Жанр: Электронное издание
sekir1-3
...кого
Затмения (правда, солнышко там продолжало светить, а электричество исправно
следовало законам, открытым еще Фарадеем и Омом). Те, кто раньше сражался с
колонизаторами, теперь разделились на множество группировок и на своей родной
земле рьяно проводили политику огня и меча.
Соседи, как дальние, так и ближние, естественно, не преминули принять
самое активное участие в этом празднике смерти. Кто только не помогал племенам
умбунду, машона и балубу уничтожать друг друга: и регулярная армия африканеров,
и южнородезийские наемники, и заирский спецназ, и ударные отряды кубинских МВД,
и китайские советники, и советсткие воины-интернационалисты. На засушливом
африканском плоскогорье, словно в легендарном Армагеддоне, сшиблись между собой
воины всех земных рас.
Черные новобранцы, поступившие на выучку к Плешакову, не имели никакого
представления не только о ракетах "Стрела", но даже о ботиночных шнурках.
Прежде всего их приходилось учить пользоваться при еде посудой и соблюдать
элементарные правила личной гигиены (в том числе и подтирать себе зад). Никто
из них не понимал не то что русского, но и португальского языка. Любая команда,
любой совет и даже любая брань последовательно проходили через уста пяти-шести
переводчиков, теряя при этом абсолютно всякий смысл. Первая же учебная стрельба
кончилась тем, что шальная ракета разворотила хвост ни в чем не повинного
спортивного самолета, имевшего неосторожность пролетать поблизости. Гибель его
пассажиров - инспекторов ООН - списали на какую-то раскольническую группировку,
а незадачливого инструктора вернули на родину, тем более что он умудрился
подхватить в братской стране какую-то редкую тропическую заразу.
До этого Плешаков никогда ничем не болел, даже гриппом. Все тридцать два
его зуба пребывали в целости и сохранности. Понос если и пробирал, то только от
несвежей рыбы. Миновал его и микоз стоп, этот бич нашей армии, способный в
считанные недели обезножить целые батальоны.
Поэтому случившееся подействовало на Плешакова вдвойне тягостно. Ни один
профессор ни в Луанде, ни в Москве не смог точно определить его заболевание.
Это была не малярия, потому что от нее не помогал хинин, это была не сонная
болезнь, распространяемая мухами цеце, потому что от нее умирают уже в течение
первых дней, это был не кала-азар, потому что кожа его не потемнела. Скорее
всего в его тело проник какой-то малоизвестный науке паразит и
медленно-медленно рос там, время от времени по неизвестной причине приходя в
неистовство.
В такие моменты Плешакова будто свежей крапивой хлестали, мышцы его
начинали самопроизвольно сокращаться, зрение теряло остроту, рот наполняла
горькая слюна. Чувствовал он себя не намного лучше, чем наркоман при ломке.
Впрочем, как позднее выяснилось, неведомая болезнь спасла Плешакова от верной
смерти. Спустя месяц после его отъезда банда "национального фронта
освобождения" (по другим данным - "национального союза за полную
независимость") захватила сослуживцев Плешакова в плен и угнала в джунгли,
откуда никто из них уже не вернулся.
Демобилизовавшись, будущий президент некоторое время работал в родном
колхозе пастухом (чистый воздух и свежее молоко благотворно действовали на
проклятого паразита). Спустя некоторое время он даже научился переносить
приступы болезни на ногах. Выдавали его только помутившийся взор, скрип зубов
да мелкое дрожание век. Впрочем, случалось это не так уж часто. Например, за
весь тот срок, который Верка числилась личным врачом всенародно избранного
президента (и самозваного императора одновременно), болезнь посетила его только
пару раз.
