Жанр: Электронное издание
sekir1-3
...посложнее, чем с кошкой
или собакой... В том смысле, что их точка зрения на природу и на свое место в
ней отличается от нашей куда больше, чем наша от собачьей...
- Какой-то вы сегодня чересчур задумчивый, - сказала Верка. - Даже не
попробовали ничего, кроме каши.
- Перед дальней дорогой лучше не переедать, - слабо улыбнулся Артем.
- Разве вы нас бросаете, дядя Тема? - всплеснула руками Лилечка.
- Нет, конечно... Но сейчас нам лучше всего снова расстаться. Здесь я вам
не помощник. Разве что буду состоять при ваших особах телохранителем. Но это не
устроит ни вас, ни меня... В свою очередь, и вы не помощники в том деле,
которое задумал я. На время наши пути расходятся, чтобы потом соединиться
вновь. Как говорил Наполеон, армии должны маршировать порознь, но сражаться
вместе... Постарайтесь, чтобы за время моего отсутствия пролилось как можно
меньше крови и как можно большее количество людей если и не приготовились к
эвакуации, то хотя бы восприняли мысль о ее необходимости... Ну и, конечно,
постарайтесь уцелеть сами. Не торопите события. Любому плоду необходимо время
на созревание. Сделайте все возможное, чтобы установить взаимопонимание с
наибольшим числом человеческих сообществ, исключая, может быть, лишь наиболее
экстремистские... Не замыкайтесь в среде своих земляков. В заботе нуждаются и
те, кто живет за пределами Отчины. Впрочем, не мне вас учить. Ну вот, пожалуй,
и все, что я хотел сказать... Прощаться не будем... Я переночую здесь и уйду
еще до того, как вы проснетесь.
После побудки выяснилось, что мрачные прогнозы Смыкова сбылись - Мирон
Иванович быстро и неотвратимо впадал в состояние запоя, столь же
волшебно-притягательное для самого пьющего, сколь и отвратительно-тягостное для
окружающих.
В предчувствии этого события он заранее распихал по всяческим потайным
местам заначки разного объема (в пределах от ста грамм до литра) и теперь,
проявляя дьявольскую находчивость и скрытность, уничтожал их одну за другой.
При этом он всячески пытался сохранить внешнюю видимость трезвого и
здравомыслящего человека. Давалось это Мирону Ивановичу, очевидно, огромным
напряжением духовных и физических сил.
Первую дозу, разгонную, он принял еще в постели, но ее хватило совсем
ненадолго. За завтраком, безо всякого аппетита грызя черствый хлеб, Жердев
вдруг спохватился, что не успел как следует умыться. Имевшийся в столовой
рукомойник его не устраивал - дескать, вода чересчур теплая и уже "не живая".
Перекинув через плечо полотенце, он отправился к колодцу, расположенному в
глубине двора. Отсутствовал Жердев совсем недолго, а вернулся в хорошем
настроении и с мокрыми волосами (но с теми же следами пыли и копоти на лице,
что и прежде).
Жадно навалившись на еду, он глубокомысленно заметил, что водные процедуры
для человека - первейшее дело. Свою мысль Жердев подкреплял всякими
историческими примерами, начиная еще с античных времен.
- Христос своим ученикам сам ноги мыл! - говорил он, размахивая ножом,
заменявшим ему и ложку, и вилку. - Неряхи они, наверное, были редкие... И
Понтий Пилат, когда его совесть окончательно замучила, побежал руки мыть.
Наверное, до этого имел неосторожность поручкаться с кем-нибудь из местных
первосвященников... Нет, умыться спозаранку - первейшее дело! Недаром в народе
говорят, что только медведь не умываясь живет...
- Говорят и по-другому, - многозначительно заметила Верка. - Не взяла
личиком, так не возьмешь и умыванием.
- Ерунда! - Жердев безо всякого усилия расколол ножом деревянную солонку.
