Жанр: Электронное издание
B117
... не обижаюсь Просто интересно, что за птица...
- Вы покупаете? - спросили сзади - Или так стоите?
Я отошел, встал в тени, достал из кулька одно из яблок, вытер его
носовым платком и откусил. Женщине видны были мои действия, и когда я
вертел яблоко в руке, разглядывая, я встретил ее взгляд. Я тут же
улыбнулся, стараясь убедить ее улыбкой, что неопасен. Она тоже
улыбнулась - в ответ, но улыбка получилась робкой, жалкой, и я понял,
что лучше уйти, пожалеть ее. Но уйти я не смог. И дело было не только в
любопытстве, я боялся, что не увижу ее снова.
Движения женщины потеряли сноровку и стали замедленными и неловкими,
словно она оттягивала тот момент, когда отойдет последний покупатель и
вернусь я.
Яблоко было сочным и сладким. Такие у нас не растут, а если и появятся
в саду какого-нибудь любителя-селекционера, то не раньше августа. Мне
показалось, что яблоко пахнет ананасом. Я вытащил из огрызка косточку.
Косточка была одна. Длинная, острая, граненая. Никакое это не яблоко.
Я видел, как женщина высыпала из корзины последние яблоки, сложила
деньги в кошелек, закрыла его. И тогда, сделав несколько шагов к ней, я
сказал негромко:
- Луш.
Женщина вздрогнула, кошелек звякнул о прилавок. Она хотела подобрать
его, но рука не дотянулась, повисла в воздухе, словно женщина замерла,
сжалась в ожидании удара, когда все теряет смысл перед физической болью.
- Простите, - сказал я, - простите Я не хотел вас испугать...
- Меня зовут Мария Павловна, - голос был сонный, глухой, слова
заученные, как будто она давно ждала этого момента и в страхе перед его
неминуемостью репетировала ответ - Меня зовут Мария Павловна.
- Это точно, - второй голос пришел сзади, тихий и злой - Мария
Павловна. А что - интересуетесь?..
Небольшого роста пожилой человек с обветренным, темным лицом, в
выгоревшей потертой фуражке лесника отодвинул меня и накрыл ладонями
пальцы Марии Павловны.
- Тише, Маша, тише. Люди глядят. - Он смотрел на меня с таким холодным
бешенством в белесых глазах, что у меня мелькнуло - не будь вокруг
людей он мог бы и ударить.
- Извините, - сказал я - Я не думал...
- Он пришел за мной? - спросила Маша, выпрямляясь, но не выпуская руки
лесника.
- Ну что ты, зачем ты так. Человек извиняется. Сейчас домой поедем.
Никто тебя не тронет.
- Я уйду, - сказал я.
- Иди.
Я не успел отойти далеко. Лесник догнал меня.
- Ты как ее назвал? - спросил он.
- Луш. Это случайно вышло.
- Случайно, говоришь?
- Приснилось.
Я говорил ему чистую правду и я не знал своей вины перед этими людьми,
но вина была, и она заставляла меня послушно отвечать на вопросы лесника.
- Имя приснилось?
- Я видел Марию Павловну раньше. Несколько дней назад.
- Где?
- Здесь, на рынке.
Лесник, разговаривая со мной, поглядывал в сторону прилавка, где
женщина непослушными руками связывала пустые корзины, складывала на
весы гири, собирала бумагу.
- И что дальше?
- Я был здесь несколько дней назад. И купил десяток яиц.
- Сергей Иванович, - окликнула женщина, - весы сдать надо.
- Сейчас помогу.
Кто он ей' Муж? Он старше вдвое, если не втрое. Но не отец. Отца по
имени-отчеству в этих краях не называют.
Лесник не хотел меня отпускать.
- Держи, - сказал он, протягивая мне чашку весов, уставленную кеглями
гирь. Сам взял весы. Мария Павловна несла сзади пустые корзины. Она шла
так, чтобы между нами был лесник.
- Маша, - спросил лесник - Ты яйцами торговала?
Она не ответила.
- Я же тебе не велел брать. Не велел, спрашиваю?
- Я бритву хотела купить. С пружинкой. Вам же нужно?
- Дура, - сказал лесник.
Мы остановились у конторы рынка.
- Заходи, - сказал он мне.
- Я тоже,- сказала Маша.
- Подождешь. Ничего с тобой здесь не случится. Люди вокруг.
Но Маша пошла с нами и, пока мы сдавали весы и гири сонной дежурной,
молча стояла у стены, оклеенной санитарными плакатами о вреде мух и
бруцеллеза.
