Жанр: Электронное издание
MONDEY
... - По-моему, он больной, - сказал Дрозд. Он рассеяно взял из рук
Стеллы бутерброд и стал есть.
- Ребята, - сказал я, - кто-нибудь видел раньше в институте попугаев?
Стелла помотала головой. Дрозд пожал плечами.
- Что-то слишком много попугаев за последнее время, - сказал я. - И
вчера тоже...
- Наверное, Янус экспериментирует с попугаями, - сказала Стелла. -
Антигравитация или еще что-нибудь в этом роде...
Дверь в коридор отворилась, и толпой вошли Роман Ойра-Ойра, Витька
Корнеев, Эдик Амперян и Володя Почкин. В комнате стало шумно. Корнеев,
хорошо выспавшийся и очень бодрый, принялся листать заметки и громко
издеваться над стилем. Могучий Володя Почкин, как замредактора исполняющий
в основном полицейские обязанности, схватил Дрозда за толстый загривок,
согнул его пополам и принялся тыкать носом в газету, приговаривая:
"Заголовок где? Где заголовок, Дроздилло?" Роман требовал от нас готовых
стихов. А Эдик, не имевший к газете никакого отношения, прошел к шкафу и
принялся с грохотом передвигать в нем разные приборы. Вдруг попугай
заорал: "Овер-рсан! Овер-рсан"! - и все замерли.
Роман уставился на попугая. На лице его появилось давешнее выражение,
словно его только что осенила необычайная идея. Володя Почкин отпустил
Дрозда и сказал: "Вот так штука, попугай!" Грубый Корнеев немедленно
протянул руку, чтобы схватить попугая поперек туловища, но попугай
вырвался, и Корнеев схватил его за хвост.
- Оставь, Витька! - закричала Стелла сердито. - Что за манера -
мучить животных?
Попугай заорал. Все столпились вокруг него. Корнеев держал его, как
голубя, Стелла гладила по хохолку, а Дрозд нежно перебирал перья в хвосте.
Роман посмотрел на меня.
- Любопытно, - сказал он. - Правда?
- Откуда он здесь взялся, Саша? - вежливо спросил Эдик.
Я мотнул головой в сторону лаборатории Януса.
- Зачем Янусу попугай? - осведомился Эдик.
- Ты это меня спрашиваешь? - сказал я.
- Нет, это вопрос риторический, - серьезно сказал Эдик.
- Зачем Янусу два попугая? - сказал я.
- Или три, - тихонько добавил Роман.
Корнеев обернулся к нам.
- А где еще? - спросил он, с интересом озираясь.
Попугай в его руке слабо трепыхался, пытаясь ущипнуть его за палец.
- Отпусти ты его, - сказал я. - Видишь, ему нездоровится.
Корнеев отпихнул Дрозда и снова посадил попугая на весы. Попугай
взъерошился и растопырил крылья.
- Бог с ним, - сказал Роман. - Потом разберемся. Где стихи?
Стелла быстро протараторила все, что мы успели сочинить. Роман
почесал подбородок, Володя Почкин неестественно заржал, а Корнеев
скомандовал:
- Расстрелять. Из крупнокалиберного пулемета. Вы когда-нибудь
научитесь писать стихи?
- Пиши сам, - сказал я сердито.
- Я писать стихи не могу, - сказал Корнеев. - По натуре я не Пушкин.
Я по натуре Белинский.
- Ты по натуре кадавр, - сказала Стелла.
- Пардон! - потребовал Витька. - Я желаю, чтобы в газете был отдел
литературной критики. Я хочу писать критические статьи. Я вас всех
раздолбаю! Я вам еще припомню ваше творение про дачи.
- Какое? - спросил Эдик.
Корнеев немедленно процитировал:
- "Я хочу построить дачу. Где? Вот главная задача. Только местный
комитет не дает пока ответ". Было? Признавайтесь!
- Мало ли что, - сказал я. - У Пушкина тоже были неудачные стихи. Их
даже в школьных хрестоматиях не полностью публикуют.
- А я знаю, - сказал Дрозд.
Роман повернулся к нему.
- У нас будет сегодня заголовок или нет?
- Будет, - сказал Дрозд. - Я уже букву "К" нарисовал.