- Лучше чистюля-дурнушка, чем неряха-красавица... Я, между прочим, когда
пацаном был, регулярно в баню наведывался. Компания у нас такая была - я, мой
папаша, царство ему небесное, и Сергей Миронович Киров. Веселый был мужик,
заводной... Как сейчас его помню. Всегда с портфелем ходил, в галифе и красивых
сафьяновых сапогах, кстати говоря, постоянно грязных... В тот день, когда его
убили, мы как раз и собирались в баню, - Жердев вдруг пригорюнился. - Нда-а...
А помыли его совсем в другом месте. Сутки спустя и моего папашу застрелили.
Тоже из браунинга и тоже в затылок... Лежит сейчас на главной аллее
Пискаревского кладбища. Как зайдешь, сразу налево. На могиле всегда цветы.
Черный мрамор, бронзовый бюст и надпись: "Здесь покоится стойкий борец за дело
рабочего класса балтийский матрос Иван Жердев". Нет, не могу вспоминать без
слез! - Он вскочил и, хлопнув дверью, удалился в сторону сарая, торчавшего на
задворках поместья.
- Его папаша, кстати говоря, приезжал в Талашевск сыночка проведать, -
внес ясность Смыков. - Что он балтийский матрос, так это точно. Когда трезвый
бывал, клял эсеров за то, что они его обманули во время кронштадтского мятежа.
А по пьянке за то же самое большевиков грязью поливал. Тот еще был старик. Но
телосложением сыну не уступал. Даже в чем-то и превосходил.
Жердев вернулся уже совсем в другом расположении духа, и даже хромота его,
похоже, на время пропала.
- А хотите послушать, как меня Крупская в пионеры принимала? - с ходу
предложил он.
- Времени, знаете ли, в обрез, - начал отнекиваться Смыков.
- Да ерунда! Я вас куда хочешь доставлю. Хоть в Лимпопо, хоть в Баламутье,
хоть к черту на рога! Заодно расскажу, как я на Курской дуге три фрицевских
танка бутылками сжег.
- Бутылки-то, поди, с портвейном были? - Верка прикинулась наивной
дурочкой.
- Почему с портвейном? - удивился Жердев. - Со специальной зажигательной
смесью. Ее еще потом "коктейлем Молотова" назвали. Две бутылки из-под водки
были, одна пивная. Как сейчас помню.
- За такой подвиг вас к званию героя должны были представить, - заметил
Смыков.
- Совершенно верно! Да вся беда в том, что я в разгар боя тяжелое ранение
получил. Осколочное, в голову. - Он опять продемонстрировал шрам, который все
видели накануне. - Плюс ко всему еще и засыпало меня. Только через трое суток
саперы совсем из другой дивизии откопали... Вот и приписали мой подвиг
постороннему человеку. Ефрейтору Миркису, может, слыхали про такого? Он позже
детским писателем стал... Нет? Жаль. А на самом деле он никакой не герой и не
писатель, а самый обыкновенный педераст. И жил он в то время с начальником
штаба нашего полка. Вот тот и накатал на своего дружка представление в
наградную комиссию. А меня с носом оставили. Весь фронт эту историю знал. После
этого я от обиды и подался в повара, тем более что Курочкин меня давно к себе
звал... Эх, попробовали бы вы мой бигос или суп-пюре из шампиньонов! А впрочем,
чего это я разболтался! Соловья баснями не кормят! Один момент. Сейчас угощу
вас своим фирменным блюдом. Молочный поросенок жареный в сухарях с хреном.
Пальчики оближете.
Никто из членов ватаги не успел ни одобрить эту затею, ни отвергнуть ее, а
Жердев, прихватив с собой обрез, уже ковылял через двор - хоть и неуклюже, но
быстро и решительно, словно краб, преследующий морского ежа.
- Мало было одного пьяницы, так мы еще и второго нажили, - вздохнула
Верка. - А мне он сначала даже понравился.
