Жанр: Электронное издание
MONDEY
...мти хлеба, намазывают маслом... Я стал нервно
разглаживать скатерть. На скатерти виднелись неотмытые пятна. На ней много
и вкусно ели. Ели омаров и мозги с горошком. Ели маленькие бифштексы с
соусом пикан. Большие и средние бифштексы тоже ели. Сыто отдувались,
удовлетворенно цыкали зубом... Отдуваться мне было не с чего, и я принялся
цыкать зубом.
Наверное, я делал это громко и голодно, потому что старуха за стеной
заскрипела кроватью, сердито забормотала, загремела чем-то и вдруг вошла
ко мне в комнату. На ней была длинная серая рубаха, а в руках она несла
тарелку, и в комнате сейчас же распространился настоящий, а не
фантастический аромат еды. Старуха улыбалась. Она поставила тарелку прямо
передо мной и сладко пробасила:
- Откушай-ко, батюшка, Александр Иванович. Откушай, чем бог послал,
со мной переслал...
- Что вы, что вы, Наина Киевна, - забормотал я, - зачем же было так
беспокоить себя...
Но в руке у меня уже откуда-то оказалась вилка с костяной ручкой, и я
стал есть, а бабка стояла рядом, кивала и приговаривала:
- Кушай, батюшка, кушай на здоровьице...
Я съел все. Это была горячая картошка с топленым маслом.
- Наина Киевна, - сказал я истово, - вы меня спасли от голодной
смерти.
- Поел? - сказала Наина Киевна как-то неприветливо.
- Великолепно поел. Огромное вам спасибо! Вы себе представить не
можете...
- Чего уж тут не представить, - перебила она уже совершенно
раздраженно. - Поел, говорю? Ну и давай сюда тарелку... Тарелку, говорю,
давай!
- По... пожалуйста, - проговорил я.
- "Пожалуйста, пожалуйста"... Корми тут вас за пожалуйста...
- Я могу заплатить, - сказал я, начиная сердиться.
- "Заплатить, заплатить"... - Она пошла к двери. - А ежели за это и
не платят вовсе? И нечего врать было...
- То есть как это - врать?
- А так вот и врать! Сам говорил, что цыкать не будешь... - Она
замолчала и скрылась за дверью.
Что это она? - подумал я. Странная какая-то бабка... Может быть, она
вешалку заметила? Было слышно, как она скрипит пружинами, ворочаясь на
кровати и недовольно ворча. Потом она запела негромко на какой-то
варварский мотив: "Покатаюся, поваляюся, Ивашкиного мяса поевши..." Из
окна потянуло ночным холодом. Я поежился, поднялся, чтобы вернуться на
диван, и тут меня осенило, что дверь я перед сном запирал. В растерянности
я подошел к двери и протянул руку, чтобы проверить щеколду, но едва пальцы
мои коснулись холодного железа, как все поплыло у меня перед глазами.
Оказалось, что я лежу на диване, уткнувшись носом в подушку, и пальцами
ощупываю холодное бревно стены.
Некоторое время я лежал, обмирая, пока не осознал, что где-то рядом
храпит старуха, а в комнате разговаривают. Кто-то наставительно вещал
вполголоса:
- Слон есть самое большое животное из всех живущих на земле. У него
на рыле есть большой кусок мяса, который называется хоботом потому, что он
пуст и протянут, как труба. Он его вытягивает и сгибает всякими образами и
употребляет его вместо руки...
Холодея от любопытства, я осторожно повернулся на правый бок. В
комнате было по-прежнему пусто. Голос продолжал еще более наставительно:
- Вино, употребляемое умеренно, весьма хорошо для желудка; но когда
пить его слишком много, то производит пары, унижающие человека до степени
несмысленных скотов. Вы иногда видели пьяниц и помните еще то справедливое
отвращение, которое вы к ним возымели...
Я рывком поднялся и спустил ноги с дивана. Голос умолк. Мне
показалось, что говорили откуда-то из-за стены. В комнате все было
по-прежнему, даже вешалка, к моему удивлению, висела на месте. И к моему
удивлению, мне опять очень хотелось есть.
