Жанр: Электронное издание
divov11
... *
- Легок на помине! - воскликнул адмирал.
- Что такое? Неужели Эйб? - обрадовался Эссекс, включая свой интерком.
- Идет декодировка, картинка будет через полчаса, - доложил Мозер. - Но
ответ на задачу поиска уже есть. Ответ - "да". Господин адмирал, может
быть, задержим начало совещания? Мало ли, что там?
- Нет, - сказал Рашен. - Совещание начнем по плану. Мы сейчас подойдем. А
информацию от Файна передай мне немедленно, как только будет раскодирована.
- Будто гора с плеч свалилась, - пропыхтел Боровский. - Неужели он живой,
старый черт?
- Это еще не обязательно, - заметил Эссекс. - Ты не слышал? Он нашел следы
чужих. Как минимум - следы.
- И что самое обидное, - сказал Рашен, - нам от этого ни жарко, ни холодно.
- Какая фигня! - не выдержал Эссекс. - Да это же чистая победа! Если чужие
на границе Солнечной, мы, считай, уже выиграли! Нас и пальцем никто не
тронет. Кто же будет этих гражданских идиотов защищать?! Кто, если не мы?
- Слушай, Фил, - попросил Рашен. - Помнишь, что я говорил про твое сраное
мнение?
- Про наше сраное мнение, сэр, - поправил его Боровский.
- А ты вообще молчи. Целее будешь. Фил, я тебя люблю. Я тебя просто обожаю.
Ты лучший в мире начальник штаба и очень хороший человек. Но второго такого
кретина... Ты себя послушай! Ты хоть понимаешь, что ты говоришь?!
- Секундочку! - выставил ладонь Эссекс. - А что я не так сказал?
- В чем разница между военными и пиратами? - спросил Рашен.
- Риторический вопрос.
- А все-таки?
- Ну, и в чем? - по старой доброй привычке решил получить готовый ответ
Эссекс.
- Пока мы вне закона, нам веры ни на грош, - сказал Рашен. - Допустим, Файн
добыл хорошую картинку. Да ты ее хоть по Сети брось - все равно тебя
немедленно объявят мистификатором, готовым на все, лишь бы убедить Землю,
что ты ей нужен позарез. Это раз.
- Ну, это довод, - кивнул Эссекс. - Ладно, принимается.
- Положим, нам поверили. Но! В случае внешней угрозы пиратов могут взять на
военную службу. Но сейчас не пятнадцатый век. И пиратское клеймо никакими
подвигами не смоешь. Во-первых, бывшего пирата на войне обязательно
подставляют, его ведь не жалко, он не свой. Во-вторых, пусть даже мы свое
геройски отвоюем, потом нас все равно заплюют. Понял? Так что не важно,
есть чужие или нет их. Прежде чем с ними разбираться, группа F должна
восстановить свой легальный статус. Иначе нет гарантий, что мы врага
отгоним, а нас на радостях не повесят. Это два.
- Согласен, - вздохнул Эссекс. - А что, аргумент номер "три" будет?
- А "три" - на себя посмотри. Ты сказал: "Кто этих гражданских будет
защищать?" А себя ты защищать не собираешься, Фил? До тебя что, не доходит,
какая это угроза - чужие, Фил?
- Ох, не обязательно! - усомнился Эссекс.
- А я тебе говорю - задницу они нам надерут, - авторитетно заявил Рашен.
- Это точно, - согласился Боровский.
- Так или иначе, - Рашен снова поднял указующий перст, - избавляйтесь,
господа, от сепаратистской психологии. От вас еще только на сутки родина
отвернулась, а вы уже рассуждаете, как разбойники какие-то.
Противопоставляете себя обществу. Хреновый симптом.
- Слушай, ты, философ! От нас родина отвернулась, когда послала воевать! -
заявил Эссекс. - И ничего мы ей не обязаны. Как она с нами обращается, так
мы себе и рассуждаем.
- У тебя впереди еще лет двадцать жизни. Фил, - напомнил Рашен. - Где ты их
проведешь? В космосе? Мы уже скоро по здоровью не сможем летать даже на
грузовиках. Значит, придется спускаться вниз. Ты хочешь там жить как
человек или как изгой?