- Я вам деньги отдам, - сказала Маша, когда мы вышли, протягивая
леснику кошелек.
- Оставь себе, - сказал Сергей Иванович. Мы остановились в тени за
служебным павильоном. Лесник посмотрел на меня, приглашая продолжать
рассказ.
- Яйца были необычными, - сказал я - Крупнее куриных и цвет другой.
Потом я увидел сон. Точнее я грезил наяву. И в этом сне была Мария
Павловна. Там ее звали Луш.
- Да,- сказал лесник.
Он был расстроен. Ненависть ко мне, столь очевидная в первый момент,
исчезла. Я был помехой, но не опасной.
- Мотоцикл у ворот стоит, - сказал лесник Маше. - Поедем? Или ты в
магазин собралась?
- Я в аптеку хотела. Но лучше в следующий раз.
- Как хочешь. - Лесник посмотрел на меня. - А вы здесь что, в отпуску?
- Он стал официально вежлив.
- Да.
- То-то я вас раньше не встречал. Прощайте.
- До свиданья.
Они ушли. Маша чуть сзади. Она сутулилась, может, стеснялась своего
высокого роста. На ней были хорошие, дорогие туфли, правда, без
каблуков. Я не сдержался. Понял, что никогда больше их не увижу, и
догнал их у ворот.
- Погодите,- сказал я.
Лесник обернулся, потом махнул Маше, чтобы шла вперед, к мотоциклу.
- Сергей Иванович, скажите только, что за птица? Я ведь цыпленка видел.
Маша молча привязывала пустые корзины к багажнику.
- Цыпленка?
- Ну да, розовый, голенастый, с длинным клювом.
- Бог его знает. Может, урод вылупился. От этого... от радиации...
Вообще-то яйца обыкновенные.
Лесник уже не казался ни сильным, ни решительным. Он как-то ссохся,
постарел и даже стал невзрачным.
- И яблоки обыкновенные?
- К чему нам людей травить?
- Таких здесь не водится.
- Обыкновенные яблоки, хорошие. Просто сорт такой.
Сергей Иванович пошел к мотоциклу. Маша уже ждала его в коляске. Из
ворот рынка вышел человек, похожий на арбуз. И нес он в руке сетку, в
которой лежало два арбуза. Арбузы были ранние, южные, привез их молодой
южанин, задумчивый и рассеянный, как великий математик из журнального
раздела "Однажды...". Продавал он эти арбузы на вес золота, и потому
брали их неохотно, хотя арбузов хотелось всем.
- Сергей? - возопил арбузный толстяк. - Сколько лет?
есник поморщился, увидев знакомого.
- Как жизнь, как охота?-Толстяк поставил сетку на землю, и она тут же
попыталась укатиться. Толстяк погнался за ней. - Все к вам собираемся,
но дела, дела...
Я пошел прочь. Сзади раздался грохот мотора. Видно, лесник не стал
вступать в беседу. Мотоцикл обогнал меня. Маша обернулась, придерживая
волосы. Я поднял руку, прощаясь с ней.
Когда мотоцикл скрылся за поворотом, я остановился. Арбузный человек
переходил улицу. Я настиг его у входа в магазин.
- Простите,- сказал я. - Вы, я вижу, тоже охотник.
- Здравствуйте, рад, очень рад, - арбузный человек опустил сетку на
асфальт, и я помог ему поймать арбузы, когда они покатились прочь. Мы
придерживали беспокойную сетку ногами.
- Охота - моя страсть, - сообщил толстяк. - А не охотился уже два года.
Можете поверить? Вы у нас проездом?
- В отпуске. Вы, я слышал, собираетесь...
- К Сергею? Обязательно его навещу! Тишь, природа, ни души на много
километров. Чудесный человек, настоящий русский характер, вы меня
понимаете? Только пьет. Ох, как пьет! Но это тоже черта характера, вы
понимаете? Одиночество, он да собака...
- Разве он был не с женой?
- Неужели? Я и не заметил. Наверно, подвозил кого-то. А как он знает
лес, повадки зверей и птиц, даже ботанические названия растении - не
поверите! Вы не спешите? Я тоже. Значит так, купим чего-нибудь и ко
мне, пообедаем. Надеюсь, не откажете...
4.
До деревни Селище, по шоссе, я ехал на автобусе. Оттуда попутным
грузовиком до Лесновки, а дальше пешком по проселочной дороге, заросшей
между колеями травой и даже тонкими кустиками. Дорогой пользовались
редко. Она поднималась на поросшие соснами бугры, почти лишенные
подлеска, и крепкие боровики, вылезающие из сухой хвои, были видны
издалека. Потом дорога ныряла в болотце, в колеях темнела вода, по
сторонам стояла слишком зеленая трава и на кочках синели черничины.