Ни на стремительном взлете Плешакова к вершинам власти, ни на его
дальнейшей бурной деятельности тропическая зараза не отразилась. Даже наоборот
- все наиболее значительные идеи, касавшиеся дальнейшего государственного
строительства, посещали его как раз во время приступов. В частности, именно так
родились знаменитые указы о создании в Киркопии коллективных хозяйств, об
осушении Гиблой Дыры и о введении системы телесных наказаний (включая кастрацию
и усечение языка).
Верка, знавшая о недуге Плешакова больше других, надеялась купить его
доверие ценой щепотки бдолаха. То, что очередной приступ прихватил его именно
сейчас, казалось невероятной удачей.
Впрочем, все зависело от доброй или, наоборот, недоброй воли Альфонса, из
ангела-хранителя своего шефа превратившегося в демона-истребителя его врагов...
...Стена оказалась вовсе не зыбкой, как это вначале виделось ее глазами, а
вполне непоколебимой и - главное - прохладной. После пережитого кошмара было
приятно стоять, прижавшись к ней всем телом.
- Тебя что, ноги не держат? - раздался над ее ухом голос Альфонса.
- Держат... Только дайте отдохнуть немного, - попросила Верка.
- Потом отдохнешь. Ждут уже тебя. Не на свидание ведь идешь, а по делу
государственной важности... Понимаешь разницу?
Ее подхватили с двух сторон под руки и торчком внесли в комнату, где пахло
нездоровым потом, сбежавшим на огонь молоком и валериановыми каплями. Открывать
глаза не хотелось, но кто-то огрел Верку сзади по затылку, и она поняла - не
отстанут.
Усилием воли - вернее, жалкими крохами, от этой воли оставшимися, - она
разлепила веки и дождалась, когда в ее глазах, изъеденных слезами боли, хоть
немного прояснится.
Комната была большая, сплошь забитая всяким помпезным барахлом, которое, с
точки зрения выходцев из коммуналок, общаг и казарм, могло считаться предметами
роскоши. Народа вокруг тоже было немало, но все, как мужчины, так и женщины,
предпочитали жаться по углам. Где-то здесь, наверное, отиралась и новая пассия
Плешакова, однако Верке это было абсолютно безразлично.
Сам президент, до подбородка укрытый атласным одеялом, лежал на широком,
резном ложе кастильской работы. В отличие от Альфонса, с лица он ничуть не
изменился, только взгляд его был немного странен, как и всегда в такие периоды.
На Верку Плешаков взирал строго и взыскующе, но не как муж на непутевую
жену, а скорее как отец на дочь, вернувшуюся домой после очередного
криминального аборта.
- Ну здравствуй... Не думал, что еще свидимся когда-нибудь... - говорил
Плешаков так, словно каждое его слово подавало костыль следующему.
- Гора с горой не сходятся, а мышь обязательно придет к Магомету... -
пробормотала Верка.
- Плохо тебе? - поинтересовался он, но не с сочувствием, а с любопытством.
- Покажите, что вы там с ней сделали, - это относилось уже к Альфонсу.
С Верки через голову содрали кофту и чуть приспустили юбку, заскорузлую от
запекшейся крови. Плешаков гримасой дал понять, что ничего не видит, и Верку
перетащили поближе к окну, задернутому шторами (во время приступов Плешакову
досаждал даже тусклый свет нынешнего, ублюдочного неба).
- Обратите внимание, - Альфонс указал на Веркин живот, еще горячий и
болезненный. - Ровно сутки назад ей ткнули сюда вилами. Ткнули, между прочим,
по ее личной просьбе с целью проведения научного эксперимента. На какой почве
такая идея возникла, я вам уже докладывал... Предварительно она распорола шов
на одежде и извлекла из тайника некоторое количество порошка неопределенного
цвета, часть которого и приняла внутрь.
- Сколько же раз, мерзавцы, вы ее вилами ткнули? - Плешаков присмотрелся
повнимательней. - И почему именно вилами?
- Ножа подходящего не нашлось... А вилы как раз рядом стояли... - замялся
Альфонс. - Ткнули, конечно, от души... Для верности, как говорится...
