Жанр: Электронное издание
ISLAND
...исывают бред разных психов на потеху почтеннейшей
публики. Помнится, эту студию придумал Калу-Мошенник, который сам был
немного того... Надо же, сохранилась студия! Мошенника давно уже нет, а
идея его бредовая процветает... Из показаний директора следует, что Сим
был образцовым объектом и что крайне желательно было бы получить его
назад... Стоп, стоп, стоп! "Передан в распоряжение Департамента
специальных исследований на основании ордера номер такой-то от такого-то
числа..." И вот он, ордер, и подписан он Фанком... Прокурор ощутил некое
слабое озарение. Фанк... Что-то ты здесь, Странник... Нет, не будет
спешить с выводами. Он досчитал до тридцати, чтобы успокоиться, и взял
следующую бумагу, вернее, довольно толстую пачку бумаг: "Извлечение из
акта Специальной этнолингвистической комиссии по проверке предположения о
горском происхождении М.Сима".
Он начал рассеянно читать, все еще думая о Фанке и о Страннике, но
неожиданно для себя заинтересовался. Это было любопытное исследование, в
котором сводились воедино и обсуждались все доносы, показания и
свидетельства очевидцев, так или иначе затрагивающие вопрос о
происхождении Мака Сима; антропологические, этнографические,
лингвистические данные и их анализ; результаты изучения фонограмм,
ментограмм и собственноручных рисунков подследственного. Все это читалось
как роман, хотя выводы были весьма скудны и осторожны. Комиссия не
причисляла М.Сима не к одной из известных этнических групп, обитающих на
материке. (Особняком было приведено мнение известного палеоантрополога
Шапшу, который усмотрел в черепе подследственного большое сходство, но не
идентичность, с ископаемым черепом так называемого Человека Древнего,
жившего на Архипелаге более ста пятидесяти тысяч лет назад). Комиссия
утверждала полную психическую нормальность подследственного в настоящий
момент, но допускала, что в недавнем прошлом он мог страдать одной из форм
амнезии в совокупности с интенсивным вытеснением истинной памяти памятью
ложной. Комиссия произвела лингвистический анализ фонограмм, оставшихся в
архиве Специальной студии, и пришла к выводу, что язык, на котором в то
время говорил подследственный, не может быть причислен ни к одной группе
известных современных или мертвых языков. По этому поводу комиссия
допускала, что этот язык мог быть плодом воображения подследственного (так
называемый "рыбий язык"), тем более, что в настоящее время он, по
собственному утверждению, этого языка больше не помнит. Комиссия
воздерживается от определенных выводов, но склонна полагать, что в лице М.
Сима приходится иметь дело с неким мутантом неизвестного ранее типа...
Хорошие идеи приходят в умные головы одновременно, с завистью подумал
прокурор и быстро пробежал "Особое мнение члена комиссии профессора
Поррумоварруи". Профессор, сам горец по происхождению, напоминал о
существовании в глубине гор полулегендарной страны Зартак, населенной
племенем Птицеловов, которое до сих пор не попало в поле зрения этнографии
и которому цивилизованные горцы приписывают владение магическими науками и
способностью летать по воздуху без аппаратов. Птицеловы, по рассказам,
чрезвычайно рослы, обладают огромной физической силой и выносливостью, а
также имеют кожу коричнево-золотистого оттенка. Все это удивительно
совпадает с физическими особенностями подследственного... Прокурор поиграл
карандашиком над профессором Порру... и так далее, потом отложил карандаш
и громко сказал: "Под это мнение, пожалуй, и штаны подойдут. Несгораемые
штаны..."
