Жанр: Электронное издание
ISLAND
...ул, потоптался на месте и прошелся вдоль воды
взад-вперед, не сводя глаз с мертвого ржавого чудища.
Было тихо, даже волны не шуршали в этой мертвой бухте. Пустое белое
небо, безжизненные белые дюны, все сухое, горячее, застывшее. Гай с
ненавистью посмотрел на ржавый остов. Надо же, невезенье какое: другие
годами служат и никаких субмарин не видят, а тут - на тебе, свалились с
неба, часок прошагали, и вот она, добро пожаловать... И как это я на такое
дело решился?.. Это все Максим... У него на словах все так ладно
получается, что вроде бы и думать не о чем, и бояться нечего... А может
быть, я не боялся потому, что представлял себе белую субмарину живой,
белой, нарядной, на палубе - моряки, все в белом... А здесь - труп
железный... и место-то какое мертвое, даже ветра нет... А ведь был ветер,
точно помню: пока шли - дул ветер в лицо, освежающей такой ветерок... Гай
с тоской огляделся по сторонам, потом сел на песок, положил рядом автомат
и стал нерешительно стаскивать правый сапог. Надо же, тишина какая!.. А
если он совсем не вернется? Проглотила его эта сволочь железная, и духа от
него не осталось... Тьфу-тьфу-тьфу...
Он вздрогнул и уронил сапог: длинный жуткий звук возник над бухтой,
то ли вой, то ли визг, словно черти проскребли по грешной душе ржавым
ножом. О господи, да это же просто люк открылся железный, приржавел люк...
тьфу ты, в самом деле, даже в пот бросило! Открыл люк, значит, вылезет
сейчас... Нет, не вылезает... Несколько минут Гай, вытянув шею, глядел на
субмарину, прислушивался. Тишина. Прежняя страшная тишина, и даже еще
страшнее после этого ржавого воя... А может быть он, это... не открылся
люк, а закрылся? Сам закрылся... Перед помертвелыми глазами Гая возникло
видение: тяжелая стальная дверь сама собой закрывается за Максимом, и сам
собой медленно задвигается тяжелый засов... Гай облизал пересохшие губы,
глотнул без слюны, потом крикнул: "Эй, Мак!" Не получилось крика... так,
шипение только... Господи, хоть бы звук какой-нибудь! "Эге-гей!" - завопил
он в отчаянии. "Э-эй..." - мрачно откликнулись дюны, и снова стало тихо.
Тишина. И кричать больше сил не было...
Не спуская глаз с субмарины, Гай нашарил автомат, трясущимся пальцем
сдвинул предохранитель и, не целясь, выпустил в бухту очередь. Протрещало
коротко, бессильно и словно бы в вату. На гладкой воде взлетели
фонтанчики, разошлись круги. Гай поднял ствол повыше и снова нажал
спусковой крючок. На этот раз звук получился: пули загрохотали по металлу,
взвизгнули рикошеты, ударило эхо. И - ничего. Ничегошеньки. Ни звука
больше, словно он здесь один, словно он и был всегда один. Словно попал он
сюда неизвестно как, занесло, как в бредовом сне, в это мертвое место,
только не проснуться и не очнуться. И теперь оставаться ему здесь одному
навсегда.
Не помня себя, Гай, как был - в одном сапоге, вошел в воду, сначала
медленно, потом все быстрей, потом побежал, высоко задирая ноги, по пояс в
воде, всхлипывая и ругаясь вслух. Ржавая громадина надвигалась. Гай то
брел, разгребая воду, то бросался вплавь, добрался до борта, попытался
вскарабкаться - ничего не получилось, обогнул субмарину с кормы, уцепился
за какие-то тросы, вскарабкался, обдирая руки и колени, на палубу и
остановился, заливаясь слезами. Ему было совершенно ясно, что он погиб.
"Э-эй!" - крикнул он перехваченным голосом.