- Тинктура экс витро антимонии, - провозгласил вдруг голос. Я
вздрогнул. - Магифтериум антимон ангелий салаэ. Бафилии олеум витри
антимонии алекситериум антимониалэ! - Послышалось явственное хихиканье. -
Вот ведь бред какой! - сказал голос и продолжал с завыванием: - Вскоре очи
сии, еще не отверзаемые, не узрят более солнца, но не попусти закрыться
оным без благоутробного извещения о моем прощении и блаженстве... Сие есть
"Дух или Нравственные Мысли Славнаго Юнга, извлеченныя из нощных его
размышлений". Продается в Санкт-Петербурге и в Риге в книжных лавках
Свешникова по два рубля в папке. - Кто-то всхлипнул. - Тоже бредятина, -
сказал голос и произнес с выражением:
Чины, краса, богатства,
Сей жизни все приятства,
Летят, слабеют, исчезают,
О тлен, и щастье ложно!
Заразы сердце угрызают,
А славы удержать не можно...
Теперь я понял, где говорили. Голос раздавался в углу, где висело
туманное зеркало.
- А теперь, - сказал голос, - следующее. "Все - единое Я, это Я -
мировое Я. Единение с неведением, происходящее от затмения света, Я
исчезает с развитием духовности".
- А эта бредятина откуда? - спросил я. Я не ждал ответа. Я был
уверен, что сплю.
- Изречения из "Упанишад", - ответил с готовностью голос.
- А что такое "Упанишады"? - Я уже не был уверен, что сплю.
- Не знаю, - сказал голос.
Я встал и на цыпочках подошел к зеркалу. Я не увидел своего
отражения. В мутном стекле отражалась занавеска, угол печи и вообще много
вещей. Но меня в нем не было.
- В чем дело? - спросил голос. - Есть вопросы?
- Кто это говорит? - спросил я, заглядывая за зеркало. За зеркалом
было много пыли и дохлых пауков. Тогда я указательным пальцем нажал на
левый глаз. Это было старинное правило распознавания галлюцинаций, которое
я вычитал в увлекательной книге В. В. Битнера "Верить или не верить?".
Достаточно надавить пальцем на глазное яблоко, и все реальные предметы - в
отличие от галлюцинаций - раздвоятся. Зеркало раздвоилось, и в нем
появилось мое отражение - заспанная, встревоженная физиономия. По ногам
дуло. Поджимая пальцы, я подошел к окну и выглянул.
За окном никого не было, не было даже дуба. Я протер глаза и снова
посмотрел. Я отчетливо видел прямо перед собой замшелый колодезный сруб с
воротом, ворота и свою машину у ворот. Все-таки сплю, успокоенно подумал
я. Взгляд мой упал на подоконник, на растрепанную книгу. В прошлом сне это
был третий том "Хождений по мукам", теперь на обложке я прочитал: "П. И.
Карпов. Творчество душевнобольных и его влияние на развитие науки,
искусства и техники". Постукивая зубами от озноба, я перелистал книжку и
просмотрел цветные вклейки. Потом прочитал "Стих N_2":
В кругу облаков высоко
Чернокрылый воробей
Трепеща и одиноко
Парит быстро над землей.
Он летит ночной порой,
Лунным светом освещенный,
И, ничем не удрученный,
Все он видит под собой.
Гордый, хищный, разъяренный
И летая, словно тень,
Глаза светятся как день.
Пол вдруг качнулся под моими ногами. Раздался пронзительный протяжный
скрип, затем, подобно гулу далекого землетрясения, раздалось рокочущее:
"Ко-о... Ко-о... Ко-о..." Изба заколебалась, как лодка на волнах. Двор за
окном сдвинулся в сторону, а из-под окна вылезла и вонзилась когтями в
землю исполинская куриная нога, провела в траве глубокие борозды и снова
скрылась. Пол круто накренился, я почувствовал, что падаю, схватился
руками за что-то мягкое, стукнулся боком и головой и свалился с дивана. Я
лежал на половиках, вцепившись в подушку, упавшую вместе со мной. В
комнате было совсем светло. За окном кто-то обстоятельно откашливался.
