Жанр: Электронное издание
kumbist
...отрел на него с таким же изумлением, как если бы передо мной стоял сам
Галилео Галилей.
- И вы, Аоэо, помните все, что с. вами случилось за пятьсот слишком лет?
- Все ли? Нет, разумеется, не все, но самое важное помню. Особенно
детство. Оно длилось по вашим земным масштабам довольно долго. В том
возрасте, когда у вас человека величают дедушкой, я еще играл в детские
игры. Мне не приходится жалеть об этом. Детство... Прекрасная пора, когда
открывает ребенку свои тайны мир, когда играют все краски. Впрочем, и
юность тоже прекрасна. Что касается зрелости, о ней мне судить еще рано. Я
еще ее не достиг. О зрелости вам могут рассказать много интересного мои
спутники и друзья.
- Я не могу этого понять и представить, - перебил я Аоэо. - А как же быть
с историческим развитием, с темпами общественного процесса? Я раньше не
думал об этом, но мне представляется, что естественная смена поколений
содействует убыстрению процесса развития. Исаак Ньютон, прожив бы
несколько столетий, вряд ли превратился бы в Эйнштейна. В противном случае
ему пришлось бы многое пересмотреть.
- Ну и пересмотрел бы! Он был очень умен и вряд ли стал бы обижаться на
то, что история и наука не стоят на одном месте.
- Но как бы он мог запомнить такое количество фактов, событий, лиц? Ведь
человеческая память не безгранична.
- Память? Вы кстати упомянули о ней. Когда наши ученые несколько
тысячелетий тому назад нашли способ борьбы со старением организма, возник
вопрос: а как быть с памятью? Ведь возможности уазской памяти, как и
человеческой, казалось бы, были рассчитаны на тот срок, который был
отпущен уазцу или человеку природой. Ставились опыты вроде тех, которыми
прославилась на Земле Марина Вербова. Но в результате все оказалось проще,
чем все ожидали.
Память стала быстро меняться вместе с уазцем, вместе с уазским обществом,
вместе с окружающей средой. Те резервы, которые хранила природа, пришли в
действие. Запасник, или кладовая, употребляя терминологию Вербовой,
открылся и больше уже не закрывался. Одновременно с памятью развивались и
совершенствовались обе сигнальные системы. Ведь память - это история
личности. Личность уазца, достигшего хотя бы моих лет, распалась бы, если
бы память не развилась настолько, что стала способной объять все, что
пережило и познало мое личное и общественное "я"...
Я посмотрел на него. В какой раз!
Каждый уазец был великаном, разумеется духовным, интеллектуальным
великаном, физически мало отличавшимся от земного человека. Аоэо был
такого же роста, как я, и, когда я разговаривал с ним, мне не нужно было
задирать голову и смотреть снизу вверх, наши лица были на одном уровне. А
наши мысли? Сомневаюсь, что они тоже были "одного роста".
Вероятно, Аоэо чувствовал себя, беседуя со мной, как чувствовал бы себя
знаменитый создатель "Феноменологии духа", разговаривающий с обыкновенным
смертным. Я не зря назвал гениального создателя "Феноменологии духа". Он
был чем-то похож на молодого Гегеля, мой новый друг. Говоря о вещах, он
как бы заставлял говорить за себя сами вещи, проникая мыслью сквозь
оболочку явления в самую сущность.
Он многое уже знал о Земле, об истории человеческой культуры, но
интересовал его не Гегель, а другой, не менее замечательный человек. .
- Что вы знаете о Дарвине? - спросил меня однажды Аоэо.
- О Дарвине?
Мне всегда казалось, что я много знаю о создателе эволюционного учения,
ведь я читал его труды, но из разговора с Аоэо выяснилось, как я мало
знаю. Ведь, в сущности, я не мог удовлетворительно ответить ни на один
вопрос моего нового друга.