- А не надо было ему вчера казенный спирт наливать! - не преминул
упрекнуть ее Зяблик. - Сама виновата.
Где-то поблизости грохнул выстрел и истошно заквохтали перепуганные куры.
- Надо бы забрать у него на всякий случай оружие, - заметил Цыпф.
- Да он не буйный, - успокоил друзей Смыков. - Забор свернуть или пивной
ларек разорить он еще может. Но человека - ни-ни, пальцем не тронет. Дети,
между прочим, просто обожали его.
На этот раз Жердев отсутствовал долго - не меньше часа. Выстрелов, правда,
больше слышно не было, но сонное оцепенение, прежде царившее в деревне,
развеялось. Время от времени до усадьбы доносились жалобные голоса различных
домашних животных, бабья перебранка и даже мужской мат. Сразу в нескольких
домах затопились печи.
В конце концов ватага стала собираться в путь-дорогу, решив, что
подвыпивший Жердев заснул где-нибудь в укромном месте. Однако в самый последний
момент он ворвался в дом, таща перед собой завернутый в рогожу полуведерный
чугун, в каких сельские жители обычно готовят пойло для скота. Пахло от чугуна
довольно аппетитно, хотя вовсе не поросятиной с хреном.
- Петух, тушенный в белом вине! - торжественно объявил Жердев, водружая
чугун на середину стола. - Французское национальное блюдо. Когда к нам в страну
генерал Де Голль приезжал, я поваров "Метрополя" консультировал относительно
рецепта его приготовления... Белого вина здесь, правда, не нашлось, уж
извините, но я его бражкой заменил... Почти одно и то же. Вообще сейчас
достойное блюдо приготовить практически невозможно... То Кардамона нет, то
мускатного ореха, то ванильного сахара, то розового масла... Вот и приходится
выкручиваться. И толченая дубовая кора в дело идет, и змеиная желчь, и настой
полыни. Настоящий повар в грязь лицом никогда не ударит... Ну, пробуйте! Бабам
ножки, чтоб и свои задирали трошки, мужикам грудку, чтоб не проспали побудку,
мне крыло, чтоб на молодух вело, а ментам, как всегда, гузка, самая хорошая
закуска...
- Но вы ведь нам вроде поросенка с хреном обещали, - напомнила Верка.
- Разве? - удивился Жердев. - А какая разница? Все одно - мясо. Тем более
диетическое. Генерал Де Голль петухом не гнушался, а уж такой голытьбе, как вы,
грех кочевряжиться.
Стоящий чуть в стороне Смыков приложил палец к губам - дескать, не надо
зря раздражать хозяина, находящегося в столь переменчивом состоянии духа.
Впрочем, это предупреждение было излишним - огромный нож, так и мелькавший в
руках Жердева, невольно внушал всем присутствующим кротость и добронравие.
Петух действительно оказался очень вкусным, хотя бражка не могла в должной
мере сойти за белое вино, а капустный рассол не шел ни в какое сравнение с
гранатовым соком.
Первым трапезу окончил Цыпф. Сказав, спасибо большое, - он выложил в
опустевшую миску два мелких предмета - свинцовую пулю и обломок своего зуба. От
радушного предложения остаться на уху ватага деликатно отказалась.
- Куда же вы теперь? - осведомился Жердев. Говорил он по-прежнему связно и
действовал осмысленно. О его болезненном (с точки зрения Верки) состоянии
свидетельствовали только слезящиеся глаза да красные набрякшие веки.
- Будем поближе к Талашевску пробираться, - сказал Смыков. - Там ведь
нынче власть обосновалась?
- Там, там! - подтвердил Жердев. - Зачем вам ноги зря бить столько
километров и на какую-нибудь мразь рогатую можно напороться. Я вас в один
момент домчу куда желаете. Не сомневайтесь.
Женщины сразу замахали руками, заквохтали как наседки, увидевшие ястреба,
еще раз доказывая свое генетическое родство с птицей курицей, зато мужчины
призадумались.