- Вообще, - вступил в разговор Боровский, - мне такие высокие материи не
особо доступны, но если бы меня спросили, я бы сказал - ваша правда,
драйвер. Мы ведем себя, будто мы и не люди, а так - небожители. А у меня,
кстати, жена и дети есть. Я с самого начала печальных нынешних событий о
них и не вспоминал. А теперь вот вспомнил, и что-то мне уже не по себе...
Слушайте, драйвер, что делать-то, а?
- Для начала - идти на совещание, - сказал Рашен. - Пьянка отменяется.
Вместо нее будет постановка задач. Мы работаем, понимаете? Мы снова в деле.
Все как обычно. Пошли.
И мягко подтолкнул офицеров вперед по коридору.
Как дети, которых ведут за руки, Боровский и Эссекс шагнули вперед.
Эндрю висел на стене в разгруженной зоне и тоскливо смотрел на блокиратор
центрального ствола управления огнем, поставленный его предшественником
Скаччи. Сейчас устройство было отключено, но пара несложных операций могла
бы возродить его к жизни. И тогда, стоит "Тушканчику" приблизиться к Земле,
радиокоманда Адмиралтейства выведет из строя главные лазеры.
Примерно такая же машинка ждала своего часа в реакторном отсеке, тоже пока
отключенная. Но не уничтоженная.
Адмиралу Эндрю сказал, что угроза блокировки жизненно важных функций
корабля устранена. Так оно, собственно, и было. И будет до того момента,
пока Эндрю не решит, что "Тушканчику" пришло время превратиться из грозного
крейсера в беспомощную межпланетную баржу.
А сейчас Эндрю висел на стене и боролся с желанием то ли заплакать, то ли
заорать дурным голосом, то ли вообще застрелиться. Мастер-техник лейтенант
Вернер попал в такой замысловатый переплет, из которого не выбрался бы и
человек посильнее, чем он. Год назад, сидя в тюремной камере, Эндрю решил
перехитрить судьбу. Тогда ему и в голову не приходило, что судьба - это
категория скорее нравственная, чем какая-нибудь другая. Он полагал, что
злой рок преследует человека из-за стечения многих несчастливых
обстоятельств. И если в кои-то веки повести себя умно и расчетливо, его
можно обмануть.
А на поверку вышло, что от судьбы не уйдешь, потому что она сидит в тебе
самом.
Когда Эндрю оказался в тюремной камере, он не сломался лишь потому, что не
поверил в реальность происходящего. Только вжался плотнее спиной в холодную
стену и закрыл глаза, убеждая себя, что все равно сбежит. Урановая каторга
на Ганимеде, откуда еще никто не вернулся, была не для него. Поэтому Эндрю
отмел такой расклад сразу, как нереальный, и стал прикидывать, когда именно
и как ловчее будет удрать.
Трибунал с приговором отчего-то не спешил, времени поразмыслить хватало. И
когда умный Эндрю начал склоняться к мысли о том, что побег дело мертвое, и
стал потихоньку терять самообладание, к нему в гости заглянул особист с
нашивками сухопутного майора.
"Лихо тебя командир базы подставил, - сказал майор сочувственно. - Это ж
надо, как ты его довел! Чтобы целый полковник собственной морды не пожалел,
лишь бы от тебя избавиться... Н-да. Ладно, сделанного не воротишь. Между
нами, тебе светит двадцатник. Урановая каторга на Ганимеде. Жить охота,
лейтенант?"
"А то! - сказал Эндрю. - Какие будут предложения?"
"Молодец, - похвалил его майор, раскрывая мобильный терминал. - Люблю иметь
дело с русскими. Никаких тебе охов и вздохов, сразу к делу. Вот, смотри,
какой документик. Типовое соглашение, ничего особенного. Подпишешься?"
"И что мне это даст?" - спросил Эндрю, уже понимая, что.
"Для начала - отсрочку исполнения приговора на неопределенный срок. А там
посмотрим, как вести себя будешь".
"Стукач из меня хреновый", - заметил Эндрю.