Аоэо был по специальности биолог, прошло уже больше ста лет, как он стал
заниматься проблемами эволюции. Но сто лет - это пустяк: на Уазе были
ученые, которые изучали эволюцию в продолжение многих столетий.
Я подумал: "Если бы великий Дарвин имел возможность изучать природу в
течение ста лет, сколько бы он сделал!" Как коротка человеческая жизнь! И
все-таки, живя так недолго, человек сумел заглянуть в глубину тысячелетий
и узнать историю своей планеты.
- Как происходила эволюция на вашей планете? - спросил я Аоэо. - Как
возник уазец?
- Наша эволюция очень похожа на вашу. Так же как и на Земле, на Уазе
поднялись в воздух птицы и, казалось, обрели свободу, а млекопитающие,
подчиняясь необходимости, остались ходить внизу. Но быстро
эволюционировать продолжали не птицы, а все-таки млекопитающие.
- Почему?
- Потому что, обретя крылья, птицы тем самым лишили себя возможности
усовершенствовать свои передние конечности и превратить их в руки. Дарвин
.. Его необыкновенная наблюдательность помогла всем людям заметить в
природе самое главное - процесс, историю, движение.
Мы разговаривали с Аоэо не только о серьезных вещах, нередко мой друг
шутил, смеялся, так же как и я. Он все же был юношей, хотя и прожил
пятьсот двадцать два года. Мудрость и многоопытность совместились в нем с
юношеской живостью и любознательностью. Он был прекрасным пловцом и мечтал
поплавать в земных морях, озерах и реках. Пока только мечтал, ведь на
Земле пребывал не он сам, а только его изображение и, конечно, его
интеллект, но физическая его сущность все же пока пребывала за пределами
солнечной системы.
Я не мог ни обнять его, ни даже пожать его руку. Мы пребывали рядом и
одновременно очень далеко друг от друга.
Аоэо угадал мою мысль, мое ощущение парадоксальности наших встреч.
- Уазский ум, - сказал он, - долгое время был эвклидовым умом, и только с
тех пор" когда уазец победил старость, его ум перестал быть эвклидовым,
трехмерным. Перед нами открылось пространство Лобачевского как реальность,
как быт. Изменились все масштабы.
- Я не совсем понимаю, о чем вы сейчас говорите.
- Это нужно не понимать, а чувствовать. И скоро вы это почувствуете, мой
земной друг. Хотите, чтобы ваша юность продолжалась несколько столетий? Мы
научим вас, как бороться со старостью. Хотите, Микеланджело?
Я не знал, что ответить.
- Почему вы молчите?
- Хочу, - ответил я тихо.
И мне стало страшно, словно я, дав согласие, этим самым уже сразу
превратился в существо, попавшее в мир с изменившимися масштабами.
Вскоре мне и всем моим современникам действительно удалось попасть в мир
других масштабов и победить старость, но об этом, если мне удается, я
расскажу уже в другой книге.
Этот же мой рассказ подходит к концу, но его конец можно считать только
началом тех грандиозных событий в истории Земли и земного человечества,
чьим свидетелем и участником я был.
36
- Микеланджело!
Меня кто-то окликнул. Я оглянулся и не поверил своим глазам. Передо мной
стояла Таня. Нет, на этот раз она окликнула меня не с экрана приближателя.
Она пребывала здесь, на аллее большого институтского сада.
- Марс стал ближе к Земле, - спросил я,- или Земля приблизилась к Марсу?
- Ни то и ни другое, - ответила она. - Мир остался на месте, и Земля тоже.
Изменила в эвклидовом пространстве свое положение только я. И на этот раз
оказалась в одной точке с тобой, Мика.
- Надолго?
- Смотря по обстоятельствам. Но этот день, если ты хочешь и можешь,
проведем вместе.
- Только день? Я хотел бы провести вместе с тобой целую жизнь.
- Какую жизнь? Земную, обыкновенную, или целое тысячелетие?
- О тысячелетии еще говорить рано. Вот когда уазцы откроют нам свой
секрет...