- Ездок вы, конечно, отменный, никто не спорит, - сказал Смыков,
поглядывая то на Цыпфа, то на Зяблика. - Да уж больно лихой... Скорость,
наверное, постоянно превышаете, дорожные знаки игнорируете.
- Какие сейчас знаки, побойтесь Бога! А приличную скорость моя колымага
только с горы развивает. Так что за жизнь и здоровье можете не беспокоиться.
Буду беречь вас, как куриное яичко. - Жердев, очевидно, припомнил свой давний
челночный промысел.
- Только пообещайте, что в дороге спиртное употреблять не станете, -
заявила вдруг Верка.
- Вы, дамочка, говорите, да не заговаривайтесь! - обиделся Жердев. - У
меня тридцать лет безаварийного стажа! Грамоту от Верховного Совета имел и
двенадцать благодарностей от министерства. Во всем районе трезвее меня шофера
не было.
- Лично я согласен, - сдался Зяблик. - Проверим, что у тебя лучше
получается: машину водить или петуха готовить.
Через полчаса самоходное устройство Жердева, представлявшее собой
уродливый гибрид пропашного трактора, мотоцикла и нескольких автомобилей
разного класса, сопровождаемое почетным эскортом разъяренных псов, уже катило
по узким деревенским улочкам. Хозяйки, выглядывавшие из-за заборов, истово
крестились, и по губам их можно было прочесть: "Чур меня, чур меня!"
Машина, которую Жердев ласково называл "колымагой", являла собой
доведенный почти до совершенства (или до абсурда) образец технического
прагматизма. Все, что непосредственно не касалось вращения колес,
маневрирования и торможения, было безжалостно отринуто, в том числе и такие
привычные элементы автомобильной конструкции, как рессоры, кабина и кузов.
Сам Жердев восседал на мешке с соломой, а пассажиры вынуждены были
цепляться за всякие выступающие детали рамы. Перед тем как тронуться, их
предупредили о недопущении резких движений, которые могли нарушить центровку
всего устройства.
По ровной дороге колымага делала не больше тридцати-сорока километров в
час, но страха на седоков и зрителей наводила не меньше, чем гоночная машина,
на предельной скорости несущаяся к финишу. А что касается шума и дыма,
производимого колымагой, то здесь она могла переплюнуть даже знаменитый паровоз
Стефенсона, в свое время ставший причиной умопомешательства многих достойных
британских граждан.
На первом же спуске Жердев извлек из-под своего мешка бутылку с какой-то
мутной жидкостью. Предваряя Веркино возмущение, он с самым серьезным видом
объяснил:
- Проклятый гастрит замучил. Вот и приходится пить специальный настой,
снижающий кислотность.
После нескольких добрых глотков бутылка наполовину опустела, зато скорость
колымаги возросла почти вдвое. Зяблик, до того взиравший на Жердева с черной
завистью, не выдержал и вцепился в недопитую бутылку.
- У меня тоже кислотность! - прошипел он, словно голодный кот. - Одна
изжога от твоего петуха.
- Бывает, - добродушно согласился Жердев. - Видно, я цикуты передал.
- Чего? - удивился Цыпф. - Так ведь это же яд!
- Какой там яд, - Жердев великодушно уступил бутылку Зяблику и махнул
освободившейся рукой. - В семенах, может, и есть яд, а корешки очень вкусные.
Почти как морковка или сельдерей.
Зяблик тем временем сделал все возможное, чтобы рецепт целебной настойки
остался для непосвященных тайной - сама жидкость исчезла в его чреве, а пустая
бутылка улетела в кювет.
- Ну что, легче стало? - поинтересовалась Верка, протягивая Зяблику
сухарь. - Пропала изжога?
- Подожди... - он гордо отстранил подачку. - Еще не подействовало...
