Жанр: Электронное издание
kumbist
...ь, как-то
странно посмотрел на меня и усмехнулся.
Обе книги, которые он оставил мне, - я обратил на это внимание сразу, -
были изданы в разное время. На обложках и той и другой не значились имена
авторов - только названия. Должно быть, оба автора пожелали остаться
неизвестными.
Сначала я начал читать роман. Он назывался:
"Труды и дни Василия Иванова". Название скорее говорило о любви к
точности, чем об изобретательности автора. По-видимому, автор не хотел
гнаться за оригинальностью, хотел быть ближе к жизни и своим несколько
деловым и суховатым буднично-очерковым названием желал подчеркнуть это
свое стремление смотреть на мир трезво, прозаично, а главное - обыденно.
Но как далеко от истины оказалось это мое поспешное и преждевременное
суждение! Уже первые фразы захватили меня крайним своеобразием сюжета и
оригинальностью стиля.
Я сделал шаг в предложенный моему воображению мир, и двери этого мира
сразу же плотно закрылись. Жалел ли я об этом? Искал ли выхода из этого
воображаемого мира в тот, в котором я пребывал, пока не прочел это
прозаичное и обыденное название? Ничуть. Я был захвачен повествованием,
завлечен. Мое "я" слилось с "я" героя книги Василия Иванова.
Кто же был этот Василий Иванов? Роман отвечал не сразу, не вдруг. Вас
проводили сквозь личное и общественное бытие, сквозь жизнь, наполняя душу
пространством и временем, приключениями и событиями. Вас переносили с
Земли на Венеру и в окрестности Сатурна, на космические станции, вас
заставляли испытать все физические и эмоциональные переживания, связанные
с опасностями, скитаниями, ошибками и надеждами. Действие захватывало
довольно обширное пространство. Из космоса вы попадали на Землю, и тогда
вас окружали горные хребты, перед вами расступались шумящие леса,
раскидывались просторные поля, или вы оказывались в тишине океана.
Повествование поражало своим эпическим масштабом. Оно уносило вас и за
пределы солнечной системы, в далекие миры, а иные из них были населены
высокоразумными существами.
Эти страницы романа поражали воображение и чувства. Читатель уже видел мир
не глазами человека, а взглядом сверхразумного существа, жителя далекой
планеты. Но эти бесстрастные главы сменялись главами, полными музыки,
лиризма и тревоги. Затем на страницах возникали леса, реки, звон падающей
воды, плеск, голос любимой девушки.
Прочитав роман, выйдя из этого удивительного мира причудливых образов,
глубоких мыслей и чувств, охваченный волнением, я сказал:
- Да, такое глубокое и своеобразное произведение мог создать только
человек, Человек с большой буквы. Оно полно истинной и земной человечности.
Потом, несколько дней спустя, я повторил эти слова на дискуссии в Академии
наук, и в зале произошло движение. Председательствующий сказал мне
спокойно и ласково:
- Вы ошибаетесь, роман написал не человек.
Наступила пауза. Слова председателя захватили меня врасплох. Мое сознание
не в силах было проникнуть в их загадочный смысл.
- А кто же? Кто? Уж не думающая ли машина? - растерянно пробормотал я. -
Не механический же робот?
- Не машина! Вы правы. И не человек. А высокоразумное существо, житель
далекой планеты Тиомы, поселившийся у нас.
19
Мое сознание человека двадцатого столетия долго не могло свыкнуться с этим
парадоксальным фактом. Роман, то есть нечто человеческое, выражающее самую
сущность человека, захватывающее и глубокопсихологическое произведение,
был создан не человеком, а существом иного мира, жителем другой, далекой
планеты.
В тот же день, когда я узнал, кто автор понравившегося мне романа, я узнал
и о том, что он непременно хочет познакомиться и побеседовать со мной. Да,
у него есть что мне сказать и о чем меня спросить. Если я не возражаю,
спросили сообщившие мне это, встреча произойдет завтра, здесь же в
гостинице, где я остановился, прибыв на заседание Академии наук.