- Не говори мне про уазцев. Я везде только и слышу о них.
- И ты тоже находишь, что им чего-то не хватает?
- Наоборот, я нахожу, что в них всего с переизбытком. Но на Землю я
прибыла не для того, чтобы повидаться с ними, а с тобой.
- И надолго?
- Ты уже задавал мне этот вопрос. На целый месяц.
- А потом?
- А потом я должна буду улететь к себе на Марс. На Землю я вернусь, когда
мы создадим на Марсе атмосферу и биосферу. После того как нам своими
советами стали помогать уазцы, дело стало подвигаться быстро. У уазцев
большой опыт.
- Ты же не хотела говорить об уазцах?
- Не хотела. Ну и что?
- Ничего.
Мы разговаривали с Таней, как на тропе в окрестностях Лесного Эха. Как
будто мы с ней никогда не расставались. И я боялся, что ей надоест
разговор и она скроется среди деревьев.
Я дотронулся рукой до ее плеча. Она была здесь, со мной. Абсолютно здесь,
действительно рядом. Она сама, а не ее изображение на экране приближателя.
И я был счастлив и хотел, чтобы это мгновение длилось и длилось, длилось
бесконечно.
Мы были вместе. И то я что-то рассказывал ей о Земле и о Уазе, то она
рассказывала мне о Марсе и о себе.
- Трудное имя у твоего нового друга, - сказала она. - Аоэо... А как он
выглядит? Опиши.
Я попытался описать внешность Аоэо, но у меня ничего не получилось.
Почему? Может быть, потому что я не был художником и живописцем. Аоэо, как
и его однопланетцы и спутники, выглядел красочно, Ярко, живописно. Но эти
сухие, банальные, невыразительные слова не в состоянии передать то
чувство, которое испытывал я, когда беседовал со своим новым другом.
Не только внешность моего друга была красивой и яркой, но и его бытие, его
внутренний мир. В трудное положение попал бы художник, пожелавший написать
его портрет. Какой бы фон ему пришлось брать? Стену комнаты? Сад? Озеро?
Небо? Нет, бесконечность. За его спиной словно присутствовала вся
вселенная со своими бесчисленными галактиками.
- Ты что-нибудь поняла, уловила? - спросил я Таню.
- Немного. Но кое-что поняла. Он живет в мире, где другие масштабы. Не так
ли?
- Ты точно выразила, Таня, то, что я хотел, но не сумел сказать. Другие
масштабы... И мы тоже идем к этому, Таня, к другим масштабам.
- А сколько лет этому твоему Аоэо?
- Пятьсот двадцать два.
- Так он старик?
- Нет, юноша.
- Пятьсот лет? Я и представить себе не могу. За этот срок все может
надоесть.
- Нет, ему не надоело. Наоборот. Он же ведь не старик, а юноша. У него вся
жизнь впереди.
- Пятьсот лет прожил, а вся жизнь еще впереди? Это совсем другие масштабы,
Мика. Другой мир. Другое восприятие времени. Он рассказывал тебе о своей
жизни?
- Рассказывал. О детстве рассказывал. Его детство длилось почти два
столетия... А ведь это самая прекрасная пора в жизни человека.
- Двести лет... - повторила задумчиво Таня.
Наступило молчание.
На лице Тани играла какая-то сложная мысль, словно она решала трудную
задачу.
- А нужно ли это человеку, Мика?
- Что?
- Такое большое время?
- Нужно.
- А я не совсем в этом уверена. В Лесном Эхе" я как-то видела старинный
фильм "Балладу о солдате"... Шла Великая Отечественная война. И время было
сжато до предела. Солдата отпустили с передовой на три или на четыре дня.
Но в эти три-четыре дня включено столько событий, что казалось, передо
мной прошла целая жизнь. И какая жизнь, Мика! Ведь солдат-то не вернулся.
Он погиб за будущее человечества, за нас с тобой.
- Я тоже видел этот старинный фильм, Таня. Но это же война. Трагедия.