- Помолчи, - перебил Плешаков Альфонса. - Пусть она сама рассказывает.
- Что рассказывать... И так все видно, - сказала Верка устало. -
Проникающее ранение брюшины с повреждением внутренних органов. Как следствие
перитонит и общее заражение крови. Люди, оставшиеся без срочной хирургической
помощи, с такими ранами не живут... А я вот живу и даже разговариваю.
Самочувствие удовлетворительное... Раны зарубцевались уже через сутки... Но
таких суток я бы никому не пожелала.
- Думаешь, мне сейчас хорошо? - возмутился Плешаков, не допускавший даже
мысли, что кто-либо способен испытывать страдания более мучительные, чем он
сам. - Я третьи сутки на одном молоке... Зубами как волк щелкаю... Недавно язык
прикусил... Горю весь от боли...
- Тогда мы друг друга поймем, - Верка с усилием улыбнулась.
- Так где же этот знаменитый порошок? - Плешаков не мог скрыть нетерпения.
Прежде чем Верка успела ответить, Альфонс с подобострастной торопливостью
открыл футляр своих серебряных карманных часов, под крышкой которых хранился
весь остаток бдолаха. Плешаков осторожно потрогал и понюхал волшебный порошок,
но на вкус пробовать не стал.
- Неужели это зелье от всех болезней помогает? - удивился он. - А на вид
дрянь какая-то.
- Проверь - узнаешь, - ответила Верка лаконично.
Плешаков, хоть и считался мужиком неробкого десятка, вел себя сейчас, как
девочка, которая одновременно и девственности лишиться желает, и последствий
опасается. В народе про подобные ситуации говорят: "И хочется, и колется".
Поманив Верку к себе, Плешаков с видом знатока принялся ощупывать ее живот
- "пальпировать", как говорят врачи. Результатами осмотра он остался недоволен
- живот был немного вздут и горяч, а струпья на ранах казались хрупкими, как
корочка на плохо прожаренном бифштексе. То, что любому врачу или просто
здравомыслящему человеку показалось бы чудом, для Плешакова - эгоиста и
недоучки - выглядело как нечто само собой разумеющееся. Верка поняла, что ее
мукам конца-края не видно.
- Так в чем же проблема? - поинтересовалась она. - Боитесь, что я вас
отравлю?
- А если и в самом деле отравишь? Какие у меня могут быть гарантии? -
Плешаков, веривший в свою проницательность, прищурился, но боль тут же
заставила его прикрыть глаза ладонью.
- Но ведь я же это средство уже принимала, - сказала Верка, дождавшись,
когда стоны Плешакова стихнут.
- Откуда я знаю, что ты принимала! - взвизгнул он. - Может, ты что-то
совсем другое принимала! Или противоядие имела! Или ты в сговоре вот с этим
мордоворотом! - Нога под одеялом дрыгнула в сторону Альфонса. - Все вы моей
смерти хотите, я знаю!
- Ну так и быть. - Она потянулась к раскрытым часам, все еще лежавшим на
ладони Альфонса, ошарашенного словами шефа. - Давайте я еще щепотку употреблю.
Прямо у вас на глазах.
- Нет, нет! - замотал головой Плешаков. - Если это средство такое
полезное, как ты говоришь, его беречь надо! Давай сюда! Как его принимать?
Внутрь?
- Внутрь, - подтвердила Верка.
- До или после еды?
- Безразлично... Но только тут есть одна тонкость... Пока нас наедине не
оставят, я больше ничего не скажу.
В комнате сразу повисла тишина. Такое, наверное, случилось бы в
Букингемском дворце, если бы в присутствии королевы какая-нибудь из фрейлин
матерно выругалась. Свита Плешакова, его клевреты, прихлебатели, блюдолизы и
наложницы, онемела - виданное ли это дело, чтобы какая-то уличная побирушка,
грязная и вонючая, диктовала свои условия всесильному президенту? Но подать
свой голос раньше хозяина никто не осмеливался.