Палуба была пуста, на дырчатом железе налипли сухие водоросли, словно
обросло железо свалявшимися волосами. Носовая надстройка огромным
пятнистым грибом нависала над головой, сбоку в броне зиял широкий рваный
шрам. Грохоча сапогом по железу, Гай обогнул надстройку и увидел железные
скобы, ведущие наверх, еще влажные, забросил автомат за спину, полез. Лез
долго, целую вечность, в душной тишине, навстречу неминуемой смерти,
навстречу вечной смерти, вскарабкался и замер, стоя на четвереньках:
чудовище уже ждало его, люк был настежь, словно бы сто лет не закрывался,
и даже петли снова приржавели - прошу, мол. Гай подполз к черному
отверстому зеву, заглянул, голова у него закружилась, сделалось тошно.. Из
железной глотки плотной массой выпирала тишина, годы и годы застоявшейся,
перепревшей тишины, и Гай вдруг представил себе, как там, в желтом
сгнившем свете, задавленный тоннами этой тишины, насмерть бьется один
против всех добрый друг Мак, бьется из последних сил и зовет: "Гай! Гай!",
а тишина, ухмыляясь, лениво сглатывает эти крики без остатка и все
наваливается, подминает Мака под себя, душит, давит. Это было невозможно
перенести, и Гай полез в люк.
Он плакал и торопился, сорвался в конце концов и загремел вниз,
пролетел несколько метров и упал на песок. Здесь был железный коридор,
тускло освещенный редкими пыльными лампочками, на полу под шахтой за годы
и годы нанесло тонкого песку. Гай вскочил, - он все еще торопился, он все
еще очень боялся опоздать, - и побежал, куда глаза глядели, с криком: "Я
здесь, Мак... Я иду... Иду..."
- Что ты кричишь? - недовольно спросил Максим, высовываясь словно бы
из стены. - Что случилось? Палец порезал?
Гай остановился и уронил руки. Он был близок к обмороку, пришлось
опереться о переборку. Сердце колотилось бешено, удары его гремели в ушах,
как барабанный бой, голос не слушался. Максим некоторое время смотрел на
него с удивлением, потом, должно быть, понял, протиснулся в коридор -
дверь отсека снова пронзительно завизжала - и подошел к нему, взял за
плечи, встряхнул, потом прижал к себе, обнял, и несколько секунд Гай в
блаженном забытье лежал лицом на его груди, постепенно приходя в себя.
- Я думал... тебя здесь... что ты тут... что тебя...
- Ничего, ничего, - сказал Максим ласково. - Это я виноват, надо было
тебя сразу позвать. Но тут странные вещи, понимаешь...
Гай отстранился, вытер мокрым рукавом нос, потом вытер мокрой ладонью
лицо и только теперь ощутил стыд.
- Тебя нет и нет, - сказал он сердито, пряча глаза. - Я зову, я
стреляю... Неужели трудно отозваться?
- Массаракш, я ничего не слышал, - виновато сказал Максим. -
Понимаешь, здесь великолепный радиоприемник... я и не знал, что у вас
умеют делать такие мощные...
- Приемник, приемник... - ворчал Гай, протискиваясь сквозь
полуоткрытую дверь. - Ты тут развлекаешься, а человек из-за тебя чуть не
свихнулся... Что это у них здесь?
Это было довольно обширное помещение с истлевшим ковром на полу, с
тремя полукруглыми плафонами в потолке, из которых горел только один.
Посередине стоял круглый стол, вокруг стола - кресла. На стенах висели
какие-то странные фотографии в рамках, картины, лохмотьями свисали остатки
бархатной обивки. В углу потрескивал и завывал большой радиоприемник - Гай
таких никогда не видел.
- Тут что-то вроде кают-компании, - сказал Максим. - Ты походи,
посмотри, тут есть на что посмотреть.
- А экипаж? - спросил Гай.
- Никого нет. Ни живых, ни мертвых. Нижние отсеки залиты водой.
По-моему, они все там...
Гай с удивлением посмотрел на него. Максим отвернулся, лицо у него
было озабоченное.