Ночью я почти не сомкнул глаз. Я был необыкновенно возбужден и с тревогой
ждал встречи с тиомцем. Тиомцем его называл Павел Погодин, по-видимому
желая этим скромным, почти обыденным названием приобщить себя, а заодно и
меня к чему-то выходящему за пределы человеческого и земного опыта.
Я думал о предстоящей встрече, и мне вспоминались строчки стихотворения
одного рафинированного поэта, жившего в XX веке:
Что, если Ариост и Тассо,
Обворожающие нас, -
Чудовища с лазурным мозгом
И чешуей из влажных глаз?
"Несомненно, - думал я, - это высокоразумное существо с далекой планеты
Тиома должно выглядеть странно, а может, даже и страшновато с точки зрения
наших земных и привычных представлений. Что, если этот урод вызовет
физиологическую реакцию, которую я не сумею скрыть?" Как нарочно куда-то
отлучился Павел (кажется, ушел навестить своих приятелей), и не у кого
было узнать хотя бы немногое об этом загадочном существе. Гостиницу
обслуживали роботы, отвечающие автоматично и быстро только на вопросы
утилитарного характера. Бессонница томила меня, и, чтобы рассеяться, я
снова раскрыл роман, написанный тиомцем. Между внутренним миром, говорил я
себе, и внешностью автора этого романа должно быть единство. Существо с
прекрасной душой не может быть физическим уродом, страшилищем, вызывающим
физиологическое отвращение. Роман - ведь это отражение внутреннего мира
того, кто его писал. Я снова поддался обаянию этих чудесных фраз,
схватывающих самую сущность бытия, передающих внутреннюю музыку жизни и
красоту природы.
В этом повествовании было нечто свободное и освобождающее вас, дарящее вам
всю вселенную, все радости и тревоги, все оттенки и краски безграничного
времени и пространства, слившегося с пульсирующими словами-мгновениями в
один ритм. Казалось, автор знал о жизни бесконечно много.
Кто же он, этот тиомец? Как он выглядит? Час встречи с ним приближался. И
мне снова вспомнились строчки стихотворения, написанного триста с лишним
лет назад:
Чудовища с лазурным мозгом
И чешуей из влажных глаз...
Я уснул, уже когда начало светать. И мне приснилось это существо. Оно
появилось рядом со мной вдруг, внезапно, сначала проскользнув в мое
потревоженное сознание, а затем постепенно облекаясь и в пластическую
форму. Сначала я услышал голос, беззвучный, как это бывает во сне, слова,
сказанные мне игриво и с каким-то непозволительно фамильярным оттенком:
- А-а, Па-а-ша! Здорово! Ну, как ты тут устроился? Не плохо, вижу, опустил
свой якорь. Комфорт. И денежки набегают?
- Какие денежки?
- Какие? Или забыл? Командировочные. За триста-то годиков кое-что
скопилось? Только не делай вида, что не интересуешься материальными
благами. Не строй, знаешь, из себя святого. А то стошнит.
Он рассмеялся жидковатым смешком, словно похлопывая меня по плечу, и вдруг
начал проявляться, как пластинка. Губы. Золотой зуб. Глаза, слегка
прищуренные и знакомые. Где я видел этого субъекта? Да это же Володька
Мазин. Мой бывший одноклассник. Кончив среднюю школу, Мазин как-то
необычайно быстро превратился в толстого одутловатого человека без
возраста, без семьи, без обязанностей, без определенной профессии. Лихо
отплясывал на вечерах и знал уйму анекдотов.
- Позволь, - спросил я, - как же ты?
- Не удивляйся.
- Но я ждал...
- Знаю, кого ты ждал. Но он, брат, занял у меня костюм и всю внешность.
Потому что у него такая, с какой никак нельзя показаться.
- Но как же ты попал сюда? Ведь прошло...