Он съел ягодку и проглядел следующий лист. "Извлечение из стенограммы
судебного процесса". Гм... Это еще зачем? "ОБВИНИТЕЛЬ: Вы не будете
отрицать, что вы - образованный человек? ОБВИНЯЕМЫЙ: Я имею образование,
но в истории, социологии и экономике разбираюсь очень плохо. ОБВИНИТЕЛЬ:
Не скромничайте. Вам знакома эта книга? ОБВИНЯЕМЫЙ: Да. ОБВИНИТЕЛЬ: Вы
читали ее? ОБВИНЯЕМЫЙ: Естественно. ОБВИНИТЕЛЬ: С какой целью вы, находясь
под следствием, в тюрьме, занялись чтением монографии "Тензорное
исчисление и современная физика"? ОБВИНЯЕМЫЙ: Не понимаю... Для
удовольствия... с целью развлечения, если угодно... Там есть очень
забавные страницы. ОБВИНИТЕЛЬ: Я думаю, суду ясно, что только очень
образованный человек станет читать столь специальное исследование для
развлечения и для удовольствия..." Что за чушь? Зачем мне это подсовывают?
А дальше? Массаракш, опять процесс... "ЗАЩИТНИК: Вам известно, какие
средства выделяют Неизвестные Отцы на преодоление детской преступности?
ОБВИНЯЕМЫЙ: Не совсем вас понимаю. Что такое "детская преступность"?
Преступления против детей? ЗАЩИТНИК: Нет. Преступления, совершаемые
детьми. ОБВИНЯЕМЫЙ: Я не понимаю. Дети не могут совершать преступлений..."
Гм, забавно... А что там в конце? "ЗАЩИТНИК: Я надеюсь, мне удалось
показать суду наивность моего подзащитного, доходящую до житейского
идиотизма. Подзащитный выступал против государства, не имея о нем ни
малейшего представления. Ему неведомы понятия детской преступности,
благотворительности, социального вспомоществования..." Прокурор улыбнулся
и отложил листок. Понятно. Действительно, странное сочетание: математика,
физика для удовольствия, а элементарных вещей не знает. Прямо-таки
чудак-профессор из дрянного романа.
Прокурор просмотрел еще несколько листков. Непонятно, Мак, что это ты
так держишься за эту самочку... как ее... Рада Гаал. Любовной связи у тебя
с нею нет, ничем ты ей не обязан, и общего у вас нет с нею ничего;
дурак-обвинитель совершенно напрасно пытается припутать ее к подполью... А
создается впечатление, что держа ее под прицелом, можно заставить тебя
делать все, что угодно. Очень полезное качество - для нас, а для тебя
очень неудобное... Та-ак, в общем, все эти показания сводятся к тому, что
ты, братец, раб своего слова и вообще человек негибкий. Политический
деятель из тебя бы не получился. И не надо... Гм, фотографии... Вот ты
какой. Приятное лицо, очень, очень... Глаза странноватые... Где это тебя
снимали? На скамье подсудимых... Гляди-ка, свеж, бодр, глаза ясные, поза
непринужденная. Где это тебя научили так изящно сидеть и вообще держаться,
ведь скамья подсудимых - вроде моего кресла, непринужденно на ней не
посидишь... Любопытный, любопытный человечек... Впрочем, все это вздор, не
в этом дело.
Прокурор вылез из-за стола и прошелся по кабинету. Что-то сладко
щекотало в мозгу, что-то возбуждало и подталкивало... Что-то я нашел в
этой папке... что-то важное... что-то важнейшее... Фанк? Да, это важно,
потому что Странник употребляет своего Фанка только по очень важным, самым
важным делам. Но Фанк - это только подтверждение, а что же главное?
Штаны?.. Чепуха... А! Да-да-да. Этого в папке нет. Он взял наушник.
- Кох. Что там было с нападением на конвой?
- Четырнадцать суток назад, - сейчас же зашелестел референт, словно
читая заранее подготовленный текст, - в восемнадцать часов тридцать три
минуты на полицейские машины, переправлявшие подсудимых по делу номер
6981-84 из здания суда в городскую тюрьму было совершено вооруженное
нападение. Нападение было отбито, в перестрелке один из нападавших был
тяжело ранен и умер, не приходя в сознание. Труп не опознан. Дело о
нападении прекращено.