Стоило остановиться, как остервенелые комары впивались в щиколотки и в
шею. На открытых местах догоняли слепни - они вились, пугали, но не кусали.
Охотник я никакой. Я выпросил у тети Алены ружье ее покойного мужа,
отыскал патроны и пустой рюкзак, в который сложил какие-то консервы,
одеяло и зубную щетку. Но маскарад не был предназначен для лесника,
скорее он должен был обмануть тетю Алену, которой я сказал, что
договорился об охоте со старым знакомым, случайно встреченным на улице.
Трудно было бы вразумительно объяснить - и ей, и кому угодно, себе
самому, наконец, - почему я пристал к арбузному толсгяку Виктору
Донатовичу, добрейшему, ленивому чревоугоднику, живущему мечтами об
охотах, о путешествиях, которые приятнее предвкушать, чем совершать;
пришел к нему в гости, обедал, был любезен с такой же ленивой и
добродушной его супругой, скучал, но получил-таки координаты лесника.
Чем объяснить мой поступок? Неожиданной влюбленностью? Тайной - грезы,
цыплята, яблоки, страх женщины, которой знакомо странное имя Луш, гнев
лесника? Просто собственным любопытством человека, который не умеет
отдыхать и оттого придумывает себе занятия, создающие видимость
деятельности? Или недоговоренностью? Привычкой раскладывать все по
полочкам. Или, наконец, бегством от собственных проблем, требующих
решения, и желанием отложить это решение за видимостью более неотложных
дел? Ни одна из этих причин не была оправданием или даже объяснением
моей выходки, а вместе они неодолимо толкнули бросить все и уйти на
поиски принцессы, Кащея, живой воды и черт знает чего. В оправдание
могу сказать, что шел все-таки с тяжелым сердцем, потому что был гостем
нежданным и, главное, нежеланным. Не нужен я был этим людям, неприятен.
И будь я лучше, или хотя бы сильнее, то постарался бы забыть обо всем,
так как сам отношу назойливость к самым отвратительным свойствам
человеческой натуры.
...Дом лесника стоял на берегу маленького озера, в том месте, где лес
отступил от воды. К дому примыкал сарай и небольшой огород, окруженный
невысокими кольями, по-южному заплетенными лозой. Дом был стар, поседел
- от серебряной дранки на крыше до почти белых наличников. Но стоял он
крепко, как те боровики, что встречались на пути. У берега, привязанная
цепью, покачивалась лодка. Порывами пролетавший над водой ветер колыхал
осоку. Вечер наступал теплый, комариный. Собиравшийся дождь пропитал
воздух нетяжелой, пахнущей грибами и влажной листвой сыростью.
Я остановился на краю леса. Маша была в огороде. Она полола, но как раз
в тот момент, когда я увидел ее, распрямилась и поглядела на озеро. Она
была одна - Сергей Иванович, наверное, в лесу. Я понял, что могу стоять
так до темноты, но не подойду к ней - ведь даже на рынке, в толпе, мои
неосторожные слова заставили ее заплакать, и, конечно, не пошел к дому.
Постоял еще минут пятнадцать, заслонившись толстым стволом сосны. Маша,
кончив полоть, взяла с земли тяпку, занесла в сарай. Скрип сарайной
двери был так четок, словно я был совсем рядом. Выйдя из сарая, она
посмотрела в мою сторону, но меня не увидела. Потом ушла в дом. Начал
накрапывать дождь. Он был мелок, тих и дотошен - ясно, что кончится
нескоро. Я повернулся и пошел обратно, к Селищу. Я ведь никакой охотник
и тем более никуда не годный сыщик.
Лес был другой. Он сжался, потерял глубину и краски, он уныло и покорно
пережидал вечернюю непогоду. Над дорогой дождь моросил мелко и часто,
но на листьях вода собиралась в крупные, тяжелые капли, которые,
срываясь вниз, гулко щелкали по лужам в колеях. Я выйду на шоссе в
полной темноте, и неизвестно еще, отыщу ли попутку. И поделом.
Впереди затарахтел мотоцикл, и я не успел сообразить, кто это, и
отступить с дороги, как Сергей Иванович, сбросив ногу на землю, резко
затормозил.
- Ну здравствуй, - сказал он, откидывая с фуражки капюшон плащ-палатки.
Будто и не удивился - Куда идешь?
- Я к вам ходил, - сказал я.
- Ко мне в другую сторону.
