Жанр: Электронное издание
B117
...и фрукты? Или, может, служить муравьям живыми
консервами?
На перекрестке туннеля пришлось затаиться. Несколько муравьев пробежало
неподалеку. Я не мог разглядеть их как следует в неверном свете
далекого факела - лишь тяжелые головы отбрасывали тусклые блики.
Значит, спят не все.
Я пересек этот туннель и свернул в узкий, еле освещенный ход, который
наклонно пошел вниз. Тюрьмы чаще бывают в подвалах.
И тут я услышал пение. Заунывное, тоскливое, на двух нотах. Пение рабов.
Это была высокая, гулкая, словно готический собор, пещера. Свет
факелов, не достигал потолка и оттого казалось, что он бесконечно далек.
У входа грудой лежали муравьиные головы. Неподалеку, другой кучей -
туловища муравьев. Словно кто-то рвал их на части и пожирал, обсасывая
хитиновые оболочки.
Посреди пещеры сидели кружком бледные, худые люди со спутанными черными
волосами, в черной облегающей одежде, подобной старинным цирковым
трико. Кто они? Союзники, пожиратели муравьев, мстители за людей?
И тут рухнула стройная гипотеза. Ведь стоит построить гипотезу,
отвечающую поверхностной связи фактов, домыслить ее, дополнить
легендой, как она становится всеобъемлющей, и отказаться от нее куда
труднее, чем принять вначале.
Это были муравьи-солдаты. Стащите с солдата громадный, вытянутый
рыльцем вперед шлем, снимите пузатую кирасу и блестящие налокотники -
внутри окажется человек. А виной моему заблуждению было несоответствие
массивных доспехов тонким конечностям, да мое воображение, скорее
готовое к тому, чтобы увидеть громадного разумного муравья, чем
худосочного грязного человека.
Солдаты пели песню из двух нот - сначала с минуту тянули одну, то тише,
то громче, потом сползали на другую. И такая тоска исходила от этой
кучки людей, скорчившихся в темном зальце при свете тусклых факелов,
дым которых уходил не сразу, а тек по стенам и по сырым, плохо
пригнанным плитам пола, что мне стало даже стыдно за то, что я их
считал муравьями.
А в сущности ничего не изменилось. Отпала лишь предвзятость. Рядом со
мной громко процокали шаги. Кто-то оттолкнул меня и прошел в пещеру.
Это был тоже воин - без шлема, в пузатой железной кирасе. Из-под кирасы
торчала зеленая юбка. Вошедший что-то крикнул.
На всякий случай я отошел подальше от входа. Начальник мог
спохватиться, пересчитать свою команду. В зале был шум, позвякивание
железа.
Минут через пять два солдата, уже в муравьином обличье - как только я
мог принять их за насекомых? - выскочили из зала. Начальник шагал сзади.
За неимением лучшего варианта я хотел было последовать за ними, но чуть
было не столкнулся с остальными. Они, если я догадался правильно,
решили избрать более укромное место для отдыха. Не доходя до меня
несколько шагов, солдаты нырнули в какую-то дыру. Так меня никто и не
заметил. Я заглянул в пещеру. Там было пусто. Лишь чадили факелы и
грудой лежали невостребованные кирасы и шлемы.
Я не мог преодолеть соблазна. Маскировка кого только не спасала!.. Шлем
с трудом налез, чуть не содрав уши. Кираса же никак не сходилась, я
запутался в крючках, и тут мне показалось, что кто-то приближается к
залу. Я уронил кирасу на пол и под оглушительный грохот железа выскочил
в коридор и побежал прочь. Щель в шлеме была узкой, и мне приходилось
все время наклонять голову.
На освещенном перекрестке офицер молча и остервенело избивал двух
солдат. (Не знаю, то были уже знакомые или незнакомые мне лица.).
Солдаты опрокинули на пол огромный чан с каким-то варевом, за что и
подвергались наказанию.