- Чья работа?
- Выяснить не удалось.
- То-есть?
- Официальное подполье не имеет к этому никакого отношения.
- Соображения?
- Возможно, действовали представители левого крыла подполья,
пытавшиеся освободить подсудимого Дэка Потту по кличке "Генерал". Дэк
Потту - ответственный и опытный работник штаба, известен тесными связями с
левым крылом...
Прокурор бросил наушник. Что ж, все это может быть. И все это может
быть не так... Ну-ка, перелистаем еще раз. Южная граница,
дурак-ротмистр... Штаны... Бежит с человеком плечах... Радиоактивная рыба,
77 единиц... Реакция на А-излучение... Хемообработка нервных узлов...
Стоп! Реакция на А-излучение. "Реакция на А-излучение нулевая в обоих
смыслах". Нулевая. В обоих смыслах. Прокурор прижал ладонью забившееся
сердце. Идиот! НУЛЕВАЯ В ОБОИХ СМЫСЛАХ!
Он снова схватил наушник.
- Кох! Немедленно подготовить специального курьера с охраной.
Отдельный вагон на юг... Нет! Мою электромотриссу... Массаракш! - Он
торопливо сунул руку в ящик и выключил все регистрирующие аппараты. -
Действуйте!
Все еще прижимая левую руку к сердцу, он извлек из бювара личный
бланк и стал быстро, но разборчиво писать: "Государственная важность.
Совершенно секретно. Генерал-коменданту Особого Южного Округа. Под личную
сугубую ответственность - к срочному неукоснительному исполнению.
Немедленно передать в опеку подателя сего воспитуемого Мака Сима, дело N
6983. С момента передачи считать осужденного Мака Сима пропавшим без
вести, о чем иметь в архивах соответствующие документы. Государственный
прокурор..."
Он схватил второй бланк: "Предписание. Настоящим приказываю всем
чинам военной, гражданской и железнодорожной администрации оказывать
предъявителю сего, специальному курьеру государственной прокуратуры с
сопровождающей его охраной, содействие по категории ЭКСТРА.
Государственный прокурор..."
Потом он допил стакан, налил еще и уже медленно, обдумывая каждое
слово, начал на третьем бланке: "Дорогой Странник! Получилась глупая
история. Как только что выяснилось, интересующий тебя материал пропал без
вести, как это частенько бывает в южных джунглях..."
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. КАТОРЖНИК
13
Первым выстрелом ему раздробило гусеницу, и оно впервые за двадцать с
лишним лет покинуло разъезженную колею, выворачивая обломки бетона,
вломилось в чащу и начало медленно поворачиваться на месте, с хрустом
наваливаясь широким лбом на кустарник, отталкивая от себя содрогающиеся
деревья, и когда оно показало необъятную грязную корму с болтающимся на
ржавых заклепках листом железа, Зеф аккуратно и точно, так, чтобы, упаси
бог, не задеть котла, всадил ему фугасный заряд в двигатель - в мускулы, в
сухожилия, в нервные сплетения, - и оно ахнуло железным голосом, выбросило
из сочленений клуб раскаленного дыма и остановилось навсегда, но что-то
еще жило в его нечистых бронированных недрах, какие-то уцелевшие нервы еще
продолжали посылать бессмысленные сигналы, еще включались и тут же
выключались аварийные системы, шипели, плевались пеной, и оно еще дрябло
трепетало, еле-еле скребя уцелевшей гусеницей, и грозно и бессмысленно,
как брюхо раздавленной осы, поднималась и опускалась над издыхающим
драконом облезлая решетчатая труба ракетной установки. Несколько секунд
Зеф смотрел на эту агонию, а потом повернулся и пошел в лес, волоча
гранатомет за ремень. Максим и Вепрь двинулись следом, и они вышли на
тихую лужайку, которую Зеф наверняка заприметил еще по пути сюда,
повалились в траву, и Зеф сказал: "Закурим".