- Знаю. Я дошел до опушки, увидел дом, Марию Павловну. И пошел обратно.
Крепкие кисти лесника лежали на руле. Фуражка была низко надвинута на лоб.
- И чего же обратно повернул?
- Стыдно стало.
- Не понял.
- Я узнал ваш адрес, взял ружье, решил к вам приехать, поохотиться.
- Так охотиться ехал или как?
- Поговорить.
- Раздумал?
- Когда увидел Марию Павловну одну, раздумал.
Лесник достал из внутреннего кармана тужурки гнутый жестяной портсигар,
перетянутый резинкой, достал оттуда папиросу. Потом подумал, протянул
портсигар мне. Мы закурили, прикрывая от дождя яркий в сумерках огонек
спички. Лесник поглядел на дорогу впереди, потом обернулся. В лесу
стоял комариный нервный звон, листва приобрела цвет воды в затененном
пруду.
- Садись. Ко мне поедешь, - сказал лесник, откидывая брезент с коляски
мотоцикла. - Я бы тебя до Селища подкинул, да не люблю Машу одну
вечером оставлять.
- Ничего, - сказал я. - Дойду. Сам виноват.
Лесник усмехнулся Усмешка мне показалась недоброй.
- Садись.
Коляска высоко подпрыгивала на буграх и проваливалась в колеи. Лесник
молчал, сжимая зубами мундштук погасшей папиросы Маша услышала треск
мотоцикла и вышла встречать к воротам. Лесник сказал:
- Принимай гостя.
- Здравствуйте, - сказал я, вылезая из коляски. Ружье мне мешало.
- Добрый вечер, - Маша смотрела на Сергея Ивановича.
- Сказал, принимай гостя. Покажи, где умыться, человек с дороги. На
стол накрой. - Он говорил сухо и подбирал будничные слова, словно хотел
сказать, что я ничем не выделяюсь из числа случайных путников, если
такие попадаются в этих местах. - В лесу встретил охотника, подвез.
Куда человеку в такую темень до Селища добираться?
- Он не охотник, - сказала Маша. - Зачем он приехал?
- Ну, пусть не охотник, - согласился лесник - Я мотоцикл в сарай
закачу, а то дождь ночью разойдется.
- Я вас не стесню, - сказал я Маше. - Завтра с утра уеду.
- Так и будет, - сказал лесник.
Маша убежала в дом
- Не обращай внимания, - сказал лесник, запирая сарай на щеколду. - Она
диковатая. Но добрая. Пошли руки мыть.
В доме засветилось окно.
- У меня водка есть, - сказал я. - В рюкзаке.
- Это Донатыч подсказал?
- Он, - сознался я.
- А я второй год не пью. И потребности не чувствую.
- Извините.
- А чего извиняться? В гости ехал. Ты не думай, я за компанию могу.
Маша возражать не будет. Как тебя величать прикажешь?
- Николаем.
Рукомойник был в сенях. Возле него на полочке уже стояла зажженная
керосиновая лампа.
- Электричества у нас нету, - сказал лесник. - Обещали от Лесновки
протянуть. В сенокос бригада жить будет. Может, в будущем году при
свете заживем.
- Ничего, - сказал я - И так хорошо.
В комнате был накрыт стол: наверно, лесник возвращался домой в одно и
то же время. Шипел самовар, в начищенных боках которого отражались огни
двух старых, еще с тех времен, когда их старались делать красивыми,
керосиновых ламп. Дымилась картошка, стояла сметана в банке, огурцы.
Было уютно и мирно, и уют этого дома подчеркивал дождь. Дождь,
стучавший в окно и стекавший по стеклу ветвистыми ручейками.
- Я эти стулья из города привез, - сказал лесник. - Мягкие.
- Хорошо у вас.
- Маше спасибо. Даже обои наклеил. Если бы Донатыч или кто из старых
охотников сюда нагрянул, не поверили бы. Да я теперь их не приглашаю.
На этажерке между окнами стоял транзисторный приемник. За приоткрытой
занавеской виднелась кровать с аккуратно взбитыми, пирамидой подушками.
К стене, под портретом Гагарина, была прибита полка с книгами.
- Водку доставать? - спросил я.
- Давай.
- Сергей Иванович, - услышала нас Маша.
- Не беспокойся. Ты же меня знаешь. Как твой рыбник, удался?
- Попробуйте.
Может я в самом деле приехал сюда в гости? Просто в гости.
От сковороды с пышным рыбником поднимался душистый пар. Оказывается, я
страшно проголодался за день. Маша поставила на стол два граненых
стакана. Потