Жанр: Электронное издание
ONVENUS
....
Спустя полчаса Хромой вновь оказался в черной, горячей печи Венеры. За
его спиной возвышалась несокрушимая, сплошь побитая стена Компаунда,
впереди мелькали прожектора рабочих, копошившихся, словно муравьи, на
остатках только что обнаруженного беспилотного грузовика.
- Туда! - Хромой указал рукой в том направлении, где он спрятал
финверсер.
Проходя мимо знакомой глыбы, он зацепился одной ногой за другую и упал
грудью на еле заметную кучу щебня. При этом боль в левом боку рванула так,
словно к ране прикоснулись раскаленными щипцами.
- Эй, брось свои штучки! - крикнул комендант. - Вставай, а не то...
Хромой уже стоял лицом к конвоирам и обе его руки сжимали рукоятки
финверсера.
- Не шевелиться! - приказал он. - Такую штуку вы вряд ли видели раньше.
Вот как она действует...
Когда ослепившая всех короткая вспышка погасла, на стене Компаунда
осталась борозда глубиной в четверть метра. Расплавленный металл вокруг
нее медленно остывал, из нестерпимо белого превращаясь в багрово-красный.
- Возвращайтесь в Компаунд, - сказал Хромой. - Я никому никогда не
причинял зла. Но сейчас моя жизнь в опасности и я ни перед чем не
остановлюсь.
- Он не шутит, - прошипел комендант. - Отходите, ребята. Считай, что
первый раунд за тобой, - это относилось уже к Хромому. - Но игра только
начинается. Козырей у тебя маловато. Через час ракетобот разыщет тебя. Не
забывай, что все вы здесь меченые.
- У меня есть способ оттянуть начало погони, - проговорил Хромой. -
Убить вас всех... Так вот, пока я не передумал, быстрее уходите!
- Благодарю за великодушие, - сказал комендант. - Хотя ответного не
обещаю. Даже если тебя и не обнаружит ракетобот, ты через неделю
приползешь обратно сам и будешь умолять о глотке воды.
До тех пор, пока шлюзовый люк не закрылся за последним из охранников,
Хромой не опускал излучатель финверсера.
Вода в поилке кончилась на исходе третьих суток. А еще раньше, заснув
на ходу, он провалился в трещину и сломал одну из механических ног.
Первоначальное направление на юг было давно утеряно, и Хромой брел наугад,
сквозь кромешный мрак, через бесконечные россыпи сухо трещавшего под
ногами щебня, не встречая на пути ничего, что изначально не принадлежало
бы этому миру. Дважды его вводили в заблуждение высокие конусообразные
обломки скал, чем-то похожие издали на силуэты космических кораблей класса
"Фея-Торнадо", и дважды отчаянная надежда сменялась мучительным
разочарованием. До начала венерианского рассвета оставалось двое суток -
двое суток медленного умирания от жажды.
Видение изгрызенного шланга в раздавленном скафандре преследовало, как
кошмар, и, чтобы избавиться от него, Хромой начал вспоминать свою жизнь.
Ничего хорошего почему-то на память не приходило и постепенно он пришел к
выводу, что ожидающий его вскоре нелепый и бессмысленный конец явится
закономерным завершением всей его, как теперь оказалось, нелепой и
бессмысленной жизни. Прошлое представлялось цепью сплошных неудач и
заблуждений. Сколько он помнил себя, его постоянно засовывали то в один,
то в другой ящик - вначале закрытое училище, куда даже родителей допускали
только два раза в год, потом космос - долгие-долгие годы в космосе, редкие
возвращения на Землю, месяцы адаптации, когда не можешь шевельнуть ни
рукой, ни ногой, затем отдых в горах или на побережье. Диета, ванны,
врачи, охрана, приходящие по графику женщины, - и снова космос - озера
жидкого азота на Титане, сверхмощные электрические разряды в кольцах
Сатурна, стреляющие расплавленной серой вулканы Ио. Семьи он, как и
большинство ему подобных, не завел, открытий и подвигов не совершил,
неизвестно чем и когда провинился (а скорее всего, что ничем, на него
просто махнули рукой, как на отработавшую свое клячу) - и вновь череда
железных ящиков: рейс на Венеру пассажиром четвертого класса, заточение в
Компаунде и вот, наконец, этот скафандр, судя по всему, его последняя
прижизненная оболочка.