Он свернул цигарку однорукому, дал ему прикурить и закурил сам.
Максим лежал, положив подбородок на руки, и сквозь редколесье все смотрел,
как умирает железный дракон - жалобно дребезжит какими-то последними
шестеренками и со свистом выпускает из разодранных внутренностей струи
радиоактивного пара.
- Вот так и только так, - сказал Зеф менторским тоном. - А если
будешь делать не так - надеру уши.
- Почему? - спросил Максим. - Я хотел его остановить.
- А потому, - ответил Зеф, - что граната могла рикошетом засадить в
ракету, и тогда нам был бы карачун.
- Я целился в гусеницу, - сказал Максим.
- А надо целиться в корму, - сказал Зеф. Он затянулся. - И вообще,
пока ты новичок, никуда не суйся первым. Разве что я тебя попрошу. Понял?
- Понял, - сказал Максим.
Все эти тонкости Зефа его не интересовали. И сам Зеф его не очень
интересовал. Его интересовал Вепрь. Но Вепрь, как всегда, равнодушно
молчал, положив искусственную руку на обшарпанный кожух миноискателя. Все
было, как всегда, И все было не так, как хотелось.
Когда неделю назад новоприбывших воспитуемых выстроили перед
бараками, Зеф прямо подошел к Максиму и взял его в свой сто четырнадцатый
отряд саперов. Максим обрадовался. Он сразу узнал эту огненную бородищу и
квадратную коренастую фигуру, и ему было приятно, что его узнали в этой
душной клетчатой толпе, где всем было наплевать на каждого и никому ни до
кого не было дела. Кроме того, у Максима были все основания предполагать,
что Зеф - бывший знаменитый психиатр Аллу Зеф, человек образованный и
интеллигентный, не чета полууголовному сброду, которым был набит
арестантский вагон, - находился здесь за политику и как-то связан с
подпольем. А когда Зеф привел его в барак и указал место на нарах рядом с
одноруким Вепрем, Максим решил было, что судьба его здесь окончательно
определилась. Но очень скоро он понял, что ошибся. Вепрь не пожелал
разговаривать. Он выслушал торопливый, шепотом, рассказ Максима о судьбе
группы, о взрыве башни, о процессе, неопределенно, сквозь зевок,
промямлил: "Бывает и не такое..." и лег, отвернувшись. Максим почувствовал
себя обманутым, и тут на нары забрался Зеф. "Здорово я сейчас нажрался", -
урча и отрыгиваясь сообщил он Максиму и, без всякого перехода, нахально, с
примитивной назойливостью принялся вытягивать из него имена и явки. Может
быть, он когда-нибудь и был знаменитым ученым, образованным и
интеллигентным человеком, может быть и даже наверняка, он имел какое-то
отношение к подполью, но сейчас он производил впечатление обыкновенного
нажравшегося провокатора, решившего от нечего делать, на сон грядущий,
обработать глупого новичка. Максим отделался от него не без труда, а когда
Зеф вдруг захрапел сытым довольным храпом, еще долго лежал без сна,
вспоминая, сколько раз его здесь уже обманывали люди и обстоятельства.
Нервы его расходились. Он вспомнил процесс, отвратительный и лживый,
весь заранее отрепетированный, подготовленный еще до того, как группа
получила приказ напасть на башню, и письменные доносы какой-то сволочи,
которая знала о группе все и была, может быть даже членом группы, и фильм,
снятый с башни во время нападения, и свой стыд, когда он узнал на экране
себя самого, палящего из автомата по прожекторам... нет, по юпитерам,
освещавшим сцену этого страшного спектакля... В наглухо закупоренном
бараке было отвратительно душно, кусались паразиты, воспитуемые бредили, а
в дальнем углу барака при свете самодельной свечки резались в карты и
хрипло орали друг на друга привилегированные.