- Ну-с, так... - сказал хорошо поставленный мужской голос. - В
некотором было царстве, в некотором государстве жил-был царь, по имени...
мнэ-э... ну, в конце в концов неважно. Скажем, мнэ-э... Полуэкт... У него
было три сына-царевича. Первый... мнэ-э-э... Третий был дурак, а вот
первый?..
Пригибаясь, как солдат под обстрелом, я подобрался к окну и выглянул.
Дуб был на месте. Спиною к нему стоял в глубокой задумчивости кот Василий.
В зубах у него был зажат цветок кувшинки. Кот смотрел себе под ноги и
тянул: "Мнэ-э-э..." Потом он тряхнул головой, заложил передние лапы за
спину и, слегка сутулясь, как доцент Дубино-Княжицкий на лекции, плавным
шагом пошел в сторону от дуба.
- Хорошо... - говорил кот сквозь зубы. - Бывали-живали царь да
царица. У царя, у царицы был один сын... мнэ-э... дурак, естественно...
Кот с досадой выплюнул цветок и, весь сморщившись, потер лоб.
- Отчаянное положение, - проговорил он. - Ведь кое-что помню!
"Ха-ха-ха! Будет чем полакомиться: конь - на обед, молодец - на ужин..."
Откуда бы это? А Иван, сами понимаете - дурак, отвечает: "Эх ты, поганое
чудище, не уловивши бела лебедя, да кушаешь!" Потом, естественно - каленая
стрела, все три головы долой, Иван вынимает три сердца и привозит, кретин,
домой матери... Каков подарочек! - Кот сардонически засмеялся, потом
вздохнул. - Есть еще такая болезнь - склероз, - сообщил он.
Он снова вздохнул, повернул обратно к дубу и запел: "Кря-кря, мои
деточки! Кря-кря, голубяточки! Я... мнэ-э... м слезой вас отпаивала...
мернее - выпаивала..." Он в третий раз вздохнул и некоторое время шел
молча. Поравнявшись с дубом, он вдруг немузыкально заорал: "Сладок кус не
доедала!.."
В лапах у него вдруг оказались массивные гусли - я даже не заметил,
где он их взял. Он отчаянно ударил по ним лапой и, цепляясь когтями за
струны, заорал еще громче, словно бы стараясь заглушить музыку:
Дасс им таннвальд финстер ист,
Дас махт дас хольтс,
Дас... мнэ-э... майн шатц... или катц?..
Он замолк и некоторое время шагал, молча стуча по струнам. Потом
тихонько, неуверенно запел:
Ой, бував я в тим садочку,
Та скажу вам всю правдочку:
Ото как
Копають мак.
Он вернулся к дубу, прислонил к нему гусли и почесал задней ногой за
ухом.
- Труд, труд и труд, - сказал он. - Только труд!
Он снова заложил лапы за спину и пошел влево от дуба, бормоча:
- Дошло до меня, о великий царь, что в славном городе Багдаде жил-был
портной, по имени... - он стал на четвереньки, выгнул спину и злобно
зашипел. - Вот с этими именами у меня особенно отвратительно! Абу.. Али...
Кто-то ибн чей-то... Н-ну хорошо, скажем, Полуэкт. Полуэкт ибн... мнэ-э...
Полуэктович... Все равно не помню, что было с этим портным. Ну и пес с
ним, начнем другую...