Человеку нужно время, для того чтобы победить пространство, стать хозяином
вселенной. И, разумеется, не только для этого...
- А для чего?
- Чтобы стать счастливым.
- Не знаю, Мика. Я никогда об этом не думала. Покажи мне свой институт...
Мы пришли с Таней в фонетический зал, в мир звуков и всех человеческих
наречий, существующих сейчас или существовавших когда-то на Земле.
И в этот раз, не знаю - случайно или не случайно, я услышал музыку языка
далекой Уазы. Сильное чувство охватило меня и Таню. Эти звуки словно
перенесли нас в другое измерение, где время текло иначе, чем на Земле, где
светило другое Солнце и другие звезды.
Эти звуки с необычайной стремительностью увлекали нас в мировое
пространство, в бесконечный простор вселенной. Казалось нам, что они, эти
звуки необыкновенного языка, языка великанов, победивших время, несли к
нам духовное богатство, всю мощь и ширь далекой и прекрасной цивилизации
Мы стояли с Таней в мире чудесных чувств и мыслей, облаченных в звуки, и
прислушивались к ритму вселенной.
А прекрасное мгновение длилось и длилось, и казалось нам, оно будет
длиться всегда.
Странник и время ....
За этот срок Земля постарела на триста лет.
Мои чувства не хотели примириться с тем, что теперь меня окружало. По
Земле уже ходили другие люди, потомки моих исчезнувших современников. Мое
имя напоминало им о парадоксе, об одном исключительном случае, о загадке,
смущавшей специалистов.
Сознание, что я никогда не увижу ни родных, ни друзей, никого из своих
современников, что их уже нет, приводило меня в отчаяние. За триста лет
изменилось все, и только на ночном небе так же свежо и молодо сверкали
звезды.
Когда-то в детстве (страшно сказать: триста с лишним лет назад) я прочел
старинный роман про удивительного странника Мельмота, кому причудливыми и
щедрыми обстоятельствами была дарована слишком долгая жизнь. Согласно
суевериям далекого века там не обошлось без злых и потусторонних сил...
Мечтательная, романтическая сказка, плод фантазии старинного писателя и,
разумеется, эксперимент, маленький и невинный, игра со временем и
пространством.
Я тоже был материалом в руках экспериментатора. И в конце концов он и не
знал, будет ли мое новое появление на свет вторым рождением или
пробуждением после долгого, слишком затянувшегося сна. Он не был также
уверен, вернется ли вместе со мной в мир мое прошлое, резервированное в
тех участках мозга, которые умеют остановить миг, спрятать его впрок,
чтобы повторить, когда в этом возникнет надобность. Предусмотрительный и
педантичный, он записал все, что я помнил, с помощью электронного аппарата
- новинки - на тот случай, если это будет все же не пробуждение после
долгого сна.
Только с помощью эксперимента можно проверить истинность гипотезы. Но этот
эксперимент должен был пережить и самого экспериментатора и всех его
учеников, и истинность гипотезы должны были установить биофизики, которые
еще не родились.
Отдав себя в руки экспериментатора, я, казалось, отрекся от всего, что
может доставить радость человеку, - от современности, от друзей, от
знакомых, от личных пристрастий и привычек. Взамен этого мне было обещано
почти бессмертие. Я отдавал свою жизнь как бы в долг. Один из сотрудников
нашей лаборатории, Алешка Димин, сострил по этому отнюдь не веселому
поводу:
- В долг? Но с процентами, да еще с какими!
Через триста лет я снова должен был ожить, вернуться в мир, обрести
чувства и разум.
Экспериментатор - пора бы его назвать, - Всеволод Николаевич Обидин, был
скромен, сдержан, не любил громких слов, чуждался славы и только однажды
на публичной лекции позволил себе назвать тему, над которой работал,
"проблемой временной смерти", о чем сразу же и пожалел, потому что это
выражение попало в печать и вызвало усмешку на лице профессора Чемоданова
и даже легкий академический смешок, немножко похожий на кашель.