По обе стороны от дороги простиралась голая и плоская торфяная равнина, на
которой каждый кустик был заметен за километр. Впереди по обочине неспешно
ковыляла парочка бродяг, каких в этих краях скиталось немало. Ничто, казалось,
не предвещало беды. Просто наши герои забыли, что засады бывают не только
стационарные, но и кочующие.
Когда до бродяг осталось совсем ничего - метров пять, - они вдруг
разбежались в разные стороны, а поперек дороги остался лежать пожарный рукав,
сплошь утыканный острыми гвоздями.
Тормозить или сворачивать было уже поздно.
Все четыре колеса выстрелили почти одновременно. Машину повело в сторону,
занесло и опрокинуло прежде, чем кто-нибудь успел глазом моргнуть.
Зяблик, кувыркавшийся вместе с колымагой, сумел каким-то чудом выхватить
пистолет, но был почти раздавлен рухнувшей на него сверху тушей Жердева.
Слева и справа из заросших сорняками придорожных канав выскочили люди в
самодельных маскировочных халатах и с целыми букетами болотных трав на голове.
Спустя секунду в каждого из членов ватаги, как оставшегося в сознании, так и
оглушенного падением, уперлось не меньше двух ружейных и пистолетных стволов.
Лица нападавших были скрыты матерчатыми масками, но по голосам, фигурам и
ловким телодвижениям было понятно, что все это молодежь, почти ровесники тех
сопливых рекрутов, которых сутки назад Жердев распустил по домам. Пленников
быстро разоружили, оттащили к обочине и уложили в рядок лицом вниз. Все
происходило быстро, молча, деловито, хотя и создавалось впечатление, что люди,
устроившие засаду, несколько удивлены ее результатами. Время от времени
раздавались реплики: "Смотри, и женщины с ними...", "А этому борову вообще лет
шестьдесят..." Потом звонкий молодой голос строго спросил:
- Кто такие?
- А ты сам кто такой? - Зяблик ерзал брюхом по земле, стараясь определить,
осталось ли при нем хоть какое-нибудь оружие.
В ответ прямо над ухом у него бабахнул выстрел, и острые осколки дорожного
щебня обожгли щеку.
- Не шевелиться! Отвечать на вопросы! - приказал тот же звонкий голос, еще
не осипший от курения и чрезмерных возлияний. - Документы есть?
- Только справка об отсутствии глистов, - ответил Зяблик. - Да и то не
моя.
- Шутник... Как звать?
- Лично меня Русланом. А этого богатыря, - Зяблик покосился туда, где
лежал Жердев, - естественно, Фарлафом. С той стороны, значит, Рогдай и Ратмир.
- Ага, - тот, кто вел допрос, похоже, усмехнулся. - Спутниц ваших,
следовательно, зовут Людмилой и Наиной.
- Угадал! - обрадовался Зяблик. - Книжки почитываешь или бабку в детстве
слушал?
- Отца. Бывшего директора Талашевской средней школы номер два Глеба
Макаровича Гинтова. Слыхали, надеюсь, про такого?
- Слыхал, - подтвердил Зяблик. - Но до сих пор только одно хорошее. То,
что отпрыск у него такой засранец, для меня, скажу прямо, печальная новость...
Но ты все равно ему привет передавай.
- От кого?
- Скажешь, что от Зяблика. Он в курсе...
- Отца моего, между прочим, не так давно убили, - сообщило чадо Гинтова
обыденным тоном.
- Что? - Зяблик проворно сел. - Где, в Степи?
- Нет. - Человек, стоявший над ним, стянул маску и оказался девушкой лет
двадцати. Лицом она очень походила на отца, правда, в отличие от него брови
имела одинаковые. -Здесь, в Отчине...
- Слушай, даже поверить трудно... Чтоб Глеб такую промашку дал!
- Во все наши зарубежные миссии поступило распоряжение о срочном сборе.