Я лежал животом на подоконнике и, млея, смотрел, как злосчастный
Василий бродит около дуба то вправо, то влево, бормочет, откашливается,
подвывает, мычит, становится от напряжения на четвереньки - словом,
мучается несказанно. Диапазон знаний его был грандиозен. Ни одной сказки и
ни одной песни он не знал больше чем наполовину, но это были русские,
украинские, западнославянские, немецкие, английские, по-моему, даже
японские, китайские и африканские сказки, легенды, притчи, баллады, песни,
романсы, частушки и припевки. Склероз приводил его в бешенство, несколько
раз он бросался на ствол дуба и драл кору когтями, он шипел и плевался, и
глаза его при этом горели как у дьявола, а пушистый хвост, толстый, как
полено, то смотрел в зенит, то судорожно подергивался, то хлестал его по
бокам. Но единственной песенкой, которую он допел до конца, был
"Чижик-пыжик", а единственной сказочкой, которую он связно рассказал, был
"Дом, который построил Джек" в переводе Маршака, да и то с некоторыми
купюрами. Постепенно - видимо, от утомления - речь его обретала все более
явственный кошачий акцент. "А в поли, поли, - пел он, - сам плужок ходэ,
а... мнэ-э... а... мнэ-а-а-у!.. а за тым плужком сам... мья-а-у-а-у!.. сам
господь ходе... или броде?.." В конце концов он совершенно изнемог, сел на
хвост и некоторое время сидел так, понурив голову. Потом тихо, тоскливо
мяукнул, взял гусли под мышку и на трех ногах медленно уковылял по
росистой траве.
Я слез с подоконника и уронил книгу. Я отчетливо помнил, что в
последний раз это было "Творчество душевнобольных", я был уверен, что на
пол упала именно эта книга. Но подобрал я и положил на подоконник
"Раскрытие преступлений" А. Свенсона и О. Венделя. Я тупо раскрыл ее,
пробежал наудачу несколько абзацев, и мне сейчас же почудилось, что на
дубе висит удавленник. Я опасливо поднял глаза. С нижней ветки дуба
свешивался мокрый серебристо-зеленый акулий хвост. Хвост тяжело
покачивался под порывами утреннего ветерка.
Я шарахнулся и стукнулся затылком о твердое. Громко зазвонил телефон.
Я огляделся. Я лежал поперек дивана, одеяло сползло с меня на пол, в окно
сквозь листву дуба било утреннее солнце.
3
Мне пришло в голову, что обычное интервью
с дьяволом или волшебником можно с успехом
заменить искусным использованием положений
науки.
Г.Дж.Уэллс
Телефон звонил. Я протер глаза, посмотрел в окно (дуб был на месте),
посмотрел на вешалку (вешалка тоже была на месте). Телефон звонил. За
стеной в комнате у старухи было тихо. Тогда я соскочил на пол, отворил
дверь (щеколда была на месте) и вышел в прихожую. Телефон звонил. Он стоял
на полочке над большой кадушкой - очень современный аппарат белой
пластмассы, такие я видел только в кино и в кабинете нашего директора. Я
взял трубку.
- Алло...
- Это кто? - спросил пронзительный женский голос.
- А кого вам надо?
- Это Изнакурнож?
- Что?
- Я говорю, это изба на курногах или нет? Кто говорит?
- Да, - сказал я. - Изба. Кого вам нужно?
- О дьявол, - сказал женский голос. - Примите телефонограмму.
- Давайте.
- Записывайте.
- Одну минутку, - сказал я. - Возьму карандаш и бумагу.
- О дьявол, - сказал женский голос.
Я принес записную книжку и цанговый карандаш.
- Слушаю вас.
- Телефонограмма номер двести шесть, - сказал женский голос. -
Гражданке Горыныч Наине Киевне...
- Не так быстро... Киевне... Дальше?
- "Настоящим... предлагается вам... прибыть сегодня... двадцать
седьмого июля... сего года... в полночь... на ежегодный республиканский
слет..." Записали?
- Записал.
- "Первая встреча... состоится... на Лысой горе. Форма одежды
парадная. Пользование механическим транспортом... за свой счет. Подпись...
Начальник канцелярии... Ха... Эм... Вий".
- Кто?
- Вий! Ха Эм Вий.
- Не понимаю.
- Вий! Хрон Монадович! Вы что, начальника канцелярии не знаете?
- Не знаю, - сказал я. - Говорите по буквам.