- Какую "К"? При чем здесь "К"?
- А что, не надо было?
- Я сейчас здесь умру, - сказал Роман. - Газета называется "За
передовую магию". Покажи мне там хоть одну букву "К"!
Дрозд, уставясь в стену, пошевелил губами.
- Как же так? - сказал он наконец. - Откуда же я взял букву "К"? Была
же буква "К"!
Роман рассвирипел и приказал Почкину разогнать всех по местам. Меня
со Стеллой отдали под команду Корнеева. Дрозд лихорадочно принялся
переделывать букву "К" в стилизованную букву "З". Эдик Амперян пытался
улизнуть с психоэлектрометром, но был схвачен, скручен и брошен на починку
пульверизатора, необходимого для создания звездного неба. Потом пришла
очередь самого Почкина. Роман приказал ему перепечатывать заметки на
машинке с одновременной правкой стиля и орфографии. Сам Роман принялся
расхаживать по лаборатории, заглядывая всем через плечи. Некоторое время
работа кипела. Мы успели сочинить и забраковать ряд вариантов на банную
тему: "В нашей бане завсегда льет холодная вода", "Кто до чистоты
голодный, не удовлетворится водой холодной", "В институте двести душ, все
хотят горячий душ" и так далее. Корнеев безобразно ругался, как настоящий
литературный критик. "Учитесь у Пушкина! - втолковывал он нам. - Или хотя
бы у Почкина. Рядом с вами сидит гений, а вы не способны даже подражать
ему... "Вот по дороге едет ЗИМ и им я буду задавим..." Какая физическая
сила заключена в этих строках! Какая ясность чувства!" Мы неумело
отругивалась. Саня Дрозд дошел до буквы "И" в слове "Передовую". Эдик
починил пульверизатор и опробовал его на Романовых конспектах. Володя
Почкин, изрыгая проклятья, искал на машинке букву "Ц". Все шло нормально.
Потом Роман вдруг сказал:
- Саша, глянь-ка сюда.
Я посмотрел. Попугай с поджатыми лапками лежал под весами, и глаза
его были затянуты белесоватой пленкой, а хохолок обвис.
- Помер, - сказал Дрозд жалостливо.
Мы снова столпились около попугая. У меня не было никаких особенных
мыслей в голове, а если и были, то где-то в подсознании, но я протянул
руку, взял попугая и осмотрел его лапы. И сейчас же Роман спросил меня:
- Есть?
- Есть, - сказал я.
На черной поджатой лапке было колечко из белого металла, и на колечке
было выгравировано: "Фотон", - и стояли цифры: "190573". Я растерянно
поглядел на Романа. Наверное, у нас с ним был необычный вид, потому что
Витька Корнеев сказал:
- А ну, рассказывайте, что вам известно.
- Расскажем? - спросил Роман.
- Бред какой-то, - сказал я. - Фокусы, наверное. Это какие-нибудь
дубли.
Роман снова внимательно осмотрел трупик.
- Да нет, - сказал он. - В том-то все и дело. Это не дубль. Это самый
что ни на есть оригинальный оригинал.
- Дай посмотреть, - сказал Корнеев.
Втроем с Володей Почкиным и с Эдиком они тщательнейшим образом
исследовали попугая и единогласно объявили, что это не дубль и что они не
понимают, почему это нас так трогает. "Возьмем, скажем, меня, - предложил
Корнеев. - Я вот тоже не дубль. Почему это вас не поражает?"
Тогда Роман оглядел сгорающую от любопытства Стеллу, открывшего рот
Володю Почкина, издевательски улыбающегося Витьку и рассказал им про все -
про то, как позавчера он нашел в электрической печи зеленое перо и бросил
его в корзину для мусора; и про то, как вчера этого пера в корзине не
оказалось, но зато на столе (на этом самом столе) объявился мертвый
попугай, точная копия вот этого, и тоже не дубль; и про то, что Янус
попугая узнал, пожалел и сжег в упомянутой выше электрической печи, а
пепел зачем-то выбросил в форточку.