Подписанное Львом Цыпфом, бывшим делопроизводителем при штабе. В назначенном
месте ждала засада. Сначала отцу и другим предъявили ультиматум. Нужно было
отречься от Талашевского трактата, присягнуть новой власти и делом доказать
свою преданность. Как я понимаю, пройти крещение кровью... Согласились на эти
условия лишь несколько человек. Почти все остальные погибли в бою.
- К-какая с-сука эту подлянку устроила? - заскрежетал зубами Зяблик. -
Скажи, кто? Плешаков, аггелы?
- А что... этого Цыпфа можно сбросить со счетов?
- Еще бы! Левка, вставай! - заорал Зяблик. - Вон он Цыпф, собственной
персоной... Тот, который под зека острижен. Его в Отчине, наверное, с год не
было. Мы отсюда свалили сразу после того, как твой батька в Степь к нехристям
вернулся... Еще и выпили перед этим на посошок...
- Ладно, такие разговоры посреди дороги не ведутся. - Дочка Гинтова,
покровителя степняков, демонстративно сунула пистолет в кобуру, однако Зяблику
оружие не вернула. - Ребята, поставьте машину на колеса... Вдруг да
заведется...
Смыков и дюжина парней в маскхалатах навалились на колымагу, задравшую
вверх все четыре спущенных протектора, Верка и Лилечка занялись бесчувственным
Жердевым, а Цыпф, пораженный стрелой клеветы в самое сердце, упивался своим
горем.
Среди врагов и соратников (хоть и немногочисленных, но преданных) дочка
Гинтова была известна под кличкой Бацилла, а возглавляемая ею боевая дружина
анархо-радикалов носила многозначительное название "Справедливая расправа".
Созданная сразу после переворота, совершенного Плешаковым при поддержке
каинистов, она уже прошла боевое крещение в целой череде мелких стычек и в
серьезном сражении у Талашевска, когда накачавшимся бдолахом аггелам удалось
рассеять противников нового режима.
Ощущая острую нужду в оружии и боеприпасах, дружинники охотились за
мелкими отрядами национальной гвардии, сформированными на скорую руку из
кряжистых, но беззлобных свинопасов и зловредных, но мозглявых бродяг. Как
правило, это воинство разбегалось при первых же выстрелах.
В самое ближайшее время дружина Бациллы, соединившись с несколькими
партизанскими формированиями аналогичного типа, собиралась провести рейд на
деревню Воронки, где вот уже который месяц пребывала в осаде кастильская
миссия.
Рать славного дона Эстебана, защищенная неприступными стенами и обильно
снабженная всем необходимым, тем не менее находилась в незавидном положении.
Крови их предводителя жаждали не только аггелы, которых он немало изрубил в
свое время, но и кастильские гранды, считавшие своего знатного, но чересчур
сумасбродного земляка едва ли не главным виновником смуты, охватившей Отчину.
О том, что происходит сейчас в Степи и Лимпопо, известно было немного -
аггелы первым делом постарались испортить отношения с соседними странами, и те
перекрыли свои границы. Оставались также загадкой принципы, на которых строился
союз Плешакова с каинистами - то ли он пребывал на правах почетного пленника,
вроде авиньонского Папы, то ли они сами были слепым орудием его хитроумных
интриг. Некоторые ватаги, потерявшие своих командиров, присягнули новой власти,
некоторые вели с ней открытую борьбу, некоторые соблюдали нейтралитет. Опять
появились банды, грабившие всех подряд. Сельские общины в своем большинстве
придерживались принципов: "любая власть от Бога" и "куда нам, крестьянам,
податься". Каинисты пока старались не озлоблять их, довольствуясь обычной
десятиной, но уже шел скрытый процесс разоружения деревенских дружин. Примерно
так выглядела нынешняя внутриполитическая и международная ситуация в изложении
Бациллы - девушки, безусловно, смелой, однако во многом еще наивной.