Холмы сменялись долинами, из глубоких трещин выплескивалась магма,
колоссальные молнии поражали вулканические вершины, и тогда огонь неба
соединялся с огнем недр, заставляя почву трястись, словно это была не
каменная твердь, а туго натянутый батут. Хромой медленно ковылял на трех
ногах через это пекло, и его воспаленные глазные яблоки ворочались, как
маятники старинных часов, повторяя равномерные движения прожектора,
бросавшего луч света по дуге - то влево, то вправо. Временами он засыпал
на ходу, но сразу же просыпался, ударившись носом или губами о приборную
панель.
В самом начале пятых суток он едва не напоролся на "лужайку". Стараясь
привести себя в чувство, Хромой несколько раз стукнулся лбом о стекло
иллюминатора. Затем пошел вправо, пытаясь обойти преграду, но повторяющая
каждую складку местности, Похожая на толстый плотный мох масса, казалось,
не имела конца. Хромой поднял камень и швырнул его в сторону "лужайки".
Камень еще не закончил своего полета, когда навстречу ему стремительно
и бесшумно рванулся лес трехметровых игл, способных превратить в дуршлаг
даже одетое двухдюймовой силиконовой броней днище ракетобота. Всего на
мгновение "лужайка" стала похожа на огромного ощетинившегося ежа, и тотчас
иглы исчезли, превратившись в тугие спирали тускло-серого цвета, похожие
чем-то на завитки каракуля. Заряды финверсера были уже на исходе, да и не
имело смысла тратить их на этот колючий лес, размерами превышающий десяток
футбольных полей.
Хромой уже повернулся, чтобы идти назад, когда в луче прожектора на
склоне соседнего холма обозначилась длинная и сплющенная, медленно
вибрирующая по краям тень.
На память Хромому вдруг пришло почти забытое детское воспоминание:
рассказ о человеке, однажды оказавшемся между крокодилом и львом. Близкая
опасность вернула Хромому ясность мышления. Он вспомнил о нескольких
фугасных гранатах, обнаруженных в багажном боксе скафандра еще в самом
начале пути. Они были снабжены взрывателями замедленного действия и могли
успокоить "лужайку" среднего размера минимум на час-полтора. Вопрос
состоял в том, будут ли они достаточно эффективны против такого гиганта.
Хромой достал одну гранату и бросил ее прямо перед собой. Иглы ловко
поймали ее, как собака ловит подачку, и вновь сомкнулись в плотный серый
ковер, в глубине которого спустя несколько секунд раздался глухой
чавкающий звук. "Матрас" был уже рядом и Хромой, не раздумывая, ступил на
край "лужайки". Везде, где только доставал луч прожектора, дружно
взметнулась густая щетина сверкающих, как вороненая сталь, иголок, но на
том месте, где стоял Хромой, и метров на пять вокруг, они либо не
поднялись вовсе, либо мотались туда-сюда, как плети. Хромой торопливо
заковылял по жесткой пружинящей поверхности, бросил еще одну гранату,
дождался взрыва, двинулся дальше и тут же упал, потеряв опору всеми ногами
сразу. Облако густой пыли, в которой сразу затерялся свет прожектора,
накрыло его. "Матрас" врезался в "лужайку" и теперь, пронзенный тысячами
игл, давил и терзал ее всей своей колоссальной массой.
Полуоглушенный Хромой приподнялся, опять упал и, ничего не видя, пополз
вперед. Уже бессильные иглы вскидывались на его пути и, высекая искры,
стегали по скафандру.
Крокодил проглотил льва, подумал Хромой. Или наоборот. А что же стало с
человеком? Ведь он мог напиться. Там, на картинке, кажется, была река.
Иначе, откуда бы вылез крокодил? Прохладная вода. Газированная вода. Вода
со льдом. Вода, вода, вода!..