- Дьявольщина! Хорошо, по буквам: Вервольф - Инкуб - Ибикус
краткий... Записали?
- Кажется, записал, - сказал я. - Получилось - Вий.
- Кто?
- Вий!
- У вас что, полипы? Не понимаю!
- Владимир! Иван! Иван краткий!
- Так. Повторите телефонограмму.
Я повторил.
- Правильно. Передала Онучкина. Кто принял?
- Привалов.
- С приветом, Привалов! Давно служишь?
- Собачки служат, - сердито сказал я. - Я работаю.
- Ну-ну, работай. На слете встретимся.
Раздались гудки. Я повесил трубку и вернулся в комнату. Утро было
прохладное, я торопливо сделал зарядку и оделся. Происходящее казалось мне
чрезвычайно любопытным. Телефонограмма странно ассоциировалась в моем
сознании с ночными событиями, хотя я и представления не имел, каким
образом. Впрочем, кое-какие идеи уже приходили мне в голову, и воображение
мое было возбуждено.
Все, чему мне случилось быть здесь свидетелем, не было мне совершенно
незнакомым, о подобных случаях я где-то что-то читал и теперь вспомнил,
что поведение людей, попадавших в аналогичные обстоятельства, всегда
представлялось мне необычайно, раздражающе нелепым. Вместо того, чтобы
полностью использовать увлекательные перспективы, открывшиеся для них
счастливым случаем, они пугались, старались вернуться в обыденное.
Какой-то герой даже заклинал читателей держаться подальше от завесы,
отделяющей наш мир от неведомого, пугая духовными и физическими увечьями.
Я еще не знал, как развернутся события, но уже был готов с энтузиазмом
окунуться в них.
Бродя по комнате в поисках ковша или кружки, я продолжал рассуждать.
Эти пугливые люди, думал я, похожи на некоторых ученых-экспериментаторов,
очень упорных, очень трудолюбивых, но начисто лишенных воображения и
поэтому очень осторожных. Получив нетривиальный результат, они шарахаются
от него, поспешно объясняют его нечистотой эксперимента и фактически
уходят от нового, потому что слишком сжились со старым, уютно уложенным в
пределы авторитетной теории... Я уже обдумывал кое-какие эксперименты с
книгой-перевертышем (она по-прежнему лежала на подоконнике и была теперь
"Последним изгнанником" Олдриджа), с говорящим зеркалом и цыканьем. У меня
было несколько вопросов к коту Василию, да и русалка, живущая на дубе,
представляла определенный интерес, хотя временами мне казалось, что она-то
мне все-таки приснилась. Я ничего не имею против русалок, но не
представляю себе, как они могут лазить по деревьям... хотя, с другой
стороны, чешуя?..
Ковшик я нашел на кадушке под телефоном, но воды в кадушке не
оказалось, и я направился к колодцу. Солнце поднялось уже довольно высоко.
Где-то гудели машины, послышался милицейский свисток, в небе с солидным
гулом проплыл вертолет. Я подошел к колодцу и, с удовлетворением обнаружив
на цепи мятую жестяную бадью, стал раскручивать ворот. Бадья, постукивая
по стенам, пошла в черную глубину. Раздался плеск, цепь натянулась. Я
крутил ворот и смотрел на свой "Москвич". У машины был усталый, запыленный
вид, ветровое стекло было заляпано разбившейся о него вдребезги мошкарой.
Надо будет воды долить в радиатор, подумал я. И вообще...
Бадья показалась мне очень тяжелой. Когда я поставил ее на сруб, из
воды высунулась огромная щучья голова, зеленая и вся какая-то замшелая. Я
отскочил.
- Опять на рынок поволочешь? - сильно окая, сказала щука. Я
ошарашенно молчал. - Дай же ты мне покоя, ненасытная! Сколько можно?..
Чуть успокоюсь, приткнусь отдохнуть да подремать - ташшит! Я ведь
немолодая уже, постарше тебя буду... жабры тоже не в порядке...