"Зато техник хороший, - усмехнулся майор. - Не ссы, лейтенант, стучать тебе
не придется. И врать тоже... Ну, разве что самую малость. Работать будешь
по специальности. Гарантирую. Что я, не понимаю, что ли, к кому пришел?
Русского парня в соглядатаи вербовать? Слуга покорный, мне еще жизнь
дорога. Ты же всегда на виду, дубина!"
Эндрю неприязненно сморщился. Майор попал в самую точку - немногих
оставшихся на свете русских преследовала роль ярмарочных уродов. Их было
так мало, а нация их так обросла легендами, что стоило заикнуться о своем
происхождении, как к тебе тут же начинали лезть с дурацкими вопросами. Не
то что бы русских не любили, скорее наоборот. Но всеобщая снисходительная
жалость вперемежку со слегка брезгливым интересом - тоже не подарок. Каждый
справлялся с этим, как мог. Например, Олег Успенский бремя своей
национальной принадлежности нес гордо, как рыцарский герб, и всюду козырял
тем, что он русский. Эндрю в детстве тоже был такой - пока за спиной
имелись всеми уважаемые родители. А оставшись сиротой, наоборот, старался
не высовываться, быть как все. Но рано или поздно ему все равно напоминали,
кто он.
Самым обидным в положении русского на Земле было то, что никто его ни в чем
не упрекал. Еврею могли сказать, что это его сородичи устроили страшную
Полночь, натравив друг на друга все нации планеты. Американцу - что именно
хитрожопые Штаты поимели с этого дела больше всех. Французу - что он
жадина. Немцу - что тупой. Итальянцу - что слишком много размахивает руками
и вообще макаронник. Этнических британцев презирали за высокомерие,
скандинавам говорили, что они все "отмороженные". А на русских просто
смотрели косо. И заочно обвиняли в том, что они сами себя угробили. Ах,
какая была великая страна, родина лучших поэтов и писателей, гениальных
конструкторов и прекрасных артистов. Ах, с каким благоговением мы от нее
ждали, что вот-вот она нам что-то скажет такое, от чего мы все резко станем
лучше, чище, умнее! Тысячу лет ждали! А Россия вместо того, чтобы сделать
нас высокодуховными и донельзя нравственными, опустила в свои несметно
богатые закрома атомные мины и взорвала их под ногами китайских полчищ...
Ну, не сволочи ли вы после этого, русские, а?
Эндрю сидел в камере и, неприязненно кривясь, переваривал услышанную от
майора жестокую правду.
"И вообще, чтобы стучать, у меня американцев навалом, - сказал майор. - Это
дело у них в крови. А ты как крутил гениально свои гайки, так и будешь их
крутить. Ну что, по рукам?"
Эндрю молча набил на "доске" свой личный номер и приложил ладонь к сканеру
отпечатков.
"Умница, - сказал майор. - Теперь слушай внимательно. К тебе на днях зайдет
капитан Риз с "Горбовски". Предложит идти с ним в подпространство, или как
его там... Короче говоря, ты соглашайся".
"Ты что, майор, ohuel?" - спросил Эндрю.
Майор возвел глаза к потолку, вспоминая русское слово.
"А-а, - сказал он. - Нет, парень, это ты обо мне нехорошо думаешь. Проблемы
менталитета как раз у капитана Риза. Например, он действительно собирается
опробовать нуль-Т-принцип. А нам это сейчас абсолютно ни к чему. Понимаешь,
какое дело, "Горбовски", конечно, аппарат сырой. Но кто его знает, вдруг у
Риза получится нуль-транспортировка? Шансы где-то пятьдесят на пятьдесят,
что он не только нырнет в подпространство, но еще и вынырнет обратно. Вот в
чем беда-то. А сменить этого шизофреника Риза на более или менее
нормального мужика, которому помирать неохота, мы уже не можем. Его концерн
"Хэви Индастриз" перекупил у военных с потрохами. Этого психа теперь даже
пристрелить не получится, сочтут за экономическую диверсию".
"Ничего не понимаю, - сказал Эндрю. - С каких это пор Земле не нужен
нуль-Т-звездолет?"