...В оранжевом тумане кружились какие-то яркие точки. Их движения
напоминали чем-то суету инфузорий в окуляре микроскопа. Кто-то шел к нему
навстречу сквозь это пульсирующее оранжевое свечение, все увеличиваясь.
Вначале Хромому показалось, что это человек в скафандре. И хотя шел он
ногами вверх, ничего странного в этом не было. Лишь подойдя к Хромому
почти вплотную, он оказался тем, кем был на самом деле - огромным
призрачным пауком, бестелесным фантомом, тенью, даже не заслонявшей свет.
Хромой уже и сам шел куда-то. Туман вокруг него все густел и вскоре
перестал быть туманом. Он попробовал пить эту оранжевую жижу, но она была
горячей, обжигала рот и не утоляли жажду. Беспорядочно мелькавшие искры
постепенно превращались в блестящие шары. Они то приближались, то
удалялись, двигаясь в каком-то странном влекущем ритме. На месте некоторых
шаров стали открываться глубокие, запутанные тоннели. Хромой шел по этим
тоннелям и постепенно страх, тоска и отчаяние покидали его. Венерианская
ночь, боль, жажда, "матрасы", "лужайки" - все это казалось теперь чем-то
пустяковым и незначительным. Он чувствовал себя совсем другим человеком.
Не нуждался больше ни в пище, ни в воде, ни в отдыхе. Ощущал
необыкновенные силы. Казалось, стоит только взмахнуть руками и он взлетит
вверх, высоко и стремительно, легко достигнет Земли или даже звезд.
И с этим радостным чувством он вошел в город, который часто видел во
сне, но наяву - впервые. Все было на своих привычных местах: белели среди
садов дома, похожие на сказочные замки, по безлюдным улицам скользил
старенький смешной пневмопоезд, над тихими прудами изгибались мосты, в
протоках, заросших кувшинками, плавали лебеди. Каждый дом, каждое дерево,
каждый камень на улице были знакомы и дороги ему. На каждом углу его
поджидало какое-то воспоминание. Лишь немного тревожно было на душе от
этого странного, идущего неведомо откуда, оранжевого света. Он бродил в
одиночестве по милым, его сердцу местам - уже не искалеченный и
изверившийся старик, а наивный и добрый ребенок, маленький человек,
впервые постигающий волнующие тайны жизни. Вот только оранжевое сияние
продолжало нестерпимо резать глаза. Откуда все же этот свет? Оранжевый
свет Венеры? А разве могут быть на Венере города? Он присмотрелся
повнимательнее и увидел, что пруд - вовсе не пруд, а медленно шевелящийся
застывающий поток лавы, что поперек его лежит не мост, а рухнувшая скала,
что под ногами не истоптанная брусчатка, а раскаленный щебень. Деревьев,
домов, цветов, птиц не было и в помине. Но среди языков стреляющей искрами
магмы, всего в двух шагах от затаившейся "лужайки", стоял невысокий
человек совершенно заурядной внешности, одетый в черный старомодный
костюм. Чем-то этот человек напоминал Хромому его дядю, каким он видел его
в последний раз лет тридцать назад.
- Ты венерианин? - спросил Хромой.
- Нет, - ответил тот.
- А кто же тогда? Люди без скафандров здесь жить не могут.
- Я не совсем человек. И я не совсем здесь.
- Не понимаю.
- Сейчас я нахожусь в разных временах и пространствах. Перед тобой
только часть моей сущности. Но, возможно, когда-то давным-давно я был
человеком.
- Значит, между нами все же есть что-то общее?
- Увы, почти ничего... Не считая разве что одной вещи. Той самой,
которую вы называете разумом.
- Разум! Он приносит одни страдания. Неужели все разумные существа так
же жестоки и безрассудны, как мы?
- Жестокость, агрессивность, эгоизм - свойства младенческого,
неразвитого ума. Они необходимы на самых ранних ступенях развития, когда
разумные существа еще не овладели в достаточной мере силами природы. Это
нравственные атавизмы и они должны отмереть, как и все атавизмы.