- Должен тебе сказать, - проговорил он, - это, кажется, хорошо, что
мы до Империи не долетели. Ты посмотри, посмотри...
Он подсел к приемнику и принялся крутить верньеры, а Гай огляделся,
не зная, с чего начать, потом подошел к стене и стал смотреть развешенные
фотографии. Некоторое время он никак не мог понять, что это за снимки.
Потом сообразил: рентгенограммы. На него смотрели смутные, все как один
оскаленные черепа. На каждом снимке была неразборчивая надпись, словно
кто-то ставил автографы. Члены экипажа? Знаменитости какие-нибудь?.. Гай
пожал плечами. Дядюшка Каан, может быть, что-нибудь и разобрал бы здесь, а
мы - люди простые...
В дальнем углу он увидел большой красочный плакат, красивый плакат, в
три краски... правда, плесенью тронулся... На плакате было синее море, из
моря выходил, наступив одной ногой на черный берег, оранжевый красавец в
незнакомой форме, очень мускулистый и с непропорционально маленькой
головой, состоящей наполовину из мощной шеи. В одной руке богатырь сжимал
свиток с непонятной надписью, а другой - вонзал в сушу пылающий факел. От
пламени факела занимался пожаром какой-то город, в огне корчились гнусного
вида уродцы, и еще дюжина уродцев окарачь разбегалась в стороны. В верхней
части плаката было что-то написано большими оранжевыми буквами. Буквы были
знакомые, наши, но слова из них складывались совершенно непроизносимые.
Чем дольше Гай смотрел на плакат, тем меньше плакат ему нравился. Он
почему-то вспомнил плакат в казарме: тем изображался черный орел-гвардеец
(тоже с очень маленькой головой и могучими мышцами), смело отстригающий
гигантскими ножницами голову гнусному оранжевому змею, высунувшемуся из
моря. На лезвиях ножниц было, помнится, написано: на одном - "Боевая
Гвардия", на другом - "Наша славная армия". "Ага, - сказал про себя Гай, в
последний раз бросая взгляд на плакат. - Это мы еще посмотрим... Посмотрим
мы еще, кто кого прижгет, массаракш!" Он отвернулся от плаката и
остолбенел.
С изящной лакированной полки глядело на него стеклянными глазами
знакомое лицо, квадратное, с русой челкой над бровями, с приметным шрамом
на правой щека... Ротмистр Пудураш, национальный герой, командир роты в
Бригаде Мертвых-но-Незабвенный, потопитель одиннадцати белых субмарин,
погибший в неравном бою. Его портрет, увенчанный букетом бессмертника,
висел в каждой казарме, его бюст красовался на каждом плацу... а голова
его, ссохшаяся, с желтой мертвой кожей была почему-то здесь. Гай отступил.
Да, это самая настоящая голова. А вон еще голова - незнакомое острое
лицо... И еще голова... и еще...
- Мак! - сказал Гай. - Ты видел?
- Да, - сказал Максим.
- Это головы! - сказал Гай. - Настоящие головы...
- Посмотри альбомы на столе, - сказал Максим.
Гай с трудом оторвал взгляд от жуткой коллекции, повернулся и
нерешительно подошел к столу. Приемник что-то кричал на незнакомом языке,
раздавалась музыка, тарахтели разряды, и снова кто-то говорил - вкрадчиво,
бархатным значительным голосом...
Гай наугад взял один из альбомов и откинул твердую, оклеенную кожей
обложку. Портрет. Странное длинное лицо с пушистыми бакенбардами,
свисающими со щек на плечи, волосы надо лбом выбриты, нос крючком, разрез
глаз непривычный. Неприятное лицо, невозможно представить его себе
улыбающимся. Незнакомый мундир, какие-то значки или медали в два ряда...