- Ну что особенного? Триста лет прошло. Да и почему тебе можно, а мне
нельзя? Познакомился с этим твоим... как его? Обидиным. Ну, а Обидин меня
не обидел.
Он рассмеялся жидким смешком. Я проснулся. В комнате было светло.
И вот он пришел ко мне. На этот раз действительно он, автор удивительного
романа, существо с другой планеты, тиомец, как называл его Павел Погодин,
чтобы как-нибудь обозначить необозначимое и примирить необыденное и
сверхобычное с привычным.
О приходе его в гостиницу мне сообщил робот:
- К вам пришел гость.
- Кто именно? - осведомился я.
И робот ответил неожиданно и с каким-то даже оттенком лукавства:
- Вы отлично знаете, кто к вам пришел.
Ощущение страха охватило меня, леденящее ощущение ужаса, ощущение, в
полной мере знакомое только детям и первобытным людям, верящим в бытие
сверхъестественных существ.
- Одну минутку, - сказал я роботу. - Где он? Как он выглядит?
Робот ответил механически и бесстрастно:
- Он в вестибюле. Беседует с приятелем.
Эти слова немножко успокоили меня. У чудовища не может быть приятеля.
Затем он появился - обычного вида молодой человек, почти юноша.
- Здравствуйте, - сказал он негромким голосом, звучавшим чуточку устало и
даже печально. - Я не помешал?
- Помилуйте!
- По-ми-луйте, - он повторил вырвавшееся у меня словечко. - Старинное
выражение, несколько преувеличенное и, пожалуй, чересчур эмоциональное. Но
оно мне нравится. Оно переносит меня даже не в двадцатый, а прямо в
девятнадцатый век. По-ми-луйте... Как будто речь идет о чем-то
чрезвычайном. Нет, сейчас выражаются куда проще, обыденнее и точнее.
По-видимому, он пожелал сесть, и невидимый предмет овеществился, исполняя
его желание. Появился стул. Я тоже сел на тот, который возник вместе с
моим желанием на что-то опереться. Теперь мы сидели оба и разглядывали
друг друга.
Красавец ли? Нет, не красавец. Это пошлое слово едва ли способно было
выразить впечатление от того, кто сидел рядом со мной, рядом вопреки
законам времени и пространства. Он был высок, строен. Но и эти определения
ничего не определяют. Он был похож на портрет, написанный художником
итальянского Возрождения. За ним, хотя и необозначенный, угадывался
большой мир, бесконечность, вселенная. Она, эта бесконечность, была как
фон. И еще были глаза. Именно - еще. Они как бы принадлежали не только
ему, но и тому, что, необозначенное, угадывалось за его спиной.
Затем, уже несколько минут спустя, я обратил внимание, что эти глаза
менялись, сказочно, необыкновенно менялись. Бесконечное богатство мысли и
чувства. Из них, из этих глаз, смотрел другой опыт, другое тысячелетие,
другой мир.
- Что же вы молчите?
Эти слова непроизвольно вырвались у меня. Они, должно быть, понравились
моему гостю и отчасти застали его врасплох. Он улыбнулся.
- Молчу? Разве?
Я. Вы уже не молчите.
О н. Вы поймали меня на слове. Кажется, так было принято выражаться в
ваше время?
Я. А в ваше?
О н. В мое? Нет, о моем времени говорить трудно, если быть точным. Я
сын двух времен - того, что осталось на моей планете, на далекой планете
Тиома, и того, что началось здесь. Разумеется, началось только для меня.
Для всех остальных, кроме новорожденных, оно не было началом.
Я. Я тоже сын двух эпох. Вернее, сын одной эпохи и гость другой.
О н. Гость? Нет, вы не только гость. Надеюсь, не только. Да и у вас нет
возможности возвратиться в свое время, оно же время прошедшее,
необратимое. И, значит, вы уже не гость.
Я. А вы?
О н. На этот вопрос ответить труднее. Мне было всего шестнадцать лет.