Нахально, словно муравьиный шлем был шапкой-невидимкой, я остановился в
десятке метров от офицера и ждал, чем все кончится. Кончилось тем, что
офицер устал молотить солдат и те, опустившись на колени, принялись
собирать с пола горстями гущу и бросать непривлекательную пищу обратно
в котел.
Я не уходил. Вряд ли столь небрежное обращение с похлебкой говорило
лишь о гигиеническом невежестве. Похлебка предназначалась кому-то, кого
следовало кормить, но чем, не имело существенного значения.
Офицеру надоело наблюдать, и он куда-то послал одного из солдат. Тот
вернулся через минуту с кувшином воды, чан долили, и все остались довольны.
Я спустился вслед за солдатами по скользкой узкой лестнице, пересек с
десяток туннелей, еще раз спустился вниз: теперь мы были ниже уровня
земли, стены стали совсем мокрыми, а по полу стекал тонкий ручеек.
Впереди послышался шум. Я не мог определить, из чего он слагается. Шум
был неровный, глухой, однообразный - он исходил из недр горы и словно
заполнял какое-то обширное, гулкое помещение. Туннель открылся на
широкую площадку, и, когда солдаты свернули в сторону, я смог
рассмотреть источник этого, ставшего почги оглушительным шума.
Множество факелов освещало огромный зал. От их дыма и мерцания было
трудно дышать, и картину, освещенную ими, нельзя было придумать.
Пожалуй, и Данте, специалист по описанию ада, остановился бы в
растерянности перед этим зрелищем.
Не знаю, сколько там было людей - наверно, больше сотни. Некоторые из
них дробили камни, другие подвозили их на тачках, третьи отвозили
измельченную руду куда-то вдаль, к огням и шуму, - этот зал был частью,
говоря современно, технологической цепочки, которая, вернее всего,
тянулась от рудников, спрятанных недалеко, в пределах этой же горы, к
плавильням и кузням.
Один из солдат ударил в железяку, висевшую на столбе, и люди увидели
чан с пищей.
Грохот молотков, скрип тачек, гул ссыпаемой породы оборвался. Возник
новый шум, утробный, жалкий, - он слагался из слабых голосов, шуршания
босых ног, стонов, ругани, вздохов - далеко не все могли подойти к
площадке, некоторые ползли, а кто-то, лежа, молил, чтобы ему тоже дали
поесть. Господи, подумал я, сколько раз в истории Земли вот так,
равнодушные солдаты, часто сами бесправные и забитые, ставили перед
узниками чан или котел, в котором плескалась надежда умереть на день позже.
Люди доставали огкуда-то черепки (один подставил ладони) и покорно
ждали, пока солдат зачерпнет этой похлебки, сегодня еще более скудной,
чем всегда, и можно будет отползти в угол, обмануть себя ощущением хоть
какой-то пищи.
Я был достаточно начитан в истории, чтобы знать, что в одиночку, даже
вдесятером, не изменить морали и судеб этой горы и других таких же гор.
Донкихотствовал мой лесник, сражался с ветряными мельницами. А я?
Изобретал зловещих муравьев - в сказочном сне легче отстраниться от
чужой боли.
12.
Я брел по муравейнику, сам схожий с муравьем, в тесном шлеме, который
больно жал уши. Пот стекал на глаза, и бешенство брало, оттого что
нельзя было его вьтереть.
Я думал, что непременно найду Сергея, - гора не так уж велика и
расположение ходов в ней подчиняется системе, которую я уже начерно
представлял: по разным уровням к ценгру сходятся радиальные туннели,
причем освещены только основные. Заблудиться я не смогу. Мне угрожает
лишь встреча с местным начальником или любознательным сукром, который
усомнится, что мои джинсы сшиты в их муравьином ателье. Надо лишь
последовательно обойти все коридоры, даже если на это уйдет целая ночь.