А на другой день обманул Максима и лес. Здесь шагу нельзя было
ступить, не наткнувшись на железо: на мертвое, проржавевшее насквозь
железо, готовое во всякую минуту убить; на тайно шевелящееся, целящееся
железо; на движущееся железо, слепо и бестолково распахивающее остатки
дорог. Земля и трава отдавали ржавчиной, на дне лощин копились
радиоактивные лужи, птицы не пели, а хрипло вопили, словно в предсмертной
тоске, животных не было, и не было даже лесной тишины - то справа, то
слева бухали и грохотали взрывы, в ветвях клубилась сизая гарь, а порывы
ветра доносили рев изношенных двигателей...
И так пошло: день - ночь, день - ночь. Днем они уходили в лес,
который не был лесом, а был древним укрепленным районом. Он был буквально
нафарширован автоматическими боевыми устройствами, самодвижущимися
пушками, ракетами на гусеницах, огнеметами, газометами, и все это не
умерло за двадцать с лишним лет, все продолжало жить своей ненужной
механической жизнью, все продолжало целиться, наводиться, изрыгать свинец,
огонь, смерть, и все это нужно было задавить, взорвать, убить, чтобы
расчистить трассу для строительства новых излучающих башен. А ночью Вепрь
по-прежнему молчал, а Зеф снова и снова приставал к Максиму с расспросами
и был то прямолинеен до глупости, то хитроумен и ловок на удивление. И
была грубая пища, и странные песни воспитуемых, и кого-то били по лицу
гвардейцы, и дважды в день все в бараках и в лесу корчились под лучевыми
ударами, и раскачивались на ветру повешенные беглые...
День - ночь, день - ночь...
- Зачем вы хотели его остановить? - спросил вдруг Вепрь.
Максим быстро сел. Это был первый вопрос, который ему задал
однорукий.
- Я хотел посмотреть, как он устроен.
- Бежать собрались?
Максим покосился на Зефа и сказал:
- Да нет, дело не в этом. Все-таки танк, боевая машина...
- А зачем вам танк? - спросил Вепрь. Он говорил так, словно рыжего
провокатора здесь не было.
- Не знаю, - проговорил Максим. - Над этим еще надо подумать. Их
здесь много таких?
- Много, - вмешался рыжий провокатор. - И танков здесь много, и
дураков здесь тоже всегда хватало... - Он зевнул. - Сколько раз уже
пробовали. Залезут, покопаются-покопаются, да и бросят. А один дурак - вот
вроде тебя - тот и вовсе взорвался.
- Ничего, я бы не взорвался, - холодно сказал Максим. - Эта машина не
из сложных.
- А зачем она вам все-таки? - спросил однорукий. Он курил, лежа на
спине, держа цигарку в искусственных пальцах. - Предположим, вы наладите
ее. Что дальше?
- На прорыв через мост, - сказал Зеф, хохотнув.
- Почему бы и нет? - спросил Максим. Он положительно не знал, как
себя держать. Этот рыжий, кажется, все-таки не провокатор. Массаракш, чего
они вдруг пристали?
- Вы не доберетесь до моста, - сказал однорукий. - Вас тридцать три
раза расстреляют. А если даже доберетесь, то увидите, что мост разведен.
- А по дну реки?
- Река радиоактивна, - сказал Зеф и сплюнул. - Если бы это была
человеческая река, не надо было бы никаких танков. Переплывай ее в любом
месте, берега не охраняются. - Он снова сплюнул. - Впрочем, тогда бы они
охранялись... Так что, юноша, не пыли. Ты попал сюда надолго,
приспосабливайся. Приспособишься - дело будет. А не станешь слушать
старших, еще сегодня можешь узреть Мировой свет.
- Убежать нетрудно, - сказал Максим. - Убежать я мог бы прямо
сейчас...
- Ай да ты! - восхитился Зеф.