Некоторое время никто ничего не говорил. Дрозд, рассказом Романа
заинтересовавшийся слабо, пожимал плечами. На лице его было явственно
видно, что он не понимает, из-за чего горит сыр-бор, и что, по его мнению,
в этом учреждении случаются штучки и похлестче. Стеллочка тоже казалась
разочарованной. Но тройка магистров поняла все очень хорошо, и на лицах их
читался протест. Корнеев решительно сказал:
- Врете. Причем неумело.
- Это все-таки не тот попугай, - сказал вежливый Эдик. - Вы,
наверное, ошиблись.
- Да тот, сказал я. - Зеленый, с колечком.
- Фотон? - спросил Володя Почкин прокурорским голосом.
- Фотон. Янус его Фотончиком называл.
- А цифры? - спросил Володя.
- И цифры.
- Цифры те же? - спросил Корнеев грозно.
- По-моему, те же, - ответил я нерешительно, оглядываясь на Романа.
- А точнее? - потребовал Корнеев. Он прикрыл красной лапой попугая. -
Повтори, какие тут цифры?
- Девятнадцать... - сказал я. - Э-э... ноль два, что ли? Шестьдесят
три.
Корнеев заглянул под ладонь.
- Врешь, - сказал он. - Ты? - обратился он к Роману.
- Не помню, - сказал Роман спокойно. - Кажется не ноль три, а ноль
пять.
- Нет, - сказал я. - Все-таки ноль шесть. Я помню, там такая
закорючка была.
- Закорючка, - сказал Почкин презрительно. - Ше Холмсы! Нэ
Пинкертоны! Закон причинности им надоел...
Корнеев засунул руки в карманы.
- Это другое дело, - сказал он. - Я даже не настаиваю на том, что вы
врете. Просто вы перепутали. Попугаи все зеленые, многие из них
окольцованы, эта пара была из серии "Фотон". А память у вас дырявая. Как у
всех стихоплетов и редакторов стенгазет.
- Дырявая? - осведомился Роман.
- Как терка.
- Как терка? - повторил Роман, странно усмехаясь.
- Как старая терка, - пояснил Корнеев. - Ржавая. Как сеть.
Крупноячеистая.
Тогда Роман, продолжая странно улыбаться, вытащил из нагрудного
кармана записную книжку и перелистал страницы.
- Итак, - сказал он, - крупноячеистая и ржавая. Посмотрим...
Девятнадцать ноль пять семьдесят три, - прочитал он.
Магистры рванулись к попугаю и с сухим треском столкнулись лбами.
- Девятнадцать ноль пять семьдесят три, - упавшим голосом прочитал на
кольце Корнеев. Это было очень эффектно. Стелла немедленно завизжала от
удовольствия.
- Подумаешь, - сказал Дрозд, не отрываясь от заголовка. - У меня
однажды совпал номер на лотерейном билете, и я побежал в сберкассу
получать автомобиль. А потом оказалось...
- Почему это ты записал номер? - сказал Корнеев, прищуриваясь на
Романа. - Это у тебя привычка? Ты все номера записываешь? Может быть, у
тебя и номер твоих часиков записан?
- Блестяще! - сказал Почкин. - Витька, ты молодец. Ты попал в самую
точку. Роман, какой позор! Зачем ты отравил попугая? Как жестоко!
- Идиоты! - сказал Роман. - Что я вам - Выбегалло?
Корнеев подскочил к нему и осмотрел его уши.
- Иди к дьяволу! - сказал Роман. - Саша, ты только полюбуйся на них!
- Ребята, - сказал я укоризненно, - да кто же так шутит? За кого вы
нас принимаете?
- А что остается делать? - сказал Корнеев. - Кто-то врет. Либо вы,
либо все законы природы. Я верю в законы природы. Все остальное меняется.
Впрочем, он быстро скис, сел в сторонке и стал думать. Саня Дрозд
спокойно рисовал заголовок. Стелла глядела на всех по очереди испуганными
глазами. Володя Почкин быстро писал и зачеркивал какие-то формулы. Первым
заговорил Эдик.
- Если даже никакие законы не нарушаются, - рассудительно сказал он,
- все равно остается странным неожиданное появление большого количества
попугаев в одной и той же комнате и подозрительная смертность среди них.