Было очень странно смотреть, как она говорит. Совершенно как щука в
кукольном театре, она вовсю открывала и закрывала зубастую пасть в
неприятном несоответствии с произносимыми звуками. Последнюю фразу она
произнесла, судорожно сжав челюсти.
- И воздух мне вреден, - продолжала она. - Вот подохну, что будешь
делать? Все скупость твоя бабья да дурья... Все копишь, а для чего копишь
- сама не знаешь... На последней реформе-та как погорела, а? То-то! А
екатериновками? Сундуки оклеивала! А керенками-та, керенками! Ведь печку
топила керенками...
- Видите ли, - сказал я, немного оправившись.
- Ой, кто это? - испугалась щука.
- Я... Я здесь случайно... Я намеревался слегка помыться.
- Помыться! А я думала, опять старуха. Не вижу я: старая. Да и
коэффициент преломления в воздухе, говорят, совсем другой. Воздушные очки
было себе заказала, да потеряла, не найду... А кто ж ты будешь?
- Турист, - коротко сказал я.
- Ах, турист... А я думала, опять бабка. Ведь что она со мной делает!
Поймает меня, волочит на рынок и там продает, якобы на уху. Ну что мне
остается? Конечно, говоришь покупателю: так и так, отпусти меня к малым
детушкам - хотя какие у меня там малые детушки - не детушки уже, которые
живы, а дедушки. Ты меня отпустишь, а я тебе послужу, скажи только "по
щучьему велению, по моему, мол, хотению". Ну и отпускают. Одни со страху,
другие по доброте, а которые и по жадности... Вот поплаваешь в реке,
поплаваешь - Холодно, ревматизм, заберешься обратно в колодезь, а старуха
с бадьей опять тут как тут... - Щука спряталась в воду, побулькала и снова
высунулась. - Ну что просить-то будешь, служивый? Только попроще чего, а
то просят телевизоры какие-то, транзисторы... Один совсем обалдел:
"Выполни, - говорит, - за меня годовой план на лесопилке". Года мои не те
- дрова пилить...
- Ага, - сказал я. - А телевизор вы, значит, все-таки можете?
- Нет, - честно призналась щука. - Телевизор не могу. И этот...
комбайн с проигрывателем тоже не могу. Не верю я в них. Ты чего-нибудь
попроще. Сапоги, скажем, скороходы или шапку-невидимку... А?
Возникшая было у меня надежда отвертеться сегодня от смазки
"Москвича" погасла.
- Да вы не беспокойтесь, - сказал я. - Мне ничего в общем не надо. Я
вас сейчас отпущу.
- И хорошо, - спокойно сказала щука. - Люблю таких людей. Давеча вот
тоже... Купил меня на рынке какой-то, пообещала я ему царскую дочь. Плыву
по реке, стыдно, конечно, глаза девать некуда. Ну сослепу и въехала в
сети. Ташшат. Опять, думаю, врать придется. А он что делает? Он меня
хватает поперек зубов, так что рот не открыть. Ну, думаю, конец, сварят.
Ан нет. Защемляет он мне чем-то плавник и бросает обратно в реку. Во! -
Щука высунулась из бадьи и выставила плавник, схваченный у основания
металлическим зажимом. На зажиме я прочитал: "Запущен сей экземпляр в
Солове-реке 1854 года. Доставить в Е. И. В. Академию Наук, СПБ". - Старухе
не говори, - предупредила щука. - С плавником оторвет. Жадная она, скупая.
"Что бы у нее спросить?" - лихорадочно думал я.
- Как вы делаете ваши чудеса?
- Какие такие чудеса?
- Ну... исполнение желаний...
- Ах, это? Как делаю... Обучена сызмальства, вот и делаю. Откуда я
знаю, как я делаю... Золотая Рыбка вот еще лучше делала, а все одно
померла. От судьбы не уйдешь.
Мне показалось, что щука вздохнула.
- От старости? - спросил я.