Ну и тип... Наверное, какая-нибудь шишка. Гай перекинул страницу. Тот же
тип в компании с другими типами на мостике белой субмарины, по-прежнему
угрюмый, хотя остальные скалят зубы. На заднем плане, не в фокусе, -
что-то вроде набережной, какие-то незнакомые постройки, мутные силуэты не
то пальм, не то кактусов... Следующая страница. У Гая захватило дух:
горящий "дракон" со свернутой набок башней, из открытого люка свисает тело
гвардейца-танкиста, и еще два тела, одно на другом, в сторонке, а над
ними, расставив ноги, все тот же тип - с пистолетом в опущенной руке, в
шапке, похожей на остроконечный колпак. Дым от "дракона" густой, черный,
но места знакомые - этот самый берег, песчаный пляж и дюны позади... Гай
весь напрягся, переворачивая страницу, и не зря. Толпа мутантов, человек
двадцать, все голые, целая куча уродов, стянутых одной веревкой. Несколько
деловитых пиратов в колпаках, с дымящими факелами, а сбоку опять этот тип
- что-то, видимо, приказывает, протянув правую руку, а левая рука лежит на
рукоятке кортика. До чего же жуткие эти уроды, смотреть страшно... Но
дальше пошло еще страшнее.
Та же куча мутантов, но уже сгоревшая. Тип - поодаль, нюхает
цветочек, беседует с другим типом, повернувшись к трупам спиной...
Огромное дерево в лесу, сплошь увешанное телами. Висят кто за руки,
кто за ноги, и уже не уроды - на одном клетчатый комбинезон воспитуемого,
на другом черная куртка гвардейца.
Горящая улица, женщина с младенцем валяется на мостовой...
Старик, привязанный к столбу. Лицо искажено, кричит, зажмурившись.
Тип тут как тут - с озабоченным видом проверяет медицинский шприц...
Потом опять повешенные, горящие, сгоревшие, мутанты, каторжники,
гвардейцы, рыбаки, крестьяне, мужчины, женщины, старики, детишки... целый
пляж детишек и тип на корточках за тяжелым пулеметом, здесь он
улыбается... панорамный снимок: линия пляжа, на дюнах - четыре танка, все
горят, на переднем плане две черные фигурки с поднятыми руками... Хватит.
Гай захлопнул и отшвырнул альбом, посидел несколько секунд, потом с
проклятием сбросил все альбомы на пол.
- Это ты с ними хочешь договариваться? - заорал он Максиму в спину. -
Хочешь их привести к нам?! Этого палача!? - Он подскочил к альбомам и пнул
их ногой.
Максим выключил приемник.
- Не бесись, - сказал он. - Ничего я уже больше не хочу. И нечего на
меня орать, сами вы виноваты, проспали свой мир, массаракш, разорили все,
разграбили, оскотинели, как последнее зверье! Что теперь с вами делать? -
Он вдруг оказался возле Гая, схватил его за грудь. - Что мне теперь делать
с вами? - гаркнул он. - Что? Что? Не знаешь? Ну, говори!
Гай молча ворочал шеей, слабо отпихиваясь. Максим отпустил его.
- Сам знаю, - сказал он угрюмо. - Никого нельзя приводить. Кругом
зверье... на них самих насылать нужно... - Он подхватил с пола один из
альбомов и стал рывками переворачивать листы. - Какой мир загадили, -
говорил он - Какой мир! Ты посмотри, какой мир!..
Гай глядел ему через руку. В этом альбоме не было никаких ужасов,
просто пейзажи разных мест, удивительной красоты и четкости цветные
фотографии - синие бухты, окаймленные пышной зеленью, ослепительной
белизны города над морем, водопад в горном ущелье, какая-то великолепная
автострада и поток разноцветных автомобилей на ней, и какие-то древние
замки, и снежные вершины над облаками, и кто-то весело мчится по снежному
склону горы на лыжах, и смеющиеся девушки играют в морском прибое...
- Где это все теперь? - говорил Максим. - Куда вы все это девали,
проклятые дети проклятых отцов? Разгромили, изгадили, разменяли на
железо... Эх, вы... человечки... - Он бросил альбом на стол. - Пошли.
Он с яростью навалился на дверь, со скрежетом и визгом распахнул ее
настежь и зашагал по коридору.