Но я не очень удивлен, потому что не забываю, что имею дело с Янусом
Полуэктовичем. Вам не кажется, что Янус Полуэктович сам по себе
прелюбопытнейшая личность?
- Кажется, - сказал я.
- И мне тоже кажется, - сказал я.
- И мне тоже кажется, - сказал Эдик. - Чем он, собственно,
занимается, Роман?
- Смотря какой Янус. У-Янус занимается связью с параллельными
пространствами.
- Гм, - сказал Эдик. - Это нам вряд ли поможет.
- К сожалению, - сказал Роман. - Я вот тоже все время думаю, как
связать попугаев с Янусом, и ничего не могу придумать.
- Но ведь он странный человек? - спросил Эдик.
- Да, несомненно. Начать с того, что их двое и он один. Мы к этому
так привыкли, что не думаем об этом...
- Вот об этом я и хотел сказать. Мы редко говорим о Янусе, мы слишком
уважаем его. А ведь наверняка каждый из нас замечал за ним хоть одну
какую-нибудь странность.
- Странность номер один, - сказал я. - Любовь к умирающим попугаям.
- Пусть так, - сказал Эдик. - Еще?
- Сплетники, - сказал Дрозд с достоинством. - Вот я однажды просил у
него в долг.
- Да? - сказал Эдик.
- И он мне дал, - сказал Дрозд. - А я забыл, сколько он мне дал. И
теперь не знаю, что делать.
Он замолчал. Эдик некоторое время ждал продолжения, потом сказал:
- Известно ли вам, например, что каждый раз, когда мне приходилось
работать мне по ночам, ровно в полночь он куда-то уходил и через пять
минут возвращался, и каждый раз у меня создавалось впечатление, что он так
или иначе старается узнать у меня, чем мы тут с ним занимались до его
ухода?
- Истинно так, - сказал Роман. - Я это знаю отлично. Я уже давно
заметил, что именно в полночь у него начисто отшибает память. И он об этом
своем дефекте прекрасно осведомлен. Он несколько раз извинялся и говорил,
что это у него рефлекторное, связанное с последствиями сильной контузии.
- Память у него никуда не годится, - сказал Володя Почкин. Он смял
листок с вычислениями и швырнул его под стол. - Он все время пристает,
виделся ты с ним вчера или не виделся.
- И о чем беседовали, если виделся, - добавил я.
- Память, память, - пробормотал Корнеев нетерпеливо. - При чем здесь
память... Не в этом дело. Что там у него с параллельными пространствами?..
- Сначала надо собирать факты, - сказал Эдик.
- Попугаи, попугаи, попугаи, - продолжал Витька. - Неужели это
все-таки дубли?
- Нет, - сказал Володя Почкин. - Я просчитал. Это по всем категориям
не дубль.
- Каждую полночь, - сказал Роман, - он идет вот в эту свою
лабораторию и буквально на несколько минут запирается там. Один раз он
вбежал туда так поспешно, что не успел закрыть дверь...
- И что? - спросила Стелла замирающим голосом.
- Ничего. Сел в кресло, посидел немножко и вернулся обратно. И сразу
спросил, не беседовал ли я с ним о чем-нибудь важном.
- Я пошел, - сказал Корнеев, поднимаясь.
- И я, - сказал Эдик. - У нас сейчас семинар.
- И я, - сказал Володя Почкин.
- Нет, - сказал Роман. - Ты сиди и печатай. Назначаю тебя главным.
Ты, Стеллочка, возьми Сашу и пиши стихи. А вот я пойду. Вернусь вечером, и
чтобы газета была готова.
Они ушли, а мы остались делать газету. Сначала мы пытались что-нибудь
придумать, но быстро утомились и поняли, что не можем. Тогда мы написали
небольшую поэму об умирающем попугае. Когда Роман вернулся, газета была
готова, Дрозд лежал на столе и поглощал бутерброды, а Почкин объяснял нам
со Стеллой, почему происшествие с попугаем совершенно невозможно.
- Молодцы, - сказал Роман. - Отличная газета. А какой
Заголовок! Какое бездонное звездное небо! И как мало опечаток!.. А
где попугай?
Попугай лежал в чашке Петри, в той самой чашке и на том самом месте,
где мы с Романом видели его вчера. У меня даже дух захватило.