Космолет, на котором я летел с родителями, потерпел аварию. Все погибли,
кроме меня. Меня спасли люди. Сначала я попал на самую отдаленную от Земли
космическую станцию. А затем и сюда.
Я. А где же вы научились так хорошо говорить по-русски?
О н. Разумеется, здесь. А где же? Не на космической же станции. Там я
пробыл недолго. Здесь и в космолете, довольно долго преодолевавшем все же
не маленькое пространство и время, отделяющие Землю от этого аванпоста
земной цивилизации. Космическая станция, заброшенная далеко за пределы
солнечной системы, называлась совсем просто и по-деревенски: Телятниково.
Один из строителей станции настоял, чтобы ее назвали в честь поселка, в
котором он родился. Телятниково... Это первое земное название поселка,
которое я узнал. Надеюсь, вы не обвините меня в сентиментальности?
Я. Обвиню. Вы выглядите почти так же, как земные люди. Признаться, я
этого не ожидал. Я пытался представить себе вас. И мое воображение меня
пугало, мое собственное и воображение научных фантастов, описывавших
обитателей других планет.
О н. Я вижу, вы разочарованы? Вы ожидали увидеть сверхоригинальное
существо, может быть, даже созданное не из белковых молекул, а материала
более прочного, более своеобразного и химеричного? Может быть, вы думали,
что вместо крови во мне течет яд и вам придется надевать маску, чтобы
сначала физически изолировать себя, а затем уже искать духовного контакта?
А не думали ли вы о том, что, кстати, не приходило в голову даже
фантастам: что физический контакт будет вполне возможен, но контакт
духовный противопоказан, что он будет таить некую опасность и для вас и
для меня?
Я. Нет, это не пришло мне в голову. Да и к тому же наше духовное
знакомство началось задолго до нашей встречи. Я ведь читал ваш роман.
О н. Значит, с этой стороны все обстояло нормально. И вас пугало не * * *
Живя в необыкновенном мире, я постепенно знакомился с новыми нравами и
обычаями. Где бы я ни появлялся - в сельской ли местности, на фабрике ли
фотосинтеза, в научно-исследовательской лаборатории, в гостях у друзей (а
их становилось все больше и больше), - я везде ощущал захватывающий ритм
гармоничного коммунистического бытия, видел новые, истинно человеческие
отношения. Изменилось не только мышление, но и словарь. Из бытового
разговорного языка исчезли слова, отражавшие эгоцентризм, цинизм мысли,
грубость и пошлость чувства. Сердечность и мужество - эти черты были
свойственны и детям, и юношам, и старикам. Каждая отдельная личность
чувствовала свое постоянное единство, духовную слитность со всем огромным
коллективом. Вот эта духовная слитность каждого гражданина с обществом и
создавала ту особую атмосферу эпической красоты и величия, которая была ни
с чем не сравнима. В каждом человеке, и в ребенке и во взрослом,
отражалось все величие огромного коллектива, всего коммунистического
человечества, превратившего Землю в центр творческой, никогда не
удовлетворенной мысли, мысли, рвущейся вперед, в бесконечность еще не
освоенных миров.
Однажды историк Светлана Щеглова и писатель тиомец Бом спросили меня, как
я понимал слово "счастье", живя еще в XX веке. Я, по-видимому, поспешил и
ответил неудачно. Я сказал:
- Счастье - это удовлетворение всех желаний.
Тиомец Бом молча усмехнулся, а Светлана возразила:
- Ну нет. Счастье, по-моему, не в этом. По-настоящему счастлив только тот,
кто никогда не бывает удовлетворенным. По-моему, личное счастье - это
реализация всех твоих способностей на благо всего коллектива. Ведь счастье
- это не только итог, но и путь к цели. И если этот путь слишком легок,
если он не требует никаких усилий, разве он может сделать человека
по-настоящему счастливым? Самыми счастливыми людьми в нашем обществе
считают тех, кто меньше всех щадил себя, прокладывая путь в будущее.