Зяблик, со своей стороны, кратко изложил историю странствий ватаги, не
акцентируя внимания на таких важнейших ее аспектах, как открытие тайны бдолаха,
ситуация в Эдеме, гибель Будетляндии и разгул на ее руинах загадочных сил
антивероятности. Если отбросить частности, то основная его мысль сводилась к
тому, что Отчине и всем окрестным землям грозит новая, куда более
разрушительная катастрофа, и единственный способ избежать ее - это эвакуация
населения в безопасное место через мир варнаков, красочное описание ужасов
которого дала уже Лилечка.
Разговор этот происходил на заброшенном хуторе в нескольких километрах от
дороги Самохваловичи - Талашевск, куда ценой неимоверных усилий удалось
прикатить покалеченную колымагу. В доме, кроме Бациллы и нескольких молодых
анархистов, находились только Зяблик и Лилечка. Основные силы дружины вернулись
в засаду, а Цыпф, обвинения против которого хоть и не выдвигались больше, но и
не были сняты окончательно, как неприкаянный болтался во дворе. Жердев и Смыков
пытались отремонтировать колымагу (последний, впрочем, ограничивался в основном
советами). Верка помогала на кухне стряпать обед, но время от времени
выглядывала в открытую дверь.
На Жердева сейчас было страшно глянуть. Его лоб и скулы сплошь покрывали
ссадины, характерные для людей, пытавшихся своим лицом проверить прочность и
качество дорожного покрытия. Все его запасы спиртного погибли во время аварии,
и юные анархисты, приверженные принципам абстенционизма, в этой беде своему
гостю помочь ничем не могли. В поисках чего-нибудь балдежного Жердев перевернул
весь дом и на чердаке хватанул-таки какой-то гадости, имевшей слабый запах
этила, но никаких иных удовольствий, кроме ожога языка и неба, от этого не
получил.
Тем не менее мотор колымаги вскоре был отремонтирован, а колеса заклеены и
вновь накачаны, что еще раз подтвердило положительную характеристику, которую
Смыков дал Жердеву как специалисту своего дела.
- Пусть это будет вам уроком! - строго сказала Верка, закончившая хлопоты
на кухне. - Никогда больше не пейте за рулем!
Жердев дико глянул на нее красными глазищами, саданул себя кулаком в грудь
и голосом кающегося грешника произнес:
- Клянусь, дамочка! Больше никогда в жизни! А если еще хоть раз допущу
подобную слабость, спалю эту таратайку к чертовой матери! Верите вы мне?
- Нет, - снисходительно покачала головой Верка, наслушавшаяся в своей
жизни немало подобных обещаний. - Разве вашему брату можно верить?
- Ну и зря! Брату моему на самом деле верить нельзя, потому что он в войну
швейцаром при румынском борделе в Одессе служил, зато мое слово - железо.
Обидели вы меня, дамочка! В самое, можно сказать, сердце обидели! Но Жердев вам
докажет... - Он вскочил в работающую на холостом ходу колымагу и с грохотом
стартующей ракеты умчался прочь.
- Дурак! - пожала плечами Верка и ушла в дом, где продолжались
политические дебаты, с проблем текущего момента уже переместившиеся в плоскость
чистой теории.
Зяблик с пеной у рта утверждал, что чистые идеи анархизма не имеют ничего
общего с каким-то там вульгарным радикализмом, а Бацилла не менее горячо
доказывала обратное.
Неизвестно куда завел бы их этот спор (не надо забывать, что Зяблик был
по-прежнему безоружен, а вредная Бацилла не убирала руку с кобуры), если бы
издали не донесся звук, напоминавший вой входящего в пике легкого
бомбардировщика. Колымага возвращалась и, судя по всему, шла на предельной
скорости.
Все невольно насторожились, а когда снаружи раздался еще и треск напрочь
снесенного забора, - бросились к окнам.
Колымага, окутанная ядовитым дымом, стояла посреди двора. Изувеченный
радиатор истекал водой. За свернутым на сторон
...Поділитися у соцмережах