- Жизнь, - сказал Чемоданов Обидину, смакуя каждое слово и подчеркивая его
голосом, - жизнь - состояние временное, согласен. Но смерть - это
отрицание времени, что, я думаю, не может быть предметом дискуссии,
настолько это неоспоримый факт.
Обидин не стал возражать. Да и к чему? Действительно, смерть - отрицание
жизни, но то, что он имел в виду, вовсе не отрицало жизни, наоборот, оно
говорило об удивительной силе жизни, способной преодолеть время, как бы
задержав его, или, вернее, прервать поток времени, а потом вновь
соединить. Нет, он не хотел говорить об этом с Чемодановым. Он предпочитал
говорить с ним о самых обыденных вещах: о расписании дачных поездов
Ленинград - Зеленогорск, о свежих огурцах, об электрической бритве,
продающейся в магазине новинок на Невском.
Мне приходится вспомнить факты довольно большой давности. Между событиями,
лежащими по ту и по эту сторону, промежуток в триста лет. Но, как сейчас,
я вижу наш научно-исследовательский институт, раздевалку с задремавшей
вахтершей, коридор, монтера с времянкой и водопроводчика Гришу, вечно
что-то поправлявших и ремонтировавших в институтском буфете, давно не
мытые окна, строгую, надменную, пожилую секретаршу в канцелярии и ученого
секретаря, бегущего к директору с какой-то бумажкой.
Наша лаборатория была на третьем этаже, рядом с буфетом. На стене висело
чье-то изречение, звучавшее примерно так:
"Исследовать - значит видеть то, что видели все, и думать так, как не
думал никто".
Придя впервые в эту лабораторию, я был приятно поражен, увидя это
изречение, показавшееся мне глубоким и оригинальным. Ведь я пришел туда,
окончив философский факультет. О профессоре Обидине я слышал еще в
университете, что он экспериментатор, только экспериментатор, и
недолюбливает всякие мудрствования, философствования и теоретические
спекуляции. Странно, что меня допустили в эту "святая святых"
экспериментальной биофизики, меня, знакомого с естественными науками
только умозрительно и теоретически, да и то в связи с тем, что я изучал на
философском факультете. Казалось, и в этом случае возобладали
экспериментальные интересы руководителя лаборатории, пожелавшего рискнуть
и проверить, на что может быть годен человек, окончивший теоретический
факультет.
Здесь нужны были ловкие, быстрые, расторопные руки, умеющие приготовить
препарат или провести опыт, - руки, прежде всего руки, а потом уже все
остальное. А что я знал о своих руках, о их ловкости и точности их
движений? Я родился в семье историка, гуманитара. Когда в квартире гасли
электрические лампочки из-за того, что перегорели пробки, вызывали
монтера. Гвоздь в стену вбивала мать. Да, я слишком мало знал о своих
руках, гораздо меньше, чем о своей памяти, о своем воображении, о своем
умении вникать во внутреннюю суть вещей и явлений. Здесь пока нужны были
мои руки. Только руки. И вот я начал знакомство со своими собственными
руками.
Мне дали ключ и попросили достать из шкафа банку со спиртом. Меня
предупредили, что наклейке с надписью "Осторожно, яд!" не нужно верить.
Уборщица Дорофеева имеет пристрастие к спиртным напиткам. Я взял ключ,
сунул его в замочную щель, повернул, но дверца шкафа не раскрылась. Я
стоял перед шкафом, вертел ключ и влево и вправо, а секунды текли, и
дверца не открывалась.
Потом послышались неторопливые шаги. Рука Обидина протянулась за ключом, и
не поддававшаяся моим усилиям дверца сразу же открылась.