Счастье не может быть очень спокойным.
И мы все долго спорили о том, что такое счастье.
Я уже рассказывал о том, что машина быстрого движения превращала
пространство в абстракцию. Но и время она тоже лишала той длительности,
которая связана с ожиданием и пребыванием в пути.
Вы, в сущности, не пребывали в пути: путь пребывал в вас, вы появлялись
почти сразу.
Вот так, выйдя из гостиницы, я сразу оказался в Институте истории, хотя
этот институт был возле Феодосии, в Крыму. Меня сопровождали Павел Погодин
и историк, специализировавшийся на изучении второй половины XX века,
Светлана Щеглова.
Еще в гостинице Светлана пыталась меня уверить, что история стала самой
актуальной и любимой молодежью наукой, породнившейся с кибернетикой,
вооружившись новейшими техническими достижениями, чтобы сделать человека
хозяином времени. Хозяином пространства он давно уже стал.
Мой отец был историком, и я хорошо знал, как в мое время историки и
археологи завидовали физикам, биологам и инженерам, которые изучали не
что-то бывшее и исчезнувшее, а создавали новый мир, будущее, бесконечно
более интересное, чем прошлое. Профессия историка казалась тогда многим
чем-то созерцательным и книжным, далеким от жизни.
Я обратил внимание на огромное здание, стройное и изящное, как чертеж. Это
был Институт памяти. Сквозь полупрозрачную, как облако, стену были видны
машины, вобравшие в свою память все прошлое человечества.
Машины трудились и днем и ночью. Они запоминали, ловя каждое мгновение,
каждый новый факт, чтобы присоединить его к тем бесчисленным фактам и
событиям, которые здесь хранились.
- Говоря на языке людей двадцатого века, - пояснила мне Светлана, - это
исторический архив.
- А где же шкафы, в которых хранятся документы?
Светлана рассмеялась. Усмехнулся и Павел Погодин.
- Их убрали вместе с пылью еще два столетия тому назад. Здесь хранится
утраченное бытие, как в живой человеческой памяти. Пыль ему не требуется.
И картонные папки тоже.
- Механизированные историки, - попытался я сострить. - Металлические
архивариусы.
- Я бы сказала по-другому, - ответила Светлана. - Очеловеченное,
оживленное время. Одушевленный документ... Сейчас историки решают задачу
необычайно сложную. Они хотят поставить человека в центр, в самый фокус
времени, сняв разрыв между прошлым и настоящим. Развитие информационной
техники, прогресс кибернетики отчасти делают это возможным и сейчас. Вы
хотите знать какой-нибудь факт, опустившийся на самое дно прошедшего. Вам
его подымут. Назовите. Тут рядом зал исторических и биографических справок.
Я несколько растерялся.
- Что бы вы хотели узнать, - спросила Светлана, - из того, что вас
интересовало в прошлом?
Я задумался. И вдруг мне вспомнился профессор Чернявский. За что он так
невзлюбил меня? Разве и это можно поднять со дна прошлого?
Я рассказал Светлане, как смог, о том, что меня интересовало.
- Пустяк. Мелочь, - сказал я. - Но эта мелочь мешала мне жить.
Светлана улыбнулась. Затем она зашла в справочную и передала мой заказ.
- Через три часа вы получите нужную справку, - сказала она, выходя из
справочной. - А сейчас идемте обедать. Я проголодалась.
Три часа я провел в тревожном состоянии. И был, разумеется, рассеян. Я
невпопад отвечал на вопросы Светланы и Павла. Я думал о Чернявском, словно
он был где-то почти рядом.
И это было почти так. В тот день я встретился с ним, встретился, казалось
бы, вопреки всем законам природы.
Вместо сухой архивной справки мне в Институте памяти предъявили нечто
более живое и конкретное. В кабине, куда меня попросили войти, оказалось
иное время. Я очутился в лаборатории генетики, да, в той самой
лаборатории, куда я не решался входить, когда работал в институте. И хотя
я очутился там, никто не замечал меня, все заняты были своим делом.