На палубе он спросил:
- Есть хочешь?
- Угу... - ответил Гай.
- Ладно, - сказал Максим. - Сейчас будем есть. Поплыли.
Гай выбрался на берег первым, сразу же снял сапог, разделся и
разложил одежду на просушку. Максим все еще плавал, и Гай не без тревоги
следил за ним: очень уж глубоко нырял друг Мак и очень уж подолгу
оставался под водой. Нельзя так, опасно так, как ему воздуху хватает?..
Наконец, Максим все-таки вышел, волоча за жабры огромную мощную рыбину. У
рыбины был обалделый вид, никак она понять не могла, как же это ее словили
голыми руками. Максим отшвырнул ее подальше в песок и сказал:
- По-моему, эта годится. Почти неактивна. Тоже, наверное, мутант.
Прими таблетки, а я ее сейчас приготовлю. Ее можно сырой есть, я тебя
научу, - сасими называется. Не ел? Давай нож...
Потом, когда они наелись сасими - ничего не скажешь, оказалось вполне
съедобно, - и улеглись нагишом на горячем песке, Максим после долгого
молчания спросил:
- Если бы мы попали в руки патрулей, сдались бы, куда бы они нас
отправили?
- Как - куда? Тебя - по месту воспитания, меня - по месту службы... А
что?
- Это точно?
- Куда уж точнее... Инструкция самого генерал-коменданта. А почему ты
спрашиваешь?
- Сейчас пойдем искать гвардейцев, - сказал Максим.
- Танк захватывать?
- Нет. По твоей легенде. Ты похищен выродками, а каторжник тебя спас.
- Сдаваться? - Гай сел. - Как же так?.. И мне тоже? Обратно под
излучение?
Максим молчал.
- Я же опять болванчиком заделаюсь... - беспомощно сказал Гай.
- Нет, - сказал Максим. - То-есть, да, конечно... но это уже будет не
так, как прежде... Ты, конечно, будешь немножко болванчиком, но ведь
теперь ты будешь верить уже в другое, в правильное... Это, конечно,
тоже... хорошего мало... но все-таки лучше, много лучше...
- Да зачем? - с отчаянием закричал Гай. - Зачем это тебе нужно?
Максим провел ладонью по лицу.
- Видишь ли, Гай, дружище, - сказал он. - Началась война. То ли мы
напали на хонтийцев, то ли они на нас... Одним словом, война...
Гай с ужасом смотрел на него. Война... ядерная... теперь других не
бывает... Рада... Господи, да зачем это все? Опять все сначала, опять
голод, горе, беженцы...
- Нам нужно быть там, - продолжал Максим. - Мобилизация уже
объявлена, всех зовут в ряды, даже нашего брата каторжника амнистируют и -
в ряды... И нам надо быть вместе, Гай. Ты ведь штрафник... Хорошо бы мне
попасть к тебе под начало...
Гай почти не слушал его. Вцепившись пальцами в волосы, он
раскачивался из стороны в сторону и твердил про себя: "Зачем, зачем,
будьте вы прокляты!.. Будьте вы тридцать три раза прокляты!"
Максим тряхнул его за плечо.
- А ну-ка возьми себя в руки! - сказал он жестко. - Не разваливайся.
Нам сейчас драться придется, разваливаться некогда... - Он встал и снова
потер лицо. - Правда, с вашими окаянными башнями... Но ведь война -
ядерная! Массаракш, никакие башни им не помогут...
"ПОТОРАПЛИВАЙТЕСЬ, ФАНК, ПОТОРАПЛИВАЙТЕСЬ!"
- Поторапливайтесь, Фанк, поторапливайтесь. Я опаздываю.
- Слушаюсь. Рада Гаал... Она изъята из ведения господина
государственного прокурора и находится в наших руках.
- Где?
- У вас, в особняке "Хрустальный лебедь". Считаю своим долгом еще раз
выразить сомнение в разумности этой акции. Вряд ли такая женщина может
помочь нам управиться с Маком. Таких легко забывают, и Мак...