Обидин с удивленным любопытством посмотрел на меня - на меня и на мои
руки. Потом он каждый раз смотрел на меня, каждый раз, когда у меня не
получался опыт или когда мои неловкие руки роняли что-нибудь в спешке. Он
смотрел молча. И только однажды, когда я уронил на пол сосуд с жидким
кислородом, и чуть ему не на ногу, он сказал, мило и терпеливо улыбаясь:
- Да, у вас руки настоящего теоретика.
Как только я начал сознавать себя, как только научился видеть и понимать
то, что меня окружает, я уже знал, что у меня есть имя.
Меня звали Павликом, позже Павлом, а еще позже я узнал, что у меня, кроме
того, есть и фамилия - Погодин и отчество - Дмитриевич.
Я воспринимал свое имя как нечто возникшее вместе со мной, не отделимое от
меня, слово, выражавшее меня всего от ног до головы и отделявшее от других.
Помню, как меня удивило и даже несколько обескуражило, когда я
познакомился с мальчиком, которого звали так же, как и меня, - Павликом.
Он ничуть не был похож на меня, но меня и его называли одним и тем же
именем, намекая на то, что имя вовсе не выражает сущности того, кто его
носит, а скорее создано для удобства, как номер телефона, квартиры или
автобуса.
Но в этой новой эпохе, в которой я очутился благодаря тому, что ученым
удалось прервать и снова возобновить мою жизнь, я оказался человеком без
имени. Да и кому бы пришло в голову называть меня Павлом Дмитриевичем,
когда я вовсе не нуждался в имени и отчестве. Меня отличало от всех
других, существовавших одновременно со мной, нечто более значительное, чем
имя: возраст. Ведь мне недавно исполнилось триста тридцать пять лет. Меня
и без имени знала вся планета, называя человеком XX столетия, выходцем из
прошлого. Имя мне заменяло время, которое я представлял, время и
пространство, потому что и пространство стало иным. Пассажирские линии
соединяли Землю с Марсом, с Венерой и с другими планетами солнечной
системы, и слово "Земля" звучало сейчас, как в мое время звучали слова
"Московская область". Имя мне заменял мой мир, исчезнувший в истории, но
не потерявший своей реальности, запечатленный в памяти электронных
аппаратов, на пленке кинолент и магнитофонных записей... И все же самой
реальной и вещественной приметой минувшего был я - представитель своего
времени, своим существованием как бы соединивший две эпохи.
О новом мире я знал еще пока мало. Ведь не так уже много времени прошло (
всего неделя), как я ожил или проснулся после затянувшегося на целых
триста лет сна.
Мое существование началось в том же самом экспериментальном отделении
дискретной жизни Института биофизических проблем, где, как выяснилось, я
пролежал сотни лет в том загадочном состоянии, которое ученые назвали
парадоксальным термином: "временной смертью".
За эти три столетия, разумеется, здание перестраивалось много раз, и
только то помещение, где я лежал, оставалось нетронутым - архаичным,
построенным из глиняного кирпича и гранита.
Эксперимент, в сущности, еще продолжался. Правда, я ожил, но разве дело
было только в этом? Какие изменения произошли в моем организме при
переходе от состояния временной смерти к состоянию жизни, явления тоже
временного, - интересовало медиков, биофизиков, физиологов и кибернетиков.
Ко мне пока не допускали никого, кроме специалистов, и даже историки и
нетерпеливые журналисты должны были ждать, когда доступ в мое помещение
станет более свободным.
И в пору прежней моей жизни - не очень ли странно звучат эти слова, как
будто у одного человека могут быть две жизни? - скажем точнее и
осторожнее: и прежде мне доводилось не раз болеть и лечиться в больнице, я
тогда остро чувствовал, что больной для врачей не только и не столько
личность, сколько организм, в котором протекают интересующие специалистов
процессы, но здесь я чувствовал это во много раз острее.
Здесь я был организмом. О том, что я, кроме того, и личность, все
забывали. Правда, один из биофизиков, наиболее чуткий и внимательный,
называл меня по имени и отчеству, желая этим подчеркнуть, что он
рассматривает мою особу не только как общее и универсальное, но и как
частность.
