил за борт.
- Что ты делаешь? - крикнула Настя. - Сейчас же прекрати!
За первой корзиной последовала вторая. Настя обложила меня матом -
такое я слышал от нее впервые. Я работал быстро - третья и четвертая
корзины с хурмой плюхнулись в воду. И я увидел...
Вот они - два снаряда. Два братика для Братеева. Аккуратненькие, не
очень большие, не для главного, в общем, калибра, а для пушки-сотки. Хрен
ты выпалишь из нее, Братеев!
Я схватил один из снарядов (он был довольно тяжелый) и отправил его в
воду, где, как кувшинки, качались желтые плоды хурмы. Нагнулся ко второму
снаряду, как вдруг резкий удар в спину заставил меня упасть на колени.
- Сволочь! - раздался Настин крик. - Я не позволю тебе...
Я попытался подняться, но она навалилась на меня, не давая встать.
Несколько секунд мы боролись, шлюпка кренилась вправо-влево, зачерпывая
бортом воду. Все же я был сильнее Насти, мне удалось отбросить ее, но она,
разъяренная, как волчица, снова кинулась в бой. Шлюпка опасно
накренилась...
Я проснулся в поту.
Ну и сны показывают в этом чертовом Приморске!
Сердце стучало, как дизель на больших оборотах.
Взглянул на часы: без четверти час. Скоро приедет Сорочкин. Я пошел в
ванную, обмылся до пояса холодной водой. Вот так. Немного полегчало. Все
же интересно было бы досмотреть сон до конца - перевернулась бы шлюпка?
А-а, к чертям собачьим!
Я подошел к окну. На площади ветер выгнул, как парус, огромное
полотнище "100-летию Октября - достойную встречу!". У киосков по-прежнему
толпились люди, к одному тянулась длиннейшая очередь. Голубей на площади
было, кажется, не меньше, чем людей, и они тоже были озабочены кормом.
Один голубь, распустив веером правое крыло, ходил вокруг сизой голубки,
делая круг за кругом.
Настя! - подумал я. Надо же присниться такой чуши, будто Настя
участница заговора... опаснейшего путча... Вернусь в Москву - расскажу
ей... Хотя - зачем? Она, чего доброго, обидится, рассердится... Не буду
рассказывать.
А все же надо при случае спросить, не Братеев ли был ее мужем. Ох, так
и вижу его высоко выбритый затылок... они поднимались по лестнице, и
Братеев, впустив Настю в свою квартиру, кинул на меня насмешливый
взгляд...
Впрочем, это был только сон. Бывают же такие сны - хоть роман с них
пиши.
Стук в дверь - ну вот и Сорочкин, в джинсовом костюме-варенке. Лицо у
него улыбчивое, желтые брови домиком.
- Вы готовы, Дмитрий Сергеич?
- Сейчас. - Я натянул водолазку, надел кожаную куртку. - А где, Валя,
ваш бронежилет? - спросил я как бы между прочим.

- Бронежилет? - Сорочкин посмотрел удивленно. - У меня нет бронежилета,
да и зачем он мне?
- Это я так... в шутку... Вдруг в вашем Приморске случится что-нибудь
этакое.
- Вы интересно шутите, Лопе де Вега, - сказал Сорочкин.
Теперь удивился я:
- Откуда вы знаете, что я хотел носить это имя? Разве я вам
рассказывал?
- Н-не помню. - Сорочкин замялся, смущенно улыбнулся. - Может, и
рассказали... Между прочим, не думайте, что раз мы провинциалы, значит, не
в курсе столичных дел.
- А-а, понимаю, - сказал я, пристально глядя на его юное лицо. - Три
парки. Они сидят у палисадника и беспрерывно вяжут.
- Что еще за парки?
- Ну, по-гречески мойры. Они прядут судьбы людей и все обо всех знают.
Вы узнали от них.
Сорочкин ухмыльнулся:
- Вы имеете в виду трех старух, которые вечно сидят и вяжут на улице
Гоголя? Да они только и знают, что вспоминать старые латиноамериканские
сериалы. Над ними посмеивается весь город.
- И напрасно посмеивается. Ладно, поехали.
Я потянул за ремень свою сумку, висевшую на спинке стула. И вдруг
остолбенел: поперек сумки зияли три дыры. Она была словно прошита
автоматной очередью.
Отяжелевшей рукой я медленно поднял сумку и показал ее Валентину
Сорочкину. Он удивленно заморгал...
Мы уставились друг на друга, и между нами, как прозрачный занавес,
опустилось молчание.

Закладка в соц.сетях