- Тебе известно будущее?
- Будущее в твоем понимании для меня не существует. Ты забыл, что я
живу одновременно в самых разных временах.
- Выходит, ты бессмертен?
- И да, и нет. Вам, людям, этого не понять.
- Неужели мы так глупы?
- Дело не в этом. Чтобы понять меня, твоему разуму необходимо
освободиться от эмоций, от власти тела, преодолеть конечность и
ограниченность, из слуги превратиться в хозяина, стать бесконечным и
неисчерпаемым орудием познания.
- Ждать, когда мое тело освободится от разума, осталось совсем недолго.
Помоги мне, если можешь. Хотя бы глоток воды...
- Я не могу напоить тебя. Здесь я не в силах передвинуть даже пылинку.
Но есть другая возможность. Ты можешь стать почти таким же, как я. Ты
больше не будешь испытывать ни жажды, ни голода, ни усталости...
- Ни любви, ни счастья, ни вдохновения?
- Естественно.
- Я не завидую тебе.
- Это лишь одно из многих ваших заблуждений. Вы живете в мире
собственных иллюзий, возвеличиваете самые обыденные вещи, вами самими
придуманную игру выдаете за объективную реальность. Из вполне естественных
для любого примитивного живого существа биологических функций вы создали
целую философию. Ваша жизнь - мираж, сон, пустота.
- Мы, это мы. Что же тут поделаешь. Жизнь моя на исходе, но я ни о чем
не жалею. Я любил и ненавидел. Плакал и смеялся. Ел и спал. Меня спасали и
предавали. И даже сейчас я не хотел бы поменяться с тобой местами.
- Не спеши. Подумай. Это мгновение я могу растянуть до бесконечности.
- Нет, мне ничего от тебя не надо...
...Хромой очнулся и увидел, что разговаривает с пустотой. Все вокруг
него было окрашено в тускло-оранжевые тона недоброго венерианского
рассвета. Рот его высох, и язык стал, как наждак. Внутренности, казалось,
спеклись. Перед глазами все плыло. Он попытался сделать шаг вперед, но
какая-то преграда не позволяла. Прошло немало времени, прежде чем он
понял, что упирается грудью в посадочную опору космического корабля. На
округлом, уходящем вверх боку была какая-то надпись, смысл, ее Хромой
раньше понимал, но теперь забыл. Ниже шли цифры, складывающиеся в число
1203.
Это был "Гамма Эол".
Ветер горстями швырял пыль в его открытый шлюзовый люк.
Вода в посеребренных изнутри баках имела чудесный вкус, в холодильниках
хранились тонны пищевого льда и тысячи банок фруктового сока.
Хромой выпил сразу не меньше чем полведра воды, его вырвало, он уснул
прямо на полу. Спал двое суток, просыпаясь только для того, чтобы пить
снова и снова.
На третьи сутки он почувствовал себя достаточно окрепшим, чтобы
приступить к осмотру корабля. Система жизнеобеспечения исправно
перерабатывала венерианский жар и солнечную радиацию в электроэнергию,
дававшую кораблю свет, прохладу и свежий воздух. Трюмы были полны
продуктов и снаряжения. Не было только людей и их скафандров. Что
заставило людей бросить Корабль, Хромой так и не сумел выяснить.
Последующие двое суток ушли на проверку всех систем корабля и расчет
предполагаемой трассы перелета на Марс.
Оранжевый утренний туман стал светлеть и уступать место ядовитой
желтизне дня, когда корабль благополучно взлетел. Заклубились и ушли вниз
облака, насыщенные серной кислотой, в желтом тумане мелькнуло солнце, и
вот, наконец, на экране засияла россыпь ярких звезд...
Хромому нужна была только одна из них - буро-красный, как капелька
засохшей крови, Марс - далекое и недоступное сосредоточие всех
существующих в этом мире благ, ласковый цветущий Эдем, голубая мечта и
надежда всех обитателей Венеры...
В полете он много спал, читал, играл сам с собой в шахматы и размышлял.