- Какое там от старости! Молодая была, крепкая... Бросили в нее,
служивый, глубинную бомбу. И ее вверх брюхом пустили, и корабль какой-то
подводный рядом случился, тоже потонул. Она бы и откупилась, да ведь не
спросили ее, увидели и сразу бомбой... Вот ведь как оно бывает. - Она
помолчала. - Так отпускаешь меня или как? Душно что-то, гроза будет...
- Конечно, конечно, - сказал я, встрепенувшись. - Вас как - бросить
или в бадье?..
- Бросай, служивый, бросай.
Я осторожно запустил руки в бадью и извлек щуку - было в ней
килограммов восемь. Щука бормотала: "Ну, а ежели там скатерть-самобранку
или, допустим, ковер-самолет, то я здесь буду... за мной не пропадет..." -
"До свидания", - сказал я и разжал руки. Раздался шумный плеск.
Некоторое время я стоял, глядя на свои ладони, испачканные зеленью. У
меня было какое-то странное ощущение. Временами, как порыв ветра, налетало
сознание, что я сижу в комнате на диване, но стоило тряхнуть головой, и я
снова оказывался у колодца. Потом это прошло. Я умылся отличной ледяной
водой, залил радиатор и побрился. Старуха все не показывалась. Хотелось
есть, и надо было идти в город к почтамту, где меня уже, может быть, ждали
ребята. Я запер машину и вышел за ворота.
Я неторопливо шел по улице Лукоморье, засунув руки в карманы серой
гэдээровской курточки и глядя себе под ноги. В заднем кармане моих любимых
джинсов, исполосованных "молниями", брякали старухины медяки. Я размышлял.
Тощие брошюрки общества "Знание" приучили меня к мысли, что разговаривать
животные не способны. Сказки с детства убеждали в обратном. Согласен я
был, конечно, с брошюрками, потому что никогда в жизни не видел говорящих
животных. Даже попугаев. Я знавал одного попугая, который мог рычать, как
тигр, но по-человечески он не умел. И вот теперь - Щука, кот Василий и
даже зеркало. Впрочем, неодушевленные предметы как раз разговаривают
часто. И между прочим, это соображение никогда не пришло бы в голову,
скажем, моему прадеду. С его, прадеда, точки зрения, говорящий кот - вещь
куда менее фантастическая, нежели деревянный полированный ящик, который
хрипит, воет, музицирует и говорит на многих языках. С котом тоже более
или менее ясно. А вот как разговаривает щука? У щуки нет легких. Это
верно. Правда, у нее должен быть плавательный пузырь, функция коего, как
мне известно, ихтиологам еще не окончательно ясна. Мой знакомый ихтиолог
Женька Скоромахов полагает даже, что эта функция неясная совершенно, и,
когда я пытаюсь аргументировать доводами из брошюрок общества "Знание",
Женька рычит и плюется. Совершенно утрачивает присущий ему дар
человеческой речи... У меня такое впечатление, что о возможностях животных
мы знаем пока еще очень мало. Только недавно выяснилось, что рыбы и
морские животные обмениваются под водой сигналами. Очень интересно пишут о
дельфинах. Или, скажем, обезьяна Рафаил. Это я сам видел. Разговаривать
она, правда, не умеет, но зато у нее выработался рефлекс: зеленый свет -
банан, красный свет - электрический шок. И все было хорошо до тех пор,
пока не включили красный и зеленый свет одновременно. Тогда Рафаил повел
себя так же, как Женька, например, он страшно обиделся. Он кинулся к
окошечку, за которым сидел экспериментатор и принялся визжа и рыча,
плеваться в это окошечко. И вообще есть анекдот - одна обезьяна говорит
другой: "Знаешь, что такое условный рефлекс? Это когда зазвонит звонок, и
все эти квазиобезьяны в белых халатах побегут к нам с бананами и
конфетами". Конечно, все это чрезвычайно непросто. Терминология не
разработана. Когда в этих условиях пытаешься решать вопрос, связанный с
психикой и потенциальными возможностями животных, чувствуешь себя
совершенно бессильным. Но, с другой стороны, когда тебе дают, скажем, ту
же
...Закладка в соц.сетях