"Эпоха космической экспансии кончена, друг мой, - объяснил майор. - Главное
сейчас - возродить Землю. Начать ее копать и возделывать. А если нуль-Т
окажется реальной штукой? Каковы шансы, что остатки землян не потребуют
срочно отправить их куда-нибудь к едрене матери, где воздух почище и трава
растет? Здесь-то интересы Совета Директоров и расходятся с интересами
монополий. Компаниям нынешнее положение дел надоело. Им нужна колонизация
новых миров, чтобы там собственные государства строить, на свой вкус.
Обанкротился народный капитализм, понимаешь? А Совет Директоров хочет
сохранить то, что есть. И пока нуль-Т не работает, так и будет. Осознал?"
"Осознал, - кивнул Эндрю. - Короче говоря, вы хотите, чтобы "Горбовски"
дальше орбитальных верфей не улетел".
"Пусть летает куда угодно, - улыбнулся майор, - только на обычной ядерной
тяге. Как думаешь, это тебе по зубам?"
"Надо схему посмотреть", - сказал Эндрю. Майор достал из кармана диск,
зарядил его в терминал и вывел на экран список документации по "Горбовски"
"Изучай пока, - предложил он, отстегивая от терминала полвинчестера, - а я
завтра к тебе загляну".
Эндрю от такой щедрости буквально обалдел. То ли майор не понимал до конца,
с кем имеет дело. То ли психологи тюремной медкомиссии, не разобравшись в
загадочной русской душе, сказали ему, что заключенный Вернер сломлен и
готов сотрудничать. Так или иначе, но через два часа ожесточенного стука по
контактам Эндрю уже располагал программным обеспечением куда лучшим, чем
то, что майор унес в кармане. К рассвету вышел в локальную сеть тюрьмы. И с
глубоким огорчением заключил, что бежать - во всяком случае, отсюда -
действительно номер дохлый. Тогда он раздраженно глянул на схему
"Горбовски" и понял, что капитально испортить это чудо техники сумеет
голыми руками и за пять минут.
"Ладно, майор, - сказал он на следующий день особисту. - Тащи сюда этого
маньяка".
Через неделю у Эндрю состоялся примечательный разговор с капитаном Ризом, в
ходе которого Вернер мучительно сдерживал эмоции, дабы не рассмеяться.
Возможно, капитан Риз и был маньяком, но дураком не был точно. Ему хотелось
жить, в нуль-Т он не верил совершенно, и главным желанием капитана было не
дать кораблю уйти в подпространство. Вслух этого Риз не говорил. Более
того, на словах он нес ахинею, доказывая Эндрю, как надежен "Горбовски" и
как лихо они прокатятся на нем по неведомым мирам. Но рукой капитан нервно,
будто настоящий псих, цеплялся за плечо Эндрю. И вовсю отбивал на нем
морзянку. Эндрю в ответ ласково придерживал сумасшедшего за колено,
стараясь не слушать его словесный понос. И, в свою очередь, правдоподобно
возражал и упирался для успокоения встроенной неизвестно в какой угол
скрытой камеры слежения.
Когда довольный Риз ушел, Эндрю даже подумал - а не доказать ли майору свою
преданность и не заложить ли этого мужика, благо Риз ничем не рисковал. Но
по зрелом размышлении понял, что, во-первых, Риза тогда могут счесть
нормальным и все-таки по старой памяти расстрелять за угробленных
десантников и сорванную операцию. Во-вторых, фокус с морзянкой еще мог
пригодиться. Кроме того, как ни выгодно было начать карьеру секретного
агента с качественного доноса, стучать Эндрю все-таки было противно.
Трибунал не поскупился и обрадовал лейтенанта Вернера пожизненной каторгой
с лишением наград и звания. Но майор не соврал - вместо этапа на Ганимед
Эндрю сменили меру пресечения и до отправки на "Горбовски" послали в
закрытый тренировочный лагерь для таких же штрафников. Отличие Вернера от
остальных было в том, что его расконвоировали, поселили отдельно и
зачислили в обслуживающий персонал.
А вскоре попросили согласиться на предложение зеков поколдовать с охранной
системой. Группа недовольных жизнью заключенных собиралась в бега, и
особистам надо было, чтобы побег частично удался. Человек пять лишних
охранники должны были застрелить, а вот двоим полагалось из лагеря уйти.