- Вы считаете, что Умник глупее вас?
- Нет, но...
- Умник знает, кто выкрал женщину?
- Боюсь, что да.
- Ладно, пусть знает... С этим все. Дальше?
- Сенди Чичаку встречался с Дергунчиком. Дергунчик, по-видимому,
согласился свести его с Тестем...
- Стоп. Какой Чичаку? Лобастый Чик?
- Да.
- Дела подполья меня сейчас не интересуют. По делу Мака у вас все?
Тогда слушайте. Эта чертова война спутала все планы. Я уезжаю и вернусь
дней через тридцать-сорок. За это время, Фанк, вы должны закончить дело
Мака. К моему приезду Мак должен быть здесь, в этом доме. Дайте ему
должность, пусть работает, свободы его не стесняйте, но дайте ему понять -
очень, очень мягко! - что от его поведения зависит судьба Рады... Ни в
коем случае не давайте им встречаться... Покажите ему институт,
расскажите, над чем мы работаем... в разумных пределах, конечно.
Расскажите обо мне, опишите меня, как умного, доброго, справедливого
человека, крупного ученого. Дайте ему мои статьи... кроме совершенно
секретных. Намекните, что я в оппозиции к правительству. У него не должно
быть ни малейшего желания покинуть институт. У меня все. Вопросы есть?
- Да. Охрана?
- Никакой. Это бессмысленно.
- Слежка?
- Очень осторожная... А лучше не надо. Не спугните его. Главное -
чтобы он не захотел покинуть институт... Массаракш, и в такое время я
должен уезжать!.. Ну, теперь все?
- Последний вопрос, извините, Странник.
- Да?
- Кто он все-таки такой? Зачем он вам?
Странник поднялся, подошел к окну и сказал, не оборачиваясь:
- Я боюсь его, Фанк. Это очень, очень, очень опасный человек.
17
В двухстах километрах от хонтийской границы, когда эшелон надолго
застрял на запасных путях возле какой-то тусклой заплеванной станции,
новоиспеченный рядовой второго разряда Зеф, договорившись по-хорошему с
охранником, сбегал к колонке за кипятком и вернулся с портативным
приемником. Он сообщил, что на станции творится совершеннейший бедлам,
грузятся сразу две бригады, генералы перелаялись между собой, зазевались,
и он, Зеф, смешавшись с окружавшей их толпой ординарцев, денщиков,
адъютантов позаимствовал этот приемник у одного из них.
Теплушка встретила это сообщение смачным патриотическим ржанием. Все
сорок человек немедленно сгрудились вокруг Зефа. Долгое время не могли
устроиться, кому-то дали по зубам, чтобы не пихался, кого-то пырнули шилом
в мягкое место, ругались и жаловались друг на друга, пока Максим, наконец,
не гаркнул: "Тихо, подонки!" Тогда все успокоились. Зеф включил приемник и
принялся ловить все станции подряд.
Сразу выяснились любопытные вещи. Во-первых, оказалось, что война еще
не началась и что радиостанция "Голос Отцов", вопящая последнюю неделю о
кровопролитных сражениях на нашей территории, врет самым безудержным
образом. Никаких кровопролитных сражений не было. Хонтийская
Патриотическая Лига в ужасе орала на весь мир о том, что эти бандиты, эти
узурпаторы, эти так называемые Неизвестные Отцы воспользовались гнусной
провокацией своих наймитов в лице так называемой и пресловутой Хонтийской
Унии Справедливости и теперь сосредотачивают свои бронированные орды на
границах многострадальной Хонти. В свою очередь Хонтийская Уния
Справедливости костила Хонтийских Патриотов, этих платных агентов
Неизвестных Отцов, последними словами и обстоятельно рассказывала, как
кто-то превосходящими силами вытеснил чьи-то истощенные предшествующими
боями подразделения через границу и не дает им возможности вернуться
обратно, каковое обстоятельство и послужило предлогом для так называемых
Неизвестных Отцов к варварскому вторжению, которого следует ожидать с
минуты на минуту. И Лига, и Уния при этом почти в одинаковых выражениях
считали своим долгом предупредить наглого агрессора, что ответный удар
будет сокрушительным и туманно намекали на какие-то атомные ловушки.