- ...и если вы намерены и дальше играть в конспирацию... - продолжал
Максим, демонстративно обращаясь только к Вепрю, но Зеф снова прервал его:
- Я намерен выполнить сегодняшнюю норму, - заявил он, поднимаясь. -
Иначе нам не дадут сегодня жрать. Пошли!
Он ушел вперед, шагая вперевалку между деревьями, а Максим спросил
однорукого:
- Разве он политический?
Однорукий быстро взглянул на него и сказал:
- Что вы, как можно!
Они пошли за Зефом, стараясь ступать след в след. Максим шел
замыкающим.
- За что же он сидит?
- За неправильный переход улицы, - сказал однорукий, и у Максима
опять пропала охота разговаривать.
Они не прошли и сотни шагов, как Зеф скомандовал: "Стой!" и началась
работа. "Ложись!" - заорал Зеф. Они бросились плашмя на землю, толстое
дерево впереди с протяжным скрипом повернулось, выдвинуло из себя длинный
тонкий орудийный ствол, пошевелило им из стороны в сторону, как бы
примериваясь, затем что-то зажужжало, раздался щелчок, и из черного дула
лениво выползло облачко желтого дыма. "Протухло", - сказал Зеф деловито и
поднялся первым, отряхивая штаны. Дерево с пушкой они подорвали. Потом
было минное поле, потом холм-ловушка с пулеметом, который не протух и
долго прижимал их к земле, грохоча на весь лес; потом они попали в
настоящие джунгли колючей проволоки, еле продрались, а когда все-таки
продрались, по ним открыли огонь откуда-то сверху, все вокруг рвалось и
горело, Максим ничего не понимал, однорукий молча и спокойно лежал лицом
вниз, а Зеф палил из гранатомета в небо и вдруг заорал: "Бегом, за мной!"
и они побежали, а там, где они только что были, вспыхнул пожар. Зеф
ругался страшными словами, однорукий посмеивался, они забрались в глухую
чащу, но тут вдруг засвистело, засопело, и сквозь ветви повалили
зеленоватые облака отвратительно пахнущего газа, и опять надо было бежать,
продираться через кусты, и Зеф опять ругался, а однорукого мучительно
тошнило...
Потом Зеф, наконец, притомился и объявил отдых. Они разожгли костер,
и Максим, как младший, принялся готовить обед - варить суп из консервов в
том самом котелке. Зеф и однорукий, чумазые, ободранные, лежали тут же и
курили. У Вепря был замученный вид, он был уже стар, ему приходилось
труднее всех.
- Уму непостижимо, - сказал Максим, - как это мы ухитрились проиграть
войну при таком количестве техники на квадратный метр.
- А откуда ты взял, что мы ее проиграли? - лениво спросил Зеф.
- Не выиграли же, - сказал Максим. - Победители так не живут.
- В современной войне не бывает победителей, - заметил однорукий. -
Вы, конечно, правы. Войну мы проиграли. Эту войну проиграли все. Выиграли
только Неизвестные Отцы.
- Неизвестным Отцам тоже несладко приходится, - сказал Максим,
помешивая похлебку.
- Да, - серьезно сказал Зеф. - Бессонные ночи и мучительные раздумья
о судьбах своего народа... Усталые и добрые, всевидящие и всепонимающие...
Массаракш, давно газет не читал, забыл, как там дальше...
- Верные и добрые, - поправил однорукий. - Отдающие себя целиком
прогрессу и борьбе с хаосом.
- Отвык я от таких слов, - сказал Зеф. - У нас тут все больше "хайло"
да "мурло"... Эй, парень, как тебя...
- Максим.
- Да, верно... Ты, Мак, помешивай, помешивай. Смотри, если пригорит!