Эндрю, скрипя зубами, согласился. Договариваться к Эндрю пришел один из
будущих трупов, красивый юноша с мягким лицом и приятными манерами. В
оплату услуг он предложил Эндрю пистолет с двумя патронами, литр браги и
себя. Вернер посмотрел в глаза человеку, который должен со дня на день
умереть не без его помощи, и чуть было не сказал ему: "Не ходи". Но
вспомнил, что сам тоже очень любит жизнь, взял бутылку, а от пистолета и
сексуальных услуг холодно отказался.
Юноша заработал пулю в затылок у самой границы лагеря, и Эндрю утешал себя
тем, что парень хотя бы не мучился.
"Ну, и как тебе понравилась его попка? - спросил майор. - Или ты его в
ротик?"
"Я не по этой части", - ответил Эндрю.
"Будешь, - пообещал майор. - Тебе еще здесь сидеть не пересидеть".
"Это как?" - удивился Эндрю.
"Ты не пойдешь на "Горбовски", - объяснил майор. - Тут для тебя есть дело
посерьезнее. Через месяц-другой. Не пожалеешь, честное слово.
Ответственейшая миссия. Гордись, парень, будешь трудиться на благо всей
планеты".
Эндрю выругался по-русски, чем очень майора развеселил, и ушел к себе.
Заработанную предательством бражку он распил с начальником лагеря и вместе
с ним на служебной машине уехал в бордель. На руке Эндрю красовался
браслет-определитель, снять который можно было, только отрубив кисть. Эндрю
вскрыл браслет на глазах у начальника, но тот ему посоветовал не отключать
маячок, потому что тогда в лагере поднимется дикий шухер и поездка к бабам
выйдет несколько скомканной, то есть потрахаться они успеют, а посидеть
по-человечески - нет.
"Впрочем, - философски заключил начальник, -тебе-то, русскому, и браслет ни
к чему. И так найдут, если что".
"Да что у меня, на лице написано, что я русский?" - взвился Эндрю.
"Да, - твердо сказал начальник лагеря. - Заявляю как полицейский офицер. Не
убежать тебе, Энди, даже и не думай. Все равно поймают, раньше или позже. И
тогда - к стенке".
"Куда же мне деваться?" - спросил Эндрю упавшим голосом.
"Наверх, - сказал начальник. - Только наверх. Но учти, путь этот для тебя
простым не будет".
"Догадываюсь, - кивнул Эндрю. - Вот, пятеро уже на моей совести".
"Ой, какая ерунда! - рассмеялся начальник. - Тебя еще лично заставят
шлепнуть кого-нибудь. Статья-то твоя пока что не расстрельная. Да и само
дело липовое. Перед гражданским судом оно бы вмиг развалилось. А вот когда
у тебя за плечами реальное убийство будет, да такое, за которое не только
военный трибунал, но и гражданские к стенке поставят... Вот тогда по
особистским меркам ты и будешь готов к работе. И действительно поедешь
наверх. А стоит тебе рыпнуться, как тебя - за шиворот, обратно вниз и пулю
в лоб. И никакие астронавты тебя не отмажут, потому что одно дело
полковнику рыло начистить, а совсем другое - убить невинного человека".
Так, мирно беседуя, они и доехали до публичного заведения, откуда их под
утро вышибли пинками, заливающихся пьяной слезой и всех в блевотине.
Эндрю повезло - он не успел лично ни убить кого-нибудь, ни даже заложить.
Не прошло и дня, как дюжие молодцы из военной полиции завязали ему глаза,
сунули в машину и отвезли куда-то, где оказался все тот же майор, а помимо
него - целая комиссия во главе с двухзвездным генералом. Комиссия долго
компостировала мозги лейтенанту-штрафнику, выясняя, как у него с чувством
долга и гражданской ответственностью. А потом выдала такое, что Эндрю под
конец разговора от изумления чуть в обморок не упал.
"Есть мнение, что адмирал Успенский слегка не в себе, - заявил генерал. -
Похоже, устал человек. Теряет контакт с реальностью. Сейчас на носу роспуск
флота, и адмирал может сгоряча выкинуть какой-нибудь опасный номер.