- Добрый день, Павел Дмитриевич, - обычно этими словами он приветствовал
меня. И на лице его появлялась симпатичная улыбка.
Мне не хочется обвинять в бессердечности и сухости других медиков и
биофизиков, более сдержанных и державшихся со мной более отчужденно. Ведь
я был в их глазах представителем минувшего времени, времени утраченного и
необратимого, и своим существованием приводил их в замешательство. Я
противоречил логике, здравому смыслу и загадочным возвращением из небытия
ставил под сомнение все привычные представления о жизни и смерти.
Для ученых этого мира я не был личностью. Ведь все, что вызвало в них
такой острый интерес ко мне, относилось не к моей личности, а к моему
организму и его функциям. Их меньше всего интересовало мое "я", именуемое
Павлом Дмитриевичем, а больше всего то, что было обобщенным - типичным для
человечества, жившего три столетия тому назад.
Я смотрел на них, людей XXIII века, с не меньшим изумлением, чем они
смотрели на меня. За три столетия человеческий облик не так уж сильно, но
все же изменился. В них, в этих людях, в их лицах и в их позах
чувствовалась сдержанная сила и нечто прекрасно гармоничное, напоминавшее
о живописи Леонардо.
Успокоенность и статичность? Нет. Именно сдержанность, чувство
собственного достоинства и нечто другое, новое, незнакомое и трудно
определимое, особенно сильно проступающее в выражении глаз, внимательно
смотревших на меня, - глаз, чей опыт был на триста лет богаче моего.
Говорили они кратко, математически логично и ясно, словно анализируя вслух
задачу.
- Ваша восприимчивость после отчуждения? - спросил меня один из них.
- Какого отчуждения? - не понял я.
Он усмехнулся.
- Отчуждения временной смерти.
- Воспринимаю все так же свежо и остро, как вчера.
- Какое "вчера"? - переспросил он. - "Вчера", то есть накануне сегодня или
триста лет назад? Для вас ведь это тоже "вчера".
- Для меня, но не для вас.
- Да, меня тогда не было, - сказал он спокойно.
- Но зато вы знаете все, что произошло за эти триста лет, а я не знаю.
- Не спешите. Узнаете и вы.
- Когда?
- Когда окрепнет ваш организм.
Я вспоминал. Уж не собирался ли я восстановить свое утраченное прошлое
мгновение за мгновением? Нет, в этом пока не было никакой надобности.
Ученые проверяли силу моей памяти, да и, кроме того, им хотелось узнать
кое-что о далеком прошлом от очевидца, а не слушать длинную исповедь.
И вот я вспоминал то, что было триста лет тому назад, словно все это
случилось только вчера.
Голоса моих современников приблизились ко мне, сквозь время пробился и
голос женщины, которая впоследствии стала моей женой. В сущности, память и
есть самое удивительное чудо. Она соединяет "здесь" и "теперь" с "тем" и
"тогда", то есть с тем, чего уже нет.
- Павел, - говорит Оля, - ты с ума сошел! Зачем ты привел меня сюда, в
этот сквер? Мы разбудим старушек пенсионерок, которые дремлют на солнышке.
- Здесь хорошо, - говорю я и показываю ей на молодые деревья, окутанные
весенней зеленой дымкой, на многоэтажный дом с окнами, синими, как речная
студеная струя, на девочку, прыгающую по тропинке.
- Павел!
Когда она произносит мое имя, мне кажется, что я слышу его впервые.
- Павел!
Она произносит его не так, как другие. Звук, слово становится легким и
глубоким, как эхо в лесу, как вздох. Это отражение моего "я" в ее сознании
и голосе.
- Павел! Посмотри вон туда.
Я смотрю, куда она указывает. Там на скамейке сидит пара: старик и
старуха. И оба дремлют.
- Муж и жена. Сразу видно. Прожили вместе долгую счастливую жи
...Закладка в соц.сетях