- Кто его сюда положил? - осведомился Роман.
- Я, - сказал Дрозд. - А что?
- Нет, ничего, - сказал Роман. - Пусть лежит. Правда, Саша?
Я кивнул.
- Посмотрим, что с ним будет завтра, - сказал Роман.
4
Эта бедная старая невинная птица ругается, как
тысяча чертей, но она не понимает, что говорит.
Р. Стивенсон
Однако завтра с самого утра мне пришлось заняться своими прямыми
обязанностями. "Алдан" был починен и готов к бою, и, когда я пришел после
завтрака в электронный зал, у дверей уже собралась небольшая очередь
дублей с листками предлагаемых задач. Я начал с того, что мстительно
прогнал дубля Кристобаля Хунты, написав на его листке, что не могу
разобрать почерк. (Почерк у Кристобаля Хозевича был действительно
неудобочитаемым; Хунта писал по-русски готическими буквами.) Дубль Федора
Симеоновича принес программу, составленную лично Федором Симеоновичем. Это
была первая программа, которую составил сам Федор Симеонович без всяких
советов, подсказок и указаний с моей стороны. Я внимательно просмотрел
программу и с удовольствием убедился, что составлена она грамотно,
экономно и не без остроумия. Я исправил некоторые незначительные ошибки и
передал программу своим девочкам. Потом я заметил, что в очереди томится
бледный и напуганный бухгалтер рыбозавода. Ему было страшно и неуютно, и я
сразу принял его.
- Да неудобно как-то, - бормотал он, опасливо косясь на дублей. - Вот
ведь товарищи ждут, раньше меня пришли...
- Ничего, это не товарищи, - успокоил я его.
- Ну граждане...
- И не граждане.
Бухгалтер совсем побелел и, склонившись ко мне, проговорил
прерывающимся шепотом:
- То-то же я смотрю - не мигают оне... А вот этот в синем - он,
по-моему, и не дышит...
Я уже отпустил половину очереди, когда позвонил Роман.
- Саша?
- Да.
- А попугая-то нет.
- А вот так.
- Уборщица выбросила?
- Спрашивал. Не только не выбросила, но и не видела.
- Может быть, домовые хамят?
- Это в лаборатории-то директора? Вряд ли.
- Н-да, - сказал я. - А может быть, сам Янус?
- Янус еще не приходил. И вообще, кажется, не вернулся из Москвы.
- Так как же это все понимать? - спросил я.
- Не знаю. Посмотрим.
Мы помолчали.
- Ты меня позовешь? - спросил я. - Еще что-нибудь интересное...
- Ну конечно. Обязательно. Пока, дружище.
Я заставил себя не думать об этом попугае, до которого мне в конце
концов не было никакого дела. Я отпустил всех дублей, проверил все
программы и занялся гнусной задачкой, которая уже давно висела на мне. Эту
гнусную задачу дали мне абсолютники. Сначала я им сказал, что она не имеет
ни смысла, ни решения, как и большинство их задач. Но потом посоветовался
с Хунтой, который в таких вещах разбирался очень тонко, и он мне дал
несколько обнадеживающих советов. Я много раз обращался к этой задаче и
снова ее откладывал, а вот сегодня добил-таки. Получилось очень изящно.
Как раз когда я кончил и, блаженствуя, откинулся на спинку стула,
оглядывая решение издали, пришел темный от злости Хунта. Глядя мне в ноги,
голосом сухим и неприятным он осведомился, с каких это пор я перестал
разбирать его почерк. Это чрезвычайно напоминает ему саботаж, сообщил он.
Я с умилением смотрел на него.
- Кристобаль Хозевич, - сказал я. - Я ее все-таки решил. Вы были
совершенно правы. Пространство заклинаний действительно можно свернуть по
любым четырем переменным.
Он поднял, наконец, глаза и посмотрел на меня. Наверное, у меня был
очень счастливый вид, потому что он смягчился и проворчал:
- Позвольте посмотреть.
Я отдал ему листки, он сел рядом со мною, и мы вместе разобрали
задачу с начала и до конца и с наслаждением просмаковали два изящнейших
преобразования, одно из которых подсказал мне он, а другое нашел я сам.