Понимаешь, лейтенант, у адмирала серьезные личные проблемы, ему
родственники простить не могут, что он воевал, и все такое... Короче
говоря, у него отсутствуют стимулы, чтобы спускаться вниз. Никому он на
Земле не нужен. И адмирал все чаще говорит прилюдно, что распускать флот не
стоит. Успенский хочет уберечь свой внутренний мир. А его внешняя оболочка
- круизер "Пол Атридес". Вдруг адмиралу придет в голову угнать корабль или
что-нибудь еще в этом роде? Ты как думаешь, это реально?"
Обескураженный Эндрю подобрал отвалившуюся челюсть. Он-то твердо знал, что
Рашен может угнать не только свой корабль, но и половину флота взбунтовать.
Если, конечно, дураки снизу заденут адмирала за живое своей поспешной
демилитаризацией. Рашен с его психологией вольного художника был, на взгляд
Эндрю, с армией совершенно несовместим. Он не служил, как другие, а
старался выжать из службы максимум удовольствия. Конечно, особист с
генеральскими звездами делал из мухи слона. Но Эндрю давно не видел Рашена
и мог предположить, что сейчас, болтаясь на орбите без дела, адмирал
начинает потихоньку звереть.
"Мы хотим оградить адмирала от неприятностей, - сказал особист. - Ты ведь
не желаешь Успенскому зла, лейтенант?"
Эндрю что-то промычал в том смысле, что нет, разумеется, не желает.
"Когда ты всю жизнь бороздишь космос, а у тебя вдруг хотят отнять корабль,
очень легко переступить черту и послать всех на хер, - продолжал генерал. -
Но с этого пути уже нельзя повернуть назад. Можно только идти дальше. А
значит - сначала угрожать оружием, потом отстреливаться, а потом... Мы
очень не хотим, чтобы адмирал оступился. Как ты думаешь, это правильно?"
Эндрю только хмыкнул, потому что такой вопрос не требовал ответа.
"Самое обидное, что Успенского все предали, - вступил майор. - Адмирал
Кђниг пытается его утопить, гражданские мечтают подставить, сын от него
фактически отказался... И всем очень хочется, чтобы он сорвался и наделал
глупостей. Нельзя сказать, будто у врагов Успенского мало оснований для
того, чтобы его не любить. Ты сам знаешь, он совсем не пай-мальчик. Он
такой... Русский воин. И сейчас он одинок, как никогда. И очень зол. Пришло
время о нем позаботиться. Не скрою, мы это делаем без особого удовольствия.
Уж наше ведомство от него натерпелось... Но умнее проявить к господину
Успенскому сострадание, чем довести его до нервного срыва. Ты ведь ему
друг, лейтенант. Был, во всяком случае".
"Да я... - промямлил Эндрю. - Ну конечно. Нет, разумеется... Только я
надеюсь, мне не придется ничего такого... Вы понимаете?"
"Мы знаем о ваших отношениях все, - сказал майор. - Не сомневайся. И мы не
шарашкина контора, а военная контрразведка. Мы не предложим тебе ничего
бесчестного. Ты просто выручишь человека, попавшего в беду".
"Ага, - сказал Эндрю. - А каким образом? То есть я согласен, да, только
если..."
"Вот и чудно! - обрадовался генерал. - Тогда вникай в диспозицию. Сейчас
наши люди ставят на флагмане и еще на нескольких судах блокираторы, чтобы в
случае чего... Ну, сам понимаешь. Заглушки на реактор и стволы управления
огнем. Так что, если Успенский и захочет рыпнуться, ничего у него не
выйдет. И он легко сможет пойти на попятный и сказать, что плохого и не
замышлял. Понял, как все удачно для него оборачивается?"
"Наверное", - сказал Эндрю без особого энтузиазма.
"Вот именно, - кивнул генерал. - Но тут возникла проблема. Наш адмирал
начинает догадываться, что его старший техник ведет двойную игру. Со дня на
день Успенский этого человека спишет вниз. И будет искать замену. Ему
понадобится квалифицированный технарь, которому Успенский доверяет, как
себе. А это кто?"