Лаборантка Пастухова варила кашицу из изюма для мушек дрозофил. Лаборант
Карасик возился с термостатом, что-то налаживая. А Чернявский сидел за
столиком в углу и писал статью. Он был отличный экспериментатор и неплохой
лектор, но статьи он писал с трудом, мучительно и подолгу подыскивая
нужное слово и не умея закончить фразу, поставить вовремя точку.
Минут через пять он встал с места и быстро-быстро стал ходить, подыскивая
необходимое слово. Затем он махнул рукой и подошел к Пастуховой.
До моего слуха долетела странная фраза, смысл которой не сразу дошел до
меня.
- А завтра его начнут замораживать. Бедненький. Невеселая все-таки штука.
Чернявский вздрогнул, выпрямился, и на его широком лице появилось знакомое
мне выражение презрения и неприязни.
- Ну и что? Что вы хотите сказать?
Пастухова спросила с самым невинным видом:
- А за что вы так не любите его, Георгий Семенович?
Чернявский не ответил.
- А как вы думаете, Георгий Семенович, действительно он через триста лет
оживет?
- Оживет не оживет, вам-то какое дело? Занимайтесь своей кашей.
Затем лаборатория с Чернявским исчезла. В поле моего зрения появилась
машина. Перед ней возник экран. Машина что-то делала. И только взглянув на
экран, я понял, чем она занималась. Она составляла список научных работ.
Но самое поразительное - у нее был мой почерк. И перечисляла она мои
собственные работы, но в обратном порядке, не с начала, а с конца. У меня
было около двадцати печатных работ... Но удивительно: машина писала все
менее уверенно, словно что-то мешало ей вспомнить.
Я тоже старался вспомнить. И вдруг вспомнил забытую статью о
естествознании, написанную мной еще, когда я учился на философском
факультете. Ее не было в списке, составленном машиной. Машина забыла о ней
или, может быть, настолько была деликатной, что не хотела мне напоминать о
ней. Так вот из-за чего сердился на меня Чернявский, не пожелавший
простить мне эту статью, где речь шла о вещах, в которых я плохо
разбирался?
Я вышел из кабины, смущенный и растерянный.
- Ну что, удалось вам получить справку? - окликнула меня Светлана Щеглова.
- Удалось, - ответил я без энтузиазма.
Как я уже упоминал, профессор Обидин, не уверенный в том, что вместе со
мной в далекое будущее войдет и мое прошлое, записал на пленку магнитофона
мои воспоминания. Кроме того, он использовал и техническую новинку -
электронный аппарат с запоминающим устройством.
И им было предоставлено слово, им, этим устройствам и примитивным
механизмам. На этот раз магнитофон и запоминающее устройство пытались
приобщить к моим интимным переживаниям не только физиологов и биофизиков,
но и все население солнечной системы, обитателей многочисленных
космических станций, новоселов Марса и Венеры, самоотверженных людей,
осваивающих новые миры.
Мой голос раздавался словно бы из глубины прошлого, не скрывая волнения,
охватившего меня в дни, предшествовавшие эксперименту. Я не сумел тогда
скрыть свое волнение, и потому интонация не совсем соответствовала тому,
что я теперь говорил.
Обидин попросил меня быть спокойным и точным, будто можно действительно
быть точным, когда вспоминаешь. Он даже не удержался и сказал мне, не
скрывая своего недовольства:
- Павел Дмитриевич! Голубчик! Поймите раз навсегда. Ведь вы должны унести
с собой в будущее не только собственную персону, но и свое прошлое. Да,
всю свою жизнь со всеми ее событиями, оттенками и переживаниями.
- А зачем? Нужно будет - все вспомню.
- А если наступит амнезия, хотя бы частичная утеря памяти? Появитесь среди
потомков. Спросят вас: кто вы, откуда? А вы ни бе ни ме.