- У нас с вами неплохие головы, Алехандро, - сказал, наконец, Хунта.
- В нас есть артистичность мышления. Как вы находите?
- По-моему, мы молодцы, - сказал я искренне.
- Я тоже так думаю, - сказал он. - Это мы опубликуем. Это никому не
стыдно опубликовать. Это не галоши-автостопы и не брюки-невидимки.
Мы пришли в отличное настроение и начали разбирать новую задачу
Хунты, и очень скоро он сказал, что и раньше иногда считал себя
п_о_б_р_е_к_и_т_о, а в том, что я математически невежественен, убедился
при первой же встрече. Я с ним горячо согласился и высказал предположение,
что ему, пожалуй, пора уже на пенсию, а меня надо в три шеи гнать из
института грузить лес, потому что ни на что другое я не годен. Он возразил
мне. Он сказал, что ни о какой пенсии не может быть и речи, что его
надлежит пустить на удобрения, а меня на километр не подпускать к
лесоразработкам, где определенный интеллектуальный уровень все-таки
необходим, а назначить учеником младшего черпальщика в ассенизационном
обозе при холерных бараках. Мы сидели, подперев головы, и предавались
самоуничтожению, когда в зал заглянул Федор Симеонович. Насколько я понял,
ему не терпелось узнать мое мнение о составленной им программе.
- Программа! - желчно усмехнувшись, произнес Хунта. - Я не видел
твоей программы, Теодор, но я уверен, что она гениальна по сравнению с
этим... - Он с отвращением подал двумя пальцами Федору Симеоновичу листок
со своей задачей. - Полюбуйся, вот образец убожества и ничтожества.
- Г-голубчики, - сказал Федор Симеонович озадаченно, разобравшись в
почерках. - Это же п-проблема Бен Б-бецалеля. К-калиостро же доказал, что
она н-не имеет р-решения.
- Мы сами знаем, что она не имеет решения, - сказал Хунта, немедленно
ощетинившись. - Мы хотим знать, как ее решать.
- К-как-то ты странно рассуждаешь, К-кристо... К-как же искать
решение, к-когда его нет? Б-бессмыслица какая-то...
- Извини, теодор, но это ты очень странно рассуждаешь. Бессмыслица -
искать решение, если оно и так есть. Речь идет о том, как поступить с
задачей, которая решения не имеет. Это глубоко принципиальный вопрос,
который, как я вижу, тебе, прикладнику, к сожалению, не доступен.
По-моему, я напрасно начал с тобой беседовать на эту тему.
Тон Кристобаля Хозевича был необычайно оскорбителен, и Федор
Симеонович рассердился.
- В-вот что, г-голубчик, - сказал он. - Я не-не могу дискутировать с
т-тобой в этом тоне п-при молодом человеке. Т-ты меня удивляешь. Это
н-неп-педагогично. Если тебе угодно п-продолжать, изволь выйти со мной в
к-коридор.
- Изволь, - отвечал Хунта, распрямляясь как пружина и судорожно
хватая у бедра несуществующий эфес.
Они церемонно вышли, гордо задрав головы и не глядя друг на друга.
Девочки захихикали. Я тоже не особенно испугался. Я сел, обхватив руками
голову, над оставленным листком и некоторое время краем уха слушал, как в
коридоре могуче рокочет бас Федора Симеоновича, прорезаемый сухими
гневными вскриками Кристобаля Хозевича. Потом Федор Симеонович взревел:
"Извольте пройти в мой кабинет!" - "Извольте!" - проскрежетал Хунта. Они
были уже на "вы". И голоса удалились. "Дуэль! Дуэль!" - защебетали
девочки. О Хунте ходила лихая слава бретера и забияки. Говорили, что он
приводит противника в свою лабораторию, предлагает на выбор рапиры, шпаги
или алебарды, а затем принимается а-ля Жан Маре скакать по столам и
опрокидывать шкафы. Но за Федора Симеоновича можно было быть спокойным.
Было ясно, что в кабинете они в течение получаса будут мрачно молчать
через стол, потом Федор Симеонович тяжело вздохнет, откроет погребец и
наполнит две рюмки эликсиром блаженства. Хунта пошевелит ноздрями,
закрутит ус и выпьет. Федор Симеонович незамедлительно наполнит рюмки
вновь и крикнет в лабораторию: "Свежих огурчиков!"