А тому не хотелось на глазах у всех праздновать труса. Да и какой в
принципе вред могла причинить ему эта хрупкая, полуживая женщина?
- Обыскали ее? - спросил он строго.
- Целиком и полностью! - доложил Альфонс. - Какие-либо колюще-режущие
предметы отсутствуют! Даже ногти ей обрезали и резинку из трусов изъяли!
- Правда, вместе с трусами, - добавила Верка.
- Тогда оставьте нас! - Плешаков выпростал руку из-под одеяла и сделал
царственный жест рукой.
Когда за последним из приближенных Плешакова захлопнулась дверь, Верка без
приглашения уселась на край ложа и сказала:
- Лекарство это называется бдолахом. Откуда оно взялось и почему так
называется, это я вам потом расскажу. А пока проглотите его... Запить можете
чем угодно, хоть водкой...
- И сразу подействует? - неизвестно чего в голосе Плешакова было больше -
надежды или недоверия.
- Если и не сразу, то очень скоро... Но действует бдолах только при одном
условии. Нужно хотеть, чтобы он подействовал. Нужно страстно желать избавления
от страданий. Как каторжник желает свободы, как голодный желает хлеба, как
мужик на необитаемом острове желает бабу...
- Что-что, а уж желать-то я умею, - сказал Плешаков, глотая бдолах. - Тут
ты не сомневайся...
Не дожидаясь, когда эдемское снадобье подействует на высокопоставленного
пациента, Верка заснула прямо на его роскошном ложе. После бетонного пола, лишь
кое-где присыпанного гнилой соломой, на котором она лежала совсем недавно,
мягкая перина и свежие простыни казались неземной благодатью.
Снилось Верке все время одно и то же - ржавые зубья вил, раз за разом
вонзающиеся в ее живот. Сначала на них была только свежая, ярко брызжущая во
все стороны кровь, а потом что-то густое, бурое и тягучее...
Проснулась она в одиночестве. Постель с той стороны, где раньше лежал
Плешаков, была разворошена так, словно Геракл занимался здесь любовью
одновременно с лернейской гидрой и керинейской ланью.
То, что Верку не вышвырнули вон, уже хороший признак. Ее многострадальное
тело еще побаливало, но по сравнению с тем, что она испытала сутки назад, это
была не боль, а скорее зуд.
Верке хотелось есть, а еще сильнее - пить. Она хоть и осталась жива, но
крови потеряла немало. Однако обследование спальни ничего не дало. Тут,
конечно, много всего было, зато съестного - ни крошки. Слава Богу, нашелся таз
с водой, в котором Плешакову готовили компрессы.
Утолив жажду, Верка вновь забралась в постель, но уснуть не успела - в
дверях щелкнул ключ.
- Как почивалось на новом месте? - спросил Плешаков, входя. Его бодрый тон
и свежий вид не оставляли сомнений, что бдолах не подвел и на этот раз.
Однако к кровати он не подошел, а уселся за стоявший в сторонке секретер,
заваленный деловыми бумагами. Скорее всего это означало, что разговор у них
будет официальный.
- Я бы поела чего-нибудь, - сказала Верка, обманутая внешней
приветливостью Плешакова.
- Подождешь, - ответил он, просматривая какие-то документы. - Я не повар.
Президент может представить своего подданного к награде, если он того
заслуживает... Или особым указом приговорить к смерти, не без причин,
конечно... Все остальное находится в ведении министров, секретарей и служащих
администрации.
- Значит, мне нужно обратиться к министру общественного питания? -
спросила Верка невинным тоном.
- Еще раз говорю - подождешь, - Плешаков нахмурился. - Объясни сначала,
почему ты принесла мне... этот... как его...
- Бдолах, - подсказала Верка.