Максим помешивал. А потом Зеф заявил, что пора, сил больше нет
терпеть. В полном молчании они съели суп. Максим чувствовал: что-то
изменилось, что-то сегодня будет сказано. Но после обеда однорукий снова
улегся и стал глядеть в небо, а Зеф с неразборчивым ворчанием забрал
котелок и принялся вымазывать дно краюхой хлеба. "Подстрелить бы
что-нибудь... - бормотал он. - Жрать охота, как и не ел... только аппетит
зря растравил..." Чувствуя неловкость, Максим попытался завести разговор
об охоте в этих местах, но его не поддержали. Однорукий лежал с закрытыми
глазами и, казалось, спал. Зеф, дослушав до конца Максимовы соображения,
проворчал только: "Какая здесь охота, все грязное, активное..." и тоже
повалился на спину.
Максим вздохнул, взял котелок и побрел к ручейку, который слышался
неподалеку. Вода в ручейке была прозрачная, на вид чистая и вкусная, так
что Максиму захотелось попить, и он зачерпнул горстью. Увы, мыть котелок
здесь было нельзя, да и пить не стоило: ручеек был заметно радиоактивный.
Максим присел на корточки, поставил котелок рядом и задумался.
Сначала он почему-то подумал о Раде, как она всегда мыла посуду после
еды и не разрешала помогать под нелепым предлогом, что это - дело женское.
Он вспомнил, что она его любит, и ощутил гордость, потому что до сих пор
его не любила еще никакая женщина. Ему очень захотелось увидеть Раду, и он
тут же, с крайней непоследовательностью, подумал, как это хорошо, что ее
здесь нет. Здесь не место даже для самых скверных мужчин, сюда надо было
бы пригнать тысяч двадцать кибердворников, а может быть - просто распылить
все эти леса со всем содержимым и вырастить новые, веселые, или пусть даже
мрачные, но чистые и с мрачностью природной.
Потом он вспомнил, что сослан сюда навечно, и подивился наивности
тех, кто сослал его сюда и, не взявши с него никакого слова, вообразил,
что он станет добровольно тут существовать, да еще помогать им тянуть
через эти леса линию лучевых башен. В арестантском вагоне говорили, что
леса тянутся на юг на сотни километров, а военная техника встречается даже
в пустыне... Ну нет, я здесь не задержусь. Массаракш, еще вчера я эти
башни валил, а сегодня буду расчищать для них место? Хватит с меня
глупостей...
Вепрь мне не верит. Зефу он верит, а мне - нет. А я не верю Зефу и,
кажется, напрасно. Наверное, я кажусь Вепрю таким же
назойливо-подозрительным, каким мне кажется Зеф... Ну, хорошо, Вепрь мне
не верит, значит я опять один. Можно, конечно, надеяться не встречу с
Генералом или с Копытом, но это слишком маловероятно: говорят, воспитуемых
здесь больше миллиона, а пространства огромные. Да, на такую встречу
надеяться нельзя... Можно, конечно, попытаться сколотить группу из
незнакомых, но - массаракш! - надо быть честным с самим собой: я для этого
не гожусь. Пока я для этого не годен. Слишком доверчив... Погоди, давай
все-таки уясним задачу. Чего я хочу?
Несколько минут он уяснял задачу. Получилось следующее: свалить
Неизвестных Отцов; если они военные, пусть служат в армии, а если
финансисты - пусть занимаются финансами, что бы это ни означало; учредить
демократическое правительство - он более или менее представлял себе, что
такое демократическое правительство и даже отдавал себе отчет в том, что
республика будет поначалу буржуазно-демократическая - это не решит всех
проблем, но по крайней мере позволит прекратить беззаконие и уничтожит
бессмысленные расходы на башни и на подготовку войны. Впрочем, он честно
признал, что ясно представляет себе только первый пункт своей программы:
свержение тирании. Что будет дальше, он представлял себе довольно смутно.
Более того, он даже не был уверен, что широкие народные массы поддержат
его идею свержения. Неизвестные Отцы были совершенно
...Закладка в соц.сетях