Я заблудился через несколько минут. Решил заглянуть в черный узкий
проход, в конце которого был виден отблеск факела. Шагов через двадцать
скользкий от падающих сверху капель пол пошел вниз. Я хотел
остановиться, но ноги не послушались - чтобы не упасть, я мелко побежал
вниз, все круче, и сорвался.
Падение было не дальним, я даже не ушибся. Плеснула, всхлипнула черная
вода в темноте. Воды там, в провале, было на ладонь, она была ледяной и
какой-то живой. И тут же нечто скользкое дотронулось до руки, и я
вскочил, движимый омерзением,- да, скорее омерзением, чем страхом, и
побежал, загребая ботинком ледяную воду и расталкивая нечто,
кружившееся вокруг чуть светившимся хороводом.
Забыв о всегдашней близости стен, я ударился, не выставив рук, и,
оглушенный, сполз по стене, в упругую, ледяную воду, которая нехотя
расступилась, каждой каплей осязая меня, принюхиваясь и словно решая -
оставить ли меня здесь навсегда, впитать ли, растворить в себе или
вытолкнуть, исторгнуть как чужое, ненужное... И это понимание намерений
жидкости, наполнившей подземелье, заставило меня опереться на ружье,
как на костыль, вырываться, метаться, разыскивая в стене щель или
отверстие - это отверстие должно было находиться где-то повыше - иначе
жидкость нашла бы путь в гору, чтобы отыскать и преследовать ледяным
любопытством тех, кто населяет темноту.
...Носок башмака наткнулся на ступеньку - лестницу, вырубленную в
камне. Я ударился лбом о верхний край лаза. Ствол ружья звякнул о
камень, и этот звук был реален. Лестница оказалась короткой. Дальше шел
туннель. Стало теплее и суше.
Впереди далеким, желтым пятном замерцал факел.
13.
Я отыскал темницу, в которой были заперты пленники, потому что пошел за
солдатом, тащившим горшок с похлебкой. Горшок был невелик, на
нескольких человек.
Темница охранялась. Стражники сидели на корточках у грубо сколоченной
двери, и, когда появился солдат с похлебкой, один из них поднялся,
отодвинул засов. Второй, вооруженный большим топором с двумя
асимметричными лезвиями, встал за его спиной. Солдат зашел внутрь,
наклонился, поставил горшок на пол и хотел было выйти, но его
остановили голоса изнутри. Солдат с топором рассмеялся, видно то, что
там происходило, показалось забавным.
И тогда я услышал голос лесника.
-Дурачье, - сказал он, - русским же языком говорят, как хлебать будем,
если руки связаны?
Лесник будто догадался, что я рядом, будто хотел показать мне, где его
искать. Я пришел. Но не мог пока сказать об этом.
Я не планировал никакой боевой акции, да и любое планирование вряд ли
имело смысл. Надо было все сделать как можно скорее, пока
обстоятельства мне благоприятствовали. Солдат, который принес горшок,
расстегнул кирасу и достал из-за пазухи стопку неглубоких плошек. Его
товарищи захлопотали, видимо, стараясь разрешить проблему, как
накормить пленников, не развязывая.
Наконец придумали: из темноты выволокли двоих - лесника и Кривого. Руки
у них были связаны за спиной. Двое стражников навели на них копья, один
- тот, что с топором, - зашел сзади, еще один развязал им руки. При
этом солдаты покрикивали на пленных, толкая их, всячески выказывали
свою власть и силу, что исходило скорее от неуверенности в ней и от
привычки самим подчиняться толчкам и окрикам.
Лесник с трудом вытащил из-за спины затекшие руки и поднял кисти
кверху, шевеля пальцами, чтобы разогнать кровь. Момент был удобным -
как раз разливали по мискам. Я был совершенно спокоен, - может, очень
устал и какая-то часть мозга продолжала упорствовать, полагая, что все
происходящее не более как сон. А раз так, то со мной ничего не может
случиться.