- Именно. - За всю свою жизнь Плешаков не совершал ни единого
бескорыстного поступка и не верил, что такое в принципе вообще возможно. - Не
из-за любви же.
- Пусть не из-за любви, - согласилась Верка. - А для чего раньше подданные
подносили властителям бриллианты? Чтоб заручиться их покровительством. Вот и я
того же хочу... В жены больше не набиваюсь, но от какой-нибудь скромной
должности при вашей персоне не отказалась бы... Хоть по той же медицинской
части.
Ответ выглядел правдоподобно, и от этого Плешаков помрачнел еще больше. Он
был из породы людей, которые никогда не прощают зла, а уж добра тем более.
- По медицинской части вряд ли получится, - поморщился он. - Я ведь
теперь, как видишь, полностью здоров.
- Не совсем, - мысленно она приготовилась к самому худшему. - Я вам не все
сказала... Вы здоровы только до следующего приступа. А потом снова бдолах
понадобится.
Плешаков засопел, совсем как ребенок, обманутый в лучших своих чувствах.
- И много его у тебя? - спросил он наконец.
- В том-то и дело, что это последний был, - сказала Верка и, увидев, какой
яростью искажается лицо Плешакова, торопливо добавила: - Но я знаю, где его
достать!
- Ну и где же? - Он встал и резким движением сорвал штору с окна. -
Отвечай! В глаза мне смотри!
- У ваших друзей, аггелов, - моргнув, ответила она, не
- Аггелов ты зачем сюда путаешь?
- А затем! - Борьба между ними уже шла на равных. - Хороши дружки, если
при себе такие секреты хранят! Вы разве не знаете, какие они трюки могут
откалывать! Бегают, как лошади, с крыши на крышу сигают, никаких ран не боятся.
А почему, думаете, у них рога растут? Да все от того же бдолаха! Если есть
сильное желание да вдобавок к нему бдолах - не то что рога, третья нога
вырастет.
- Дальше толкуй, - буркнул Плешаков, когда Верка умолкла. - Я басни с
детства уважаю.
Рассказ Верки, фигурально говоря, напоминал пирог, замешенный на лжи (или,
если хотите, дезинформации), но щедро сдобренный изюмом полуправды и цукатами
неоспоримых фактов. Где тут чего больше, мог разобраться только очень опытный
кулинар (читай - психолог), каковым Плешаков никогда не являлся.
В ее описании мир, уцелевший после Великого Затмения, выглядел совсем не
так, как это считалось раньше, и уж совсем не так, как это было на самом деле.
За болотами Хохмы, горами Трехградья и коварными плесами Гиблой Дыры находилась
волшебная страна Эдем, в которой достославный бдолах произрастает так же буйно,
как в Отчине - лопухи.
Путь в эту страну опасен, долог, и знают его одни только аггелы. Многие
другие смельчаки тоже пытались добраться до Эдема, но никто из них не вернулся
назад, в том числе Зяблик и Смыков (в рассказе Верки это был самый уязвимый
момент, ведь любой из этой парочки мог объявиться поблизости от Талашевска хоть
сегодня).
Самой Верке тайну бдолаха открыл некий старик, проживающий в кастильском
городке Сан-Хуан-де-Артеза, ныне разрушенном. Старика звали Гильермо Кривые
Кости, и этот факт при необходимости можно проверить.
Аггелы очень дорожат бдолахом и употребляют его только в самом крайнем
случае. Все, что касается бдолаха, составляет строжайшую тайну. Однако со своим
могущественным союзником, тем более страдающим приступами неизлечимой болезни,
они просто обязаны поделиться. Бдолах даст всенародно избранному президенту не
только здоровье вкупе с долгой жизнью, но и физическую неуязвимость.
Если же рогатые, паче чаяния, поведут себя уклончиво или вообще заявят,
что знать не знают ни о каком бдолахе, она, Верка, готова разоблачить любого из
них на очной ставке.
О Нейтральной зоне, Бушлыке и Будетляндии Верка предпочла умолчать, как и
о своих странствиям по этим мирам. Также не было упомянуто о варнаках,
нефилимах, Незримых, Белом Чужаке, Фениксе и звере Барсике, нынешний статус
которого Верка так и не смогла осознать.
План ее, имевший признаки и провокации, и интриги, выглядел примерно так.
Если аггелы не сочли нужным поделиться с Плешаковым бдолахом раньше, то тем
более они не станут делиться им сейчас, когда доступ в Эдем через Будетляндию
полностью прекратился. Такого отношения к своей выдающейся личности Плешаков,
конечно же, не потерпит и попытается отнять бдолах силой. Что из этого
получится, неизвестно, но, по крайней мере, Верке и ее друзьям хуже не будет.
Если же вопреки ожиданиям аггелы и расстанутся с некоторым количеством
волшебного порошка, то и в этом случае Верка ничего не проиграет. Доказав
президенту свою преданность, она сможет остаться в его свите, чтобы и в
дальнейшем плести интриги, а также снабжать друзей секретной информацией.
Плешаков ни разу не перебил ее, но выражение лица имел такое, словно хотел
сказать: "Пой, пташечка, пой..." Когда Верка наконец умолкла, он высказал
следующее резюме:
- Надеюсь, ты сама понимаешь, какую кашу сейчас заварила. Если ты просто
водишь меня за нос, это очень скоро выяснится. Тогда тебе никакой бдолах не
поможет. Я тебя аггелам подарю, а уж они с такими, как ты, обращаться умеют.
- Знаю, - ответила Верка. - Но от своих слов не отказываюсь, пусть даже
аггелы из меня макароны по-флотски потом сделают. Сковороды подходящие, я
слыхала, у них для этого имеются... Но я вас вот о чем хочу попросить. Если
аггелы бдолах добром отдадут, вы меня в это дело и не вмешивайте. А вот если
упираться станут, тогда и позовите. Плюну в их бесстыжие глаза...
Плешаков глянул на нее косо, как на надоедливую, чересчур разгулявшуюся
собачонку, и процедил сквозь зубы:
- Уж как-нибудь без твоих советов разберемся...
Общаясь с толпой, он всегда витийствовал, скалил зубы, шутил и если не
проклинал врагов, то рисовал светлые перспективы. Единичный человек, напротив,
вызывал у него скуку и омерзение. Возможно, именно это качество всегда отличало
птиц высокого полета от всякой мелюзги, ловящей мошкару на бреющем полете.
Не попрощавшись и даже не глянув не нее больше, Плешаков удалился - по его
понятиям, величественно, а на самом деле спесиво. Верка не сомневалась, что
разборка с аггелами начнется в самое ближайшее время. Плешаков был не из тех,
кто откладывает дела в долгий ящик. Особенно если эти дела касаются лично его.
Возможно, в ближайшем будущем Верку ждало вольготное житье лейб-медика, но
пока что ее держали под замком в каком-то темном чулане и кормили, как собаку,
которую и прогонять жалко, и на живодерню отправлять рано. В предназначенном
для нее вареве и рыбьи кости попадались, и скорлупа орехов, и огрызки фруктов,
и даже картофельная шелуха.
В промежутках между приливами и отливами сна она оттачивала доводы и
контрдоводы, с помощью которых собиралась вывести аггелов на чистую воду и тем
самым (простите за игру слов) очернить их в глазах Плешакова.
Верка считала, что завязанный ею узел будет распутан в течение двух-трех
дней, но все случилось значительно раньше. Ее бесцеремонно разбудили, по крутой
лестнице проводили наверх и, сказав: "Сиди, слушай и жди, когда тебя позовут",
- впихнули в тесную комнатенку, одну из стен которой заменяла пыльная бархатная
портьера. Кроме Верки здесь находилась еще и собака, размерами, лохматостью и
красными злобными глазами напоминавшая небольшого медведя. Впрочем, к Верке
собака отнеслась довольно лояльно, даже немного подвинулась, давая той
возможность присесть на колченогий табурет.