"Увы, не я, - отрезал Эндрю. - Вы же знаете, наверное, что я после взрыва
на "Виггине", едва меня подлатали, явился к Рашену в экипаж проситься. А
мне на самом деле не к адмиралу идти надо было, а прямиком в санаторий для
лиц с нервными расстройствами. Куда я, собственно, и попал уже через
неделю... Рашен, наверное, и не поверит, что я оттуда вышел. Очень плохо со
мной было".
"Нет, парень, - сказал майор почти ласково. - Ты его недооцениваешь. Поверь
мне на слово. Успенский будет искать тебя. И найдет. И позовет на "Пол
Атридес". И ты не откажешься".
Эндрю для приличия несколько минут поломался, хотя внутри у него все пело,
а потом согласился, что да, конечно, не откажется.
"Ну и молодец, - сказали ему. - Для начала поздравляем тебя, лейтенант, с
условным сроком в пятнадцать лет. Кстати, ты опять лейтенант, и награды
тебе вернут. А теперь вали отсюда".
"Это как? - удивился Эндрю. - Так что же мне делать там, наверху?"
"А что хочешь, - ответили ему безмятежно. - Как сердце подскажет".
"Да вы что? - изумился Эндрю. - А если я, допустим, все Рашену выложу про
блокираторы?"
"Пожалуйста. Только одна просьба к тебе - не сразу. Оглядись сначала,
посмотри, что к чему. А там - решай. Мы тебе ситуацию обрисовали. Твоя
задача - спасти Успенского от него самого. Защитить его. Пять лет назад он
не разглядел, что ты нуждаешься в помощи. А ты сейчас можешь сделать для
него то, чего он не смог для тебя... Подумай об этом на досуге, лейтенант.
Ну, счастливо".
В свою лагерную каморку Эндрю вошел шатаясь и без сил повалился на кровать.
Он и не думал, что с ним обойдутся так ловко. Эндрю надеялся перехитрить
особистов. А вышло, что они его повязали по рукам и ногам. Всего-навсего -
предложили решать самому.
А теперь он болтался в невесомости, пристегнутый страховочным концом к
стенке, и кусал губу, не зная, что делать.
Зная нынешние обстоятельства адмирала, Эндрю ждал от него силовых решений.
У Рашена был под рукой отличный инструмент восстановления справедливости -
корабли группы F с преданными экипажами. Малейшие разногласия с офицерами
поставили бы адмирала в ситуацию выбора, и он, конечно, нашел бы мирный
выход из кризиса. Беречь людей и уважать их мнение было в его характере. Но
сейчас и думать не приходилось - группа F жаждала надрать задницу своим
обидчикам. Во всяком случае, других мнений Эндрю не слышал. Так что
адмиралу ничего не стоило разметать полицейскую эскадру, чтобы обезопасить
свой тыл, а потом двинуться к Земле и начать предъявлять ультиматумы.
Эндрю не сомневался, что драка с эскадрой Рабиновича пройдет для группы F с
минимальными потерями. А вот столкновение с земной оборонительной системой
могло выйти группе боком. Очень много хороших людей погибло бы в бою с
другими хорошими людьми только из-за того, что финансистам нужны деньги, а
политикам - власть. И если Рашен пойдет на поводу у своей излишне
возбужденной группы, так и будет. Эндрю очень боялся, что обида и ярость
помутят рассудок адмирала.
В принципе, он был недалек от истины. Рашен недаром отлеживался в каюте. Он
пережидал тяжелейший припадок злобы. Вот только Эндрю этого не знал и
сделал неверные выводы.
Из-за того, наверное, что именно его рассудок помутился от обиды на судьбу.
Пока Рашен осторожно и вдумчиво работал над собой, Эндрю, наоборот, отдался
эмоциям. У адмирала на шее висело полторы тысячи человек. А Вернер решал
сейчас личную проблему. Поэтому Рашен старался успокоиться, а Эндрю все
накручивал себя.
Он испугался. Ему теперь было что терять. У него была Кенди.
Как и Рашена, его заботил статус группы F, только в несколько ином ключе.
Эндрю тоже считал, что группе больше нельзя стрелять. Он совершенно
правильно рассудил, что сейчас Земле нужна только голова Рашена. Но после
одного-единстве
...Закладка в соц.сетях