- Ироды железные, фашисты, - негромко ворчал лесник. - Вас бы сюда
засадить. Доберусь я еще до ваших господ...
Солдат прикрикнул на него, толкнул острием копья в спину.
- Сам поторопись, - ответил лесник. Разговаривал он с ними только
по-русски. Будто ему было безразлично, поймут ли его.
- Ну вот, - продолжал он, поднимая с пола плошку, - даже ложку не
придумали. Что я, как собака, лакать должен?
Вопрос остался без ответа. Солдаты смотрели на него с опаской, как на
экзотического зверя.
- Нет, такой мерзости я еще не пробовал, - сказал лесник. - Так бы и
дал тебе...
И я понял эти слова как сигнал.
- Давай! - крикнул я
Мой голос отразился от внутренних стенок шлема и показался мне
оглушительным.
Лесник услышал. Реакция у него была отменной. Он не потерял ни доли
секунды. И лишь когда плошка с похлебкой полетела в незащищенное лицо
нагнувшегося к нему солдата, а вторая плошка вылетела из рук Кривого, я
понял, что они это сделали бы и без меня. Не надеялись они на мою
помощь - Кривой понимал по-русски, и последние слова лесника относились
к нему.
В следующую минуту было вот что: почему-то я не стрелял - как-то в
голову не пришло. Я бросился на стражников сзади, размахивая ружьем как
дубинкой, и эта атака была совершенно неожиданной как для стражников,
так и для лесника с Кривым - я-то забыл, что вместо лица у меня
железное муравьиное рыло. Ложе ружья грохнуло о шлем солдата, шлем
погнулся, солдат отлетел к стене, сбил с ног другого стражника, а мной
овладело желание немедленно заполучить двойной топор, которым
размахивал солдат, правда, угрожая более своим, чем чужим. Я вцепился в
древко топора и рванул его к себе - ружье мне мешало, но солдат с
перепугу отпустил топор, и я, оказавшись обладателем двух видов оружия,
выключился из битвы за перевооруженностью. Но психологический эффект
поднятой мной суматохи был значительным. Пока стражники силились
понять, что за гроза обрушилась на них с тыла, Кривой свалил ближайшего
к нему противника, еще с одним справился лесник и отнял у него копье.
Остальные сочли за лучшее обратиться в бегство.
Я с ружьем и топором бросился к леснику, и мои возгласы, заглушаемые
шлемом, испугали Кривого, который встретил меня выставленным навстречу
копьем. Но Сергей соображал быстрее. Я полагаю, что он узнал свое
ружье, а потом и страшилище в муравьином шлеме и разорванных джинсах.
-Спрячь пику! - крикнул он Кривому. - Это моя интеллигенция. Братишка мой!
- Это я ...
-Давай ружье, - сказал Сергей Иванович - Что пули берег?
-Какие пули? - не понял я.
Кривой уже в камере, резал веревки на руках пленников.
- Сейчас они вернутся, - сообщил я леснику. Я не ждал, что он согласно
правилам игры бросится мне на шею с криком. "Ты мой спаситель!", но уж
очень он был деловит и сух.
- Знаю, - сказал он - Ружье в порядке? В реке не купал?
- В порядке.
- Ну где там люди? - крикнул лесник в темноту камеры. В конце коридора
зародились крики и топот.
- Ты никого не прихлопнул? - спросил лесник, срывая со стены факел и
придавливая сапогом. Сразу стало темнее.
-Нет.
- И не должен был. Не в характере, - сказал лесник - Шлем случайно
подобрал?
- Почти.
Как будто я был мальчишкой, обязанным отчитываться перед дядей. Неясно
было, одобряет ли он мое миролюбие или нет.
Кривой выгонял остальных из камеры. Делал он это бесцеремонно, не у
всех даже были развязаны руки, он на ходу пилил путы, покрикивал на
шатающиеся тени. Он даже бил их. Мне не хотелось, чтобы Кривой бил
своих товарищей, хотя, наверно, для него такой этической проблемы не
возникало.