В это время позвонил Роман и странным голосом сказал, чтобы я
немедленно поднялся к нему. Я побежал наверх.
В лаборатории были Роман, Витька и Эдик. Кроме того, в лаборатории
был зеленый попугай. Живой. Он сидел, как и вчера, на коромысле весов,
рассматривал все по очереди то одним, то другим глазом, копался клювом в
перьях и чувствовал себя, по-видимому, превосходно. Ученые, в отличие от
него, выглядели неважно. Роман, понурившись, стоял над попугаем и время от
времени судорожно вздыхал. Бледный Эдик осторожно массировал себе виски с
мучительным выражением на лице, словно его глодала мигрень. А Витька,
верхом на стуле, раскачивался как мальчик, играющий в лошадки, и
неразборчиво бормотал, лихорадочно тараща глаза.
- Тот самый? - спросил я вполголоса.
- Тот самый, - сказал Роман.
- Фотон? - Я тоже почувствовал себя неважно.
- Фотон.
- И номер совпадает?
Роман не ответил. Эдик сказал болезненным голосом:
- Если бы мы знали, сколько у попугаев перьев в хвосте, мы могли бы
их пересчитать и учесть то перо, которое было потеряно позавчера.
- Хотите, я за Бремом сбегаю? - предложил я.
- Где покойник? - спросил Роман. - Вот с чего нужно начинать!
Слушайте, детективы, где труп?
- Тр-руп! - рявкнул попугай. - Цер-ремония! Тр-руп за борт!
Р-рубидий!
- Черт знает что он говорит, - сказал Роман с сердцем.
- Труп за борт - это типично пиратское выражение, - пояснил Эдик.
- А рубидий?
- Р-рубидий! Резер-рв! Огр-ромен! - сказал попугай.
- Резервы рубидия огромны, - перевел Эдик. - Интересно, где?
Я наклонился и стал разглядывать колечко.
- А может быть, это все-таки не тот?
- А где тот? - спросил Роман.
- Ну, это другой вопрос, - сказал я. - Все-таки это проще объяснить.
- Объясни, - предложил Роман.
- Подожди, - сказал я. - Давай сначала решим вопрос: тот или не тот?
- По-моему, тот, сказал Эдик.
- А по-моему, не тот, - сказал я. - Вот здесь на колечке царапина,
где тройка...
- Тр-ройка! - произнес попугай. - Тр-ройка! Кр-руче впр-раво!
Смер-рч! Смер-рч!
Витька вдруг встрепенулся.
- Есть идея, - сказал он.
- Какая?
- Ассоциативный допрос.
- Как это?
- Погодите. Сядьте все, молчите и не мешайте. Роман, у тебя есть
магнитофон?
- Есть диктофон.
- Давай сюда. Только все молчите. Я его сейчас расколю, прохвоста. Он
у меня все скажет.
Витька подтащил стул, сел с диктофоном в руке напротив попугая,
нахохлился, посмотрел на попугая одним глазом и гаркнул:
- Р-рубидий!
Попугай вздрогнул и чуть не свалился с весов. Помахав крыльями, чтобы
восстановить равновесие, он отозвался:
- Р-резерв! Кр-ратер Ричи!
Мы переглянулись.
- Р-резерв! - гаркнул Витька.
- Огр-ромен! Гр-руды! Гр-руды! Р-ричи пр-рав! Р-ричи пр-рав!
Р-роботы! Р-роботы!
- Роботы!
- Кр-рах! Гор-рят! Атмосфер-ра гор-рит! Пр-рочь! Др-рамба, пр-рочь!
- Драмба!
- Р-рубидий! Р-резерв!
- Рубидий!
- Р-резерв! Кр-ратер Р-ричи!
- Замыкание, - сказал Роман. - Круг.
- Погоди, погоди, - бормотал Витька. - Сейчас...
- Попробуй что-нибудь из другой области, - посоветовал Эдик.
- Янус - сказал Витька.
Попугай открыл клюв и
...Закладка в соц.сетях