За портьерой довольно ясно раздавались мужские голоса. Один, без всяких
сомнений, принадлежал Плешакову. Второй Верка сразу узнать не смогла, хотя до
этого где-то уже слышала.
Разговор шел о делах малозначительных. Плешаков предлагал гостю выпить,
сам при этом заявляя, что компанию поддерживать не может по причине ухудшения
здоровья. Гость от предложения отказывался, ссылаясь на этические мотивы.
"Позвали бы, суки, меня, - с завистью подумала Верка. - Там ведь у них,
наверное, не только выпивка, но и закуска есть. А я бы за это танец живота
выдала. На столе, голая, как когда-то в лучшие времена".
Впрочем, вспомнив о нынешнем состоянии своего живота, она сразу отогнала
эту шальную мысль.
- Будем считать, что по всем этим вопросам мы договорились, - сказал
Плешаков.
- Мы, кажется, по ним уже давно договорились, - вкрадчиво ответил гость,
скорее всего кто-то из высокопоставленных аггелов (а иначе зачем бы сюда
позвали Верку). - У меня создается впечатление, Федор Алексеевич, вы что-то не
договариваете.
- Впечатление, в общем-то, правильное, - сказал Плешаков и умолк, слышно
было только как позвякивает посуда, передвигаемая им по столу.
- Вас что-то гнетет? - скрипнуло кресло, и за шторой раздались шаги,
очевидно, гость встал, чтобы размять ноги.
- Признаться, да. В свое время мы пришли к соглашению, обязывающему обе
стороны быть предельно откровенными друг с другом. Я понимаю, что до некоторой
степени это лишь дань дипломатическому этикету, но тем не менее...
Гость, продолжавший прогуливаться по комнате, что-то ответил, однако Верка
его слов не разобрала.
- В том-то и беда, что эту весть я услышал из чужих уст, - произнес
Плешаков печально. - В том-то и беда...
- Интересно, какая же весть могла так взволновать вас? - гость вернулся к
столу.
- Ну не совсем весть... а скорее тайна. Тайна, которую вы тщательно
скрываете от непосвященных. И я прямо скажу - правильно делаете. Но между мной
и вами тайн быть не могло. Это следует, так сказать, из буквы наших
договоренностей.
- Не тяните, Федор Алексеевич. Ваше время дорого мне точно так же, как и
свое собственное, - в голосе гостя проскользнуло едва заметное раздражение.
- Тогда я, с вашего позволения, вам на ушко пошепчу...
- Не доверяете, значит, своим-то, - усмехнулся гость.
- Береженого Бог бережет... Или Каин, что в наших условиях одно и то же.
Верка попыталась пересесть поближе к портьере и неловко задела собаку. Та
укоризненно глянула на соседку и недовольно заворчала.
- Кто это там у вас? - сразу насторожился гость.
- Собачка, - ответил Плешаков. - Преданнейшая тварь. Из породы кастильских
волкодавов.
Слышно было, как он встал и направился к алькову, в котором вместе с
песиком скрывалась Верка. Портьера чуть-чуть раздвинулась, и в щель влетела
жареная куриная нога. Вопрос о ее адресате можно было считать спорным, но
кастильский волкодав оказался проворнее. Подачка исчезла в его пасти, словно
монетка в кошельке, и даже хруста не раздалось.
- У-у, гад! - прошипела Верка, грозя собаке кулаком. - Следующая, чур,
моя.
По ту сторону портьеры между тем царило молчание. Два законченных подлеца
перешептывались между собой, как подружки-проказницы. Внезапно чуткая собака
прянула ушами, а в большой ком
...Поділитися у соцмережах