- Пойдешь за ними, Николай. У тебя топор, прикроешь. Да и защищенный ты
больше чем другие. Я задержусь.
- Я с вами.
-Хватит, неслух, - сказал лесник - Ведь случайность, что ты нам помог.
Скорее всего должен был и сам погибнуть и нам не помочь. Ясно? Хоть
теперь слушайся.
И я пошел за узниками, которые трусили к выходу из горы. Они успели
разобрать оружие, брошенное солдатами.
Кривой обогнал толпу и бежал впереди, вырывая из стены редкие факелы и
топча их. Я оглянулся. Маленький силуэт лесника, затянутый дымом,
виднелся у стены.
Вдруг гулко раскатился выстрел. Ему ответил далекий крик. Силуэт
лесника сдвинулся с места - он бежал к нам.
...Я не сразу догадался, что мы вышли на склон - ночь стала темной,
луна зашла, и только по внезапной волне свежего воздуха я понял, что мы
покидаем гору.
Я остановился. Мимо пробегали остальные. Поглядел на небо и подумал,
что верно никогда больше не увижу этих звезд.
14.
Мы шли очень медленно. Мне хотелось припуститься вперед - ведь впереди
была еще река, потом открытая пустошь. А приходилось идти сзади
плетущихся пленников - ничего иного не оставалось.
Мне казалось, что я давно, много дней, месяцев, иду по этому миру - и в
сущности, какая разница, параллельный он или фридмановский, заключенный
в электрон. В нем живут, мучают и даже убивают. И я в нем живу. И лесник.
В кустах произошла заминка - пленники не решались ступить в воду.
Сквозь листву угадывался мост, и по нему уже бежали черные фигурки -
нас могли отрезать от леса.
- Тут глубоко, в этой протоке, - сказал я - За островом мельче.
- Знаю, - сказал лесник - У нас многие плавать не умеют. Говорил я
Кривому, чтобы к мосту бежать. Сбили бы караул. Ты, может, эту каску
снимешь? А то перевернет тебя, как корабль в бурю.
Кривой, ругаясь, размахивая руками, загонял беглецов в воду. Лесник
присоединился к нему. От горы уже подбегали солдаты - стрелы начали
ложиться среди нас.
- Топор не бросай! - крикнул мне лесник. - Если тяжело, отдай Кривому.
- Не тяжело.
- Тогда плыви впереди. Если кто из сукров на тот берег прибежит, круши,
не стесняйся.
Я прыгнул в воду, ухнул по пояс, потом по грудь. Но на этот раз мне не
надо было беречь ружье, и я знал, что через пять шагов, будет мелко.
Когда я выбрался на берег острова, в затылок ударила стрела - я так и
клюнул головой вперед, муравьиный шлем меня спас. Я оглянулся. На
середине протоки несколько голов. Лесник, по грудь в воде, загоняет в
глубину последних беглецов. Я поспешил дальше.
Первым после меня на берегу появился Кривой, он нес в одной руке копье,
другой поддерживал совершенно обессилевшего человека. Человек попытался
сесть на траву, но Кривой зашипел на него, сунул в руку копье и снова
побежал к воде, чтобы помочь еще одному беглецу.
К тому времени, когда до берега добрался лесник, - а он замыкал наш
отряд, - сюда перебралось человек шесть-семь.
Впереди белела стена тумана - густого, спасительного. Но нас настигали
стражники, бежавшие по берегу.
Не знаю, убил ли я кого-нибудь, ранил ли в той короткой схватке на
берегу и потом на пути к пустоши. Я махал топором, бежал, снова махал,
был треск металла, крики, но люди в муравьиных шлемах, возникавшие и
пропадавшие в ночи, казались фантомами, безликими, бестелесными и
неуязвимыми.
До леса нас добралось четверо - Кривой, лесник, я и еще один парень с
разрубленным плечом, которое лесник перевязал своей голубой майкой
(порванную гимнастерку он потом натянул на голое тело).
Мы скрылись в глубине леса, в густом подлеске. Уже светало. На ходу я
несколько раз засыпал, но продолжал идти, в дремоте различая перед
собой широкую спину Кривого, даже видя короткие сбивчивые сны, действие
которых происходило в лаборатории. В них я доказывал Ланде, что
свободная энергия поверхности планеты, сконцентрированная в точке
искривления пространства, способна создать переходный мост между
мирами, но шеф не слушал, а повторял: "Тихой жизни захотел? Тихой? Да?"
Мы сидели в густом ельнике. Где-то неподалеку контрабасами зудели
трубы: муравейник переполошился.
- Мальчик погиб, - сказал я. - Курдин сын.
- Врешь!
- Тетя Агаш послала его со мной до леса. Я его у леса потерял, а потом
нашел. Мертвого.
Лесник выругался.
- Не надо было мне его с собой брать, - сказал я.
Я ждал опровержения. Он должен был сказать: "Без тебя нам бы не
выбраться..."
Но он сказал:
- Весь наш род перебили. Никого не осталось.
- Вы же не виноваты.
- Не виноват, - сказал лесник твердо. - Их бы и так поугоняли. Как в
других деревнях. Сукрам теперь железо нужно, нужнее хлеба. С соседями
воевать собрались. Пока хлеб был нужнее - люди кое-как жили.
Он отмахнулся от комара и вздохнул.
- Папиросу бы сейчас.
Я пожал плечами. В позапрошлом году на Памире у нас кончилось курево.
Мы решили сгонять на газике в Хорог и попали под камнепад. Чудом пронесло.
- Я, знаешь, что думал, - продолжал лесник. - Вот бы всех к нам через
дверь перетащить, всю деревню. А вот нет деревни...
Трубы гудели все ближе. Дальше раненый идти не мог. Мы спрятали его в
дупле громадного дерева со сбитой молнией вершиной. Но мы ушли не
сразу. Как-то неловко было, что мы-то сами целы и мы можем уйти. Парень
молчал. Я представил себе, как страшно ему оставаться. Может, взять его
с собой? Дотащим как-нибудь до шалаша...
Лесник вскинул ружье на плечо.
- Не переживай, Коля, - сказал он. - Не дотащить нам его. Сами погибнем
и его не спасем. А Кривой травы знает. Здесь травы, можно сказать,
волшебные. Почище наркотиков. Заснет парень на неделю - а там и раны
затянутся.
Сергей угадал мои мысли, потому что думали мы об одном и одинаково. Или
почти одинаково. Если можешь угадать чужую мысль - это, наверно, шаг к
пониманию. А не пора ли нам научиться читать мысли, мой милый очкарик
Ланда? Сколько мы с тобой сжевали соли за десять лет? Нет, за двенадцать...
- Пошли, - сказал лесник. - Пора.
Кривой вывел нас к зарослям, оттуда лесник знал тропку домой. В деревню
возвращаться нельзя, там наверняка ждут. Кривой уходил в дальний лес.
На прощание он начал просить ружье. Лесник не дал. Отговорился тем, что
нет патронов. Кривой насупился. Лесник сказал по-русски:
-Ты раненого парня не забудь. Он из чужого рода, никого у него не осталось.
- Не забуду, - буркнул Кривой. Он был обижен.
- Я скоро вернусь, - сказал лесник.
- Куда? Некуда тебе возвращаться. Агаш я с собой уведу.
Мы попрощались.
Я шел за лесником по узкой тропке, он отводил ветки, чтобы не стегали
по лицу.
- Дай ему ружье, - ворчал лесник. Сам как без него обойдусь? А они все
равно стрелять не умеют. Да и патронов нет...
Лесник оправдывался перед самим собой. Я молчал.