Пандейское радио обрисовывало ситуацию в очень спокойных тонах и без
всякого стеснения объявляло, что Пандею устроит любое развитие этого
конфликта. Частные радиостанции Хонти и Пандеи развлекали слушателей
веселой музыкой и скабрезными викторинами, а обе правительственные
радиостанции Неизвестных Отцов непрерывно передавали репортажи с митингов
Ненависти вперемежку с маршами. Зеф также поймал какие-то передачи на
языках, известных только ему, и сообщил, что княжество Ондол, оказывается,
еще существует и, более того, продолжает совершать разбойничьи налеты на
остров Хаззалг. (Ни один человек в вагоне, кроме Зефа, никогда прежде не
слышал ни об этом княжестве, ни о таком острове). Однако, главным образом
эфир был забит невообразимой руганью между командирами частей и
соединений, которые тужились протиснуться к Стальному Плацдарму по двум
расхлябанным железнодорожным ниточкам.
- Опять мы к войне не готовы, массаракш, - заметил Зеф, выключая
приемник и открывая прения.
С ним не согласились. По мнению большинства сила перла громадная, и
хонтийцам теперь придет конец. Уголовники считали, что главное - перейти
границу, а там каждый человек будет сам себе хозяин и каждый захваченный
город будут отдавать на три дня. Политические, то-есть выродки, смотрели
на положение более мрачно, не ждали от будущего ничего хорошего и прямо
заявляли, что посылают их на убой, подрывать собою атомные мины, никто из
них живой не останется, так что хорошо бы добраться до фронта и там
где-нибудь залечь, чтобы не нашли. Точки зрения спорящих были настолько
противоположны, что настоящего разговора не получилось, и патриотический
диспут очень скоро выродился в однообразную ругань по адресу вонючих
тыловиков, которые вторые сутки не дают жрать и уже, поди, успели
разворовать всю положенную водку. Об этом предмете штрафники готовы были
говорить ночь напролет, поэтому Максим и Зеф выбрались из толпы и полезли
на нары, криво сбитые из неструганных досок.
Зеф был голоден и зол, он наладился было поспать, но Максим ему не
дал. "Спать будешь потом, - строго сказал он. - Завтра, может быть, будем
на фронте, а до сих пор ни о чем толком не договорились..." Зеф проворчал,
что договариваться не о чем, что утро вечера мудренее, что Максим сам не
слепой и должен видеть, в каком они оказались дерьме, что с этими
людишками, с этими ворами и бухгалтерами, каши не сваришь. Максим
возразил, что речь пока идет не о каше. До сих пор непонятно, зачем эта
война, кому она понадобилась, и пусть Зеф будет любезен не спать, когда с
ним разговаривают, а поделится своими соображениями. Зеф, однако, не
собирался быть любезным и не скрывал этого. С какой это стати, массаракш,
он будет любезен, когда так хочется жрать и когда имеешь дело с
молокососом, не способным на элементарные умозаключения, а еще - туда же!
- лезущим в революцию... Он ворчал, зевал, чесался, перематывал портянки,
обзывался, но понукаемый, взбадриваемый и подхлестываемый, в конце концов
разговорился и изложил свои представления о причинах войны.
Таких возможных причин было, по его мнению, по крайней мере три.
Может быть, они действовали все разом, а может быть преобладала
какая-нибудь одна. А может быть, существовала четвертая, которая ему,
Зефу, пока еще не пришла в голову. Прежде всего - экономика. Данные об
экономическом положении Страны Отцов хранятся в строжайшем секрете, но
каждому ясно, что положение это - дерьмовое, массаракш-и-массаракш, а
когда экономика в дерьмовом состоянии, лучше всего затеять войну, что бы
сразу всем заткнуть глотки. Вепрь, зубы
...Закладка в соц.сетях