- Думаете, магнитофон поможет? Утерять память - значит утерять самого себя.
- Поменьше думайте о себе, а побольше о тех, среди которых вам придется
провести остаток своей жизни. Терпеть не могу громкие слова, но, видно,
без них не обойтись. Вы делегат, отправляемый нашими современниками в
будущее. Отдаете себе отчет, кто вы? Поймите, наконец, свою
ответственность.
Его, по-видимому, начало раздражать мое упрямство, упорное нежелание
вспомнить по заказу. Но времени оставалось мало, был дорог каждый час.
Я рассказал о себе, стараясь вообразить, что рядом со мной сидит человек,
которого страстно интересует моя биография.
Рядом действительно сидел человек, техник, специалист по магнитофонной
записи, и на его лице не отражалось ничего, кроме желания хорошо сделать
свое дело.
Я рассказывал о себе, как если бы писал автобиографию при поступлении на
работу. Я перечислял адреса, по которым проживал, города, где бывал,
родственников, учебные заведения, где когда-то учился.
Обидин перебил меня:
- Потомков не интересует ваш послужной список. Вы же сейчас делитесь
своими воспоминаниями не с управхозом.
- Откуда вы знаете, что будет им интересно?
- Глубины больше, Павел Дмитриевич. Искренности. Рассказывайте о самом
важном. Нужна ваша исповедь, а не справка для выдачи паспорта.
Обидин сердился на меня. За что? Уж не за то ли, что я не сумел сложить
свое прошлое в чемодан, собираясь в дальний путь, в необыкновенную дорогу,
и мог оказаться без багажа.
Я понимал не хуже Обидина, что мои воспоминания, записанные на
магнитофонную ленту, будут своеобразным мостом, связующим две эпохи, и
именно это-то обстоятельство и мешало мне собраться с мыслями. О чем и о
ком я буду рассказывать? О себе? А чем я замечателен? И кому будет
интересно слушать о том, что я переживал и видел...
И вот теперь, спустя триста лет, люди всей солнечной системы слушали мой
чуточку дрожащий голос, рассказывающий о бывшем научном сотруднике
Института биофизических проблем, отважившемся нарушить закон, по которому
текла жизнь многочисленных видов животного и растительного мира в течение
миллионов лет.
Не я сам, а именно это обстоятельство делало значительным каждое слово,
которое я произносил.
"В том году, - рассказывал мой голос, - я решил испытать свои силы и
заодно лучше узнать жизнь, которую я знал плохо. Один из моих приятелей,
Сашка Горбачев, кончил горный институт и был назначен начальником
геологической партии, отправляющейся на Север. Я попросил его, чтобы он
взял меня коллектором. Горбачев ехал как раз в гот район катангской тайги,
где несколько лет назад погиб его дядя. Об этой трагической истории писали
в газетах. Гидрогеолог - дядя Горбачева, человек пожилой - нес несколько
бутылей с водой, гак называемую "пробу", и заблудился. Заблудился потому
ли, что внезапно выпал снег, или по какой-то другой причине - это осталось
неизвестным. Катангская тайга тянется на многие сотни километров. Самолеты
искали старого гидрогеолога и не могли найти. Нашел его эвенк,
перегонявший оленье стадо. Нашел мертвым. Но что было удивительно - рядом
с мертвым гидрогеологом стояли стеклянные бутыли с водой. Он не бросил и
не разбил ни одной.
Я впервые уезжал из дома на такой далекий срок. И старался держаться, как
все участники экспедиции, - не думать о предстоящих трудностях и
радоваться всем случайным радостям, выпадавшим на нашу долю. В глубине
души я немножко побаивался тайги с ее безлюдными просторами. Ведь мне
никогда прежде не приходилось отдаляться от больших дорог, даже когда я
ходил собирать грибы где-нибудь поблизости от Солнечного или Репина.
Заблудиться возле Репина - не очень-то тя
...Закладка в соц.сетях