Выйдя на орбиту Марса, Хромой не стал запрашивать разрешение на посадку, а
направил корабль в удаленное от космопортов место. Захватив с собой только
самое необходимое, он без сожаления покинул корабль и пошел пешком по
барханам красноватого мелкого песка, уже прихваченного кое-где зарослями
светло-фиолетового, выведенного специально для Марса кустарника.
Искусственная атмосфера, еще довольно бедная кислородом, но чистая и
прозрачная, как на высокогорном леднике, слегка кружила голову.
Вдали Хромой увидел цепочку людей и помчался к ним, оставляя за собой
шлейф мелкого, как пудра, песка. Вскоре навстречу ему попался небритый
мужчина, одетый в неописуемые лохмотья. Перед собой он толкал тачку,
короткой цепью прикованную к его ноге.
- Откуда ты? - удивленно спросил он у Хромого. - Закурить случайно, не
найдется?
- Я с Венеры, - ответил Хромой.
- С Венеры? А не врешь? - мужчина бросил ручки тачки. - Как тебя сюда
занесло? Ну-ка, расскажи, как вам там живется? Говорят - лучше чем в Раю!
- Рай здесь, на Марсе, - сказал Хромой. - Это же всем известно. Поэтому
я сюда и прилетел.
- Издеваешься! - мужчина поплевал на ладони и вновь взялся за ручки
своей тачки. - Здесь Ад! Здесь хуже Ада! Хватай, пока не поздно, свободную
тачку! А не то тебя загонят в шахту, на урановый рудник!..
Юрий Брайдер, Николай Чадович. Ищейка
-----------------------------------------------------------------------
Авт.сб. "Ад на Венере". Минск, "Эридан", 1991.
OCR & spellcheck by HarryFan, 25 October 2000
-----------------------------------------------------------------------
К этому тягостному разговору сержант милиции Кульков готовился чуть ли
не целую неделю, даже тезисы кое-какие обмозговал заранее, однако в
понедельник утром, оказавшись, наконец, в кабинете начальника райотдела,
он так растерялся, что напрочь забыл все полагающиеся для такого случая
вступительные слова. На языке почему-то вертелось только "Разрешите идти!"
да "Служу Советскому Союзу!" - то есть фразы в данной ситуации совершенно
неподходящие. Очень смущало Кулькова еще и то обстоятельство, что
начальник был не один. За приставным столиком сидел его заместитель,
молодой, но чрезвычайно въедливый майор.
- Ну? - сказал начальник, не дождавшись от Кулькова даже "здрасте". -
Что там у тебя?
Взгляд у начальника был усталый и мудрый, как у члена Политбюро, и под
этим взглядом каждый мало-мальски совестливый посетитель ощущал себя по
меньшей мере бездельником, праздным гулякой, нахально отнимающим
драгоценное время у столь загруженного работой человека.
- Просьба у меня, - поражаясь собственной дерзости, вымолвил Кульков.
- Излагай.
- Не могу я больше в КПЗ работать.
Данное известие нисколько не удивило начальника. Казалось, он заранее
знал, с чем именно пришел к нему этот нескладный и недотепистый сержант,
похожий на растрепанную печальную птицу.
- А где можешь?
- В патруле, как раньше.
- В патруле нужны ребята молодые, хваткие. И чтоб внешний вид был
соответствующий. А на тебя глянуть тошно. Не милиционер, а чучело
гороховое. Таким как ты в КПЗ самое место. Хоть глаза никому не мозолишь.
Да и тебе так спокойней. Как-нибудь до пенсии дотянешь. Сколько тебе
осталось?
- Десять лет и семь месяцев... Только не могу я в КПЗ.
- Опять двадцать пять! - Начальник даже слегка пристукнул по столу
ладонью, что случалось с ним крайне редко. - Ну почему? Толком объясни!