-А возвращаться мне сюда и в самом деле не к кому. До дальнего леса три
дня ходу. Я там и не бывал. А здесь все опустошенное... Неудачный для
тебя выход получился.
Солнце уже поднялось, в шлеме было жарко, но лесник сказал, что если
нас увидят, лучше мне быть в шлеме. Топор оттягивал плечо.
- Долго идти? - спросил я.
- Через час будем. Пить хочется.
- Знаете, Сергей, - сказал я неожиданно для самого себя. - Я передумал.
Никуда я не уйду.
- Не понял.
- Из института не уйду.
- А почему ты уходить должен?
- Долго объяснять... У меня такое впечатление, словно сместились
масштабы. Что казалось важным, стало маленьким...
Он обернулся ко мне. К моему удивлению, он улыбался.
- Сместились? Зарядку, значит, получил? Ничего, это полезно. Вот только
бы добраться до дому. А потом знаешь, что? Вернусь я сюда.
-Не спешите, - сказал я. - Надо подумать. Порой, синица в руках...
- На что нам с тобой синицы? Ладно, обмозгуем. Видишь же, домой иду.
Маша там с ума посходила. Вторые сутки... Вернусь. А то ведь как
бараны, ну, честное слово, как бараны. Вчера-то из-за чего все
получилось? Решили гору штурмовать. А тех - из дальнего леса - не
дождались. Куда это годится?
И он пошел быстрее, словно спешил обернуться поскорее и заняться
здешними делами всерьез.
- А Маша? - спросил я.
- Машу тебе оставлю, - сказал лесник. - Не бросишь?
Когда мы проходили открытой поляной, увидели слева столб дыма.
- Деревню жгут, - сказал лесник. - Как бы не нашу. Кривой-то тетку Агаш
вывести должен.
Я представил себе, как загораются сухие хижины. Каждая коническая
соломенная крыша становится круглым костром. И если займется тын, то
пострадает и сад.
-Вы там в саду были? - спросил я лесника.
-Где?
-В маленьком саду, за одним из домов.
- Окстись, - сказал лесник. - Там на всю деревню одно дерево, чтобы
меня подвесить, и то сухое.
Далеко, метрах в ста, дорогу перебежал некул. Я успел хорошо разглядеть
его крепкое горбатое тело на длинных, как у борзой, тонких ногах.
- Видели?
- Стрелять не хочу без нужды, - сказал лесник. - Услышат.
- Вы думаете, что они могут нас здесь подстерегать?
- Вряд ли. Но чем черт не шутит? Последнее дело других дурачками
считать. Они же знают, с какой стороны я в деревню приходил.
Эта мысль казалась мне почти нелепой, принадлежащей к другому слою сна
- к ночной части кошмара. Здесь не должно быть стражников, они исчезают
утром. Стоит ли думать о них, когда впереди столько дел - и у меня, и у
лесника.
15.
Мы попали в засаду у самой двери в наш мир.
Стражники не осмелились к нам приблизиться, только окликнули издали: не
были уверены, кто я такой. Мы побежали. До раздвоенной сосны было
метров триста, но лесник вел не прямо к ней, а кустами немного в
сторону. Даже успел крикнуть:
- К нам не выведи, путай их!
Стражники стреляли из луков. Стрела вонзилась в спину лесника. Он
продолжал бежать, плутая между стволов, а оперенье стрелы, как
украшение, покачивалось за спиной. Когда Сергей упал, стражники уже
потеряли нас из виду; в чащу они не пошли.
- Что с вами?
Он лежал, прижавшись щекой к выгоревшей желтой траве.
Я дотронулся до стрелы, хотел выдернуть ее, но вспомнил, какие у стрел
зазубренные, словно у гарпунов, наконечники.
- Глубоко сидит, - прохрипел лесник - Глубоко, до самого сердца - В
углу рта показалась капелька крови - Не тяни, обломай.
Кто
Закладка в соц.сетях