Мысли, к этому времени начавшие кое-как упорядочиваться в голове
Кулькова, вновь рассыпались, как стекляшки в калейдоскопе. А ведь нельзя
было сказать, что он боится начальника. Испытываемые Кулаковым чувства
были совсем иного свойства. Начальник казался ему неким сверхъестественным
существом, начисто лишенным всех человеческих слабостей. Кулькову никогда
не приходилось видеть, чтобы он ел, курил, сморкался, ходил в туалет,
улыбался, ухаживал за женщинами. Суждения начальника были всегда
непререкаемы, а решения окончательны. Такие личности рождались, чтобы
командовать армиями, а отнюдь не районными отделами внутренних дел второй
категории.
Отчетливо сознавая свою собственную неполноценность, Кульков все же
выдавил:
- Не могу и все... Вентиляции там никакой нет... Запахи разные...
Тошнит меня. После дежурства целый день, как пьяный хожу.
- Да ты прямо как барышня кисейная. Тебе бы не в милиции работать, а в
галантерейном отделе.
- В галантерейном магазине меня тоже тошнит, - печально сознался
Кульков.
- Что - и там запахи?
- И там.
- Может аллергия у тебя. К врачу обращался?
- Да никакая не аллергия. Просто я все запахи очень сильно ощущаю.
Бывает, что и затычки в нос приходится вставлять. Мне парашу или, скажем
там, одеколон нюхать, то же самое, что вам на солнце без черных очков
смотреть. Все нутро выворачивает. Мне жена даже еду отдельно готовит. Без
всяких специй. Как розыскной собаке.
- Ты это серьезно? - Начальник отложил в сторону карандаш, который до
этого нетерпеливо перекатывал в ладонях.
- Конечно, серьезно. Кого хотите спросите. Мамонтову из детской комнаты
спросите. Я ей прошлой осенью кольцо золотое отыскал, что она в огороде
потеряла.
- По запаху отыскал?
- Ага, по запаху.
- И чем же оно пахло? Золотом?
- Ну и золотом, конечно. Но в основном Мамонтовой.
- Так ты, выходит, талант! Почему же раньше скрывал?
- Да ничего я не скрывал, - замялся Кульков. - Чего тут скрывать. И так
весь отдел смеется.
- Выйди на пять минут, а потом опять зайдешь.
Кульков послушно вышел в коридор, по стенным часам засек время,
потоптался в дежурке, выпил стакан теплой, несвежей воды, для верности
добавил еще минуту и, не забыв постучать, вернулся в кабинет.
На краю стола лежал скомканный носовой платок, розовый с синей каемкой.
- Сейчас мы твое чутье проверим, - палец начальника прицелился в
платок. - А ну определи, чей он?
- Определять тут нечего. Товарища майора платочек, - сказал Кульков,
мельком глянув в указанном направлении.
- Ты посерьезней, посерьезней. В угадалки не играй. Чем можешь
мотивировать?
Кульков сделал несколько шагов вперед и осторожно - двумя пальцами
приподнял сине-розовую тряпицу.
- Стирали его, значит, с неделю назад. Стирала лично жена товарища
майора. Порошком "Лотос". Потом он им свои штиблеты обмахивал. Сморкался,
само собой. Руки вытирал, после того, как селедочку ел. Машинистка наша,
Валька, им один раз пользовалась. Губы вытирала... Вот этим краешком...
- Все, достаточно! - остановил Кулькова начальник. - Весьма
убедительно.
Затем последовала довольно долгая пауза. Начальник исподлобья глядел на
заместителя. Заместитель смотрел на свои ногти, словно видел их впервые в
жизни. Кульков смотрел в пространство.
- Что же с тобой, сержант, делать? - Начальник прервал, наконец,
неловкое молчание. - А если тебя инспектором в уголовный розыск
определить? Ведь ты любого преступника можешь по следу найти.
- По следу я не найду. Собака, когда по следу идет, у самой земли нос
держит. А я на четвереньках далеко не убегу.
- А если тележку такую низенькую сделать, вроде тачки? - встрепенулся
заместитель, явно довольный тем, что разговор переменил тему. - Чтобы его
носом вперед везти!
- Пустое все это, - сказал уже вконец осмелевший Кульков. - Никто меня
в розыск не возьмет. Образование мое вам известно.
- Да... тут ты прав, - начальник потер переносицу.
- А если в виде исключения? По личному распоряжению министра, - опять
влез заместитель, которому очень хотелось реабилитироваться за казус с
Валькой. - Можно сослаться на слова товарища Брежнева. Помните - в
"Целине"? Дескать, руководитель обязан умело использовать в работе все,
как сильные, так и слабые стороны подчиненных.
Начальник ничего на это не ответил. То ли он имел какое-то иное мнение,
то ли просто не помнил такое место в "Целине", поскольку, в отличие от
простых смертных, политзанятий не посещал и был избавлен от необходимости
подробно конспектировать любимую книгу советского народа.
- И давно это у тебя? - спросил он Кулькова.
- Да лет пять уже. С тех пор, как в пивбаре кружкой по затылку получил.
- Вот-вот, - усмехнулся заместитель. - Не было удачи, так неудача
помогла. Не надо пиво в служебное время пить.
- Не пью я пиво, - устало сказал Кульков. - Особенно в служебное время.
В бар я по необходимости зашел. Позвонить оттуда хотел. Я вам это уже сто
раз объяснял.
- Погоди, - начальник поскреб висок. - Так ведь получил ты по затылку,
а не по носу. Причем здесь запахи?
- Врач говорил, что здесь главное как раз не нос, а мозги. Что-то там
такое сдвинулось, что за нюх отвечает.
Здесь Кульков был откровенен не до конца. В действительности все
обстояло несколько иначе. Он прекрасно помнил увесистый, тупой удар по
голове, от которого лязгнули зубы, в глазах вспыхнул радужный фейерверк, а
окружающий мир завалился набок и завертелся, все темнея, темнея и темнея,
пока не превратился в глухой черный колодец, на дно которого он и
провалился. Очнулся Кульков среди сероватого мутного тумана, в котором
медленно перемещались какие-то искаженные, неясные тени. Он различал свет
и мрак, черное и белое, но не узнавал человеческих лиц и не мог читать
даже самый крупный текст. Зрение сильно сдало, утратив глубину и четкость.
О случившемся несчастье он никому не рассказывал, опасаясь увольнения и
наивно надеясь, что впоследствии все как-то образуется само собой. Не
доверяя глазам, он стал полагаться в основном на слух и обоняние, но в
ушах постоянно звенели невидимые комары, зато нос не подводил, исправно
работая за все другие органы чувств. Постепенно Кульков научился различать
по запаху не только медперсонал и всех навещавших его людей, но и многие
предметы, даже самые мелкие и ничем особым раньше не пахнувшие. После
окончания лечения зрение несколько восстановилось, хотя в норму и не
вернулось. Видел он как крот, не далее чем на пять метров вокруг, а
газетные заголовки разбирал только в очках. Зато чутье становилось все
острее, все изощреннее. С закрытыми глазами он мог опознать любого жителя
городка, любую улицу, да что там улицу - каждый квадратный метр на ней,
каждый забор, каждое дерево. Более того, сильные и резкие запахи стали
действовать на организм Кулькова угнетающе - ему все чаще приходилось
затыкать ноздри ватой, хотя ходить с вечно приоткрытым ртом было весьма
неудобно. Так он и жил, погруженный в буйную стихию запахов, которые
заменяли ему теперь все краски и образы Земли.
- Бывает и хуже, - сказал заместитель, демонстрируя свою эрудицию. - С
головой шутки плохи. Мне на днях судья рассказывал, как к нему одна
парочка пришла разводиться. В годах уже. Колхозники. Он шофер, она доярка.
Судья, конечно, причиной интересуется. Может муж пьет или гуляет?
Оказывается, тут дело совсем не в этом. Супруг после автомобильной аварии
приобрел необычайные сексуальные способности. Мог любовью всю ночь
заниматься, от гимна до гимна. А жена чуть ноги таскает, ей на первую
дойку в четыре утра вставать. Вот и не выдержала, подала в суд - зам мог,
конечно, изложить эту историю совсем иначе, просты
...Закладка в соц.сетях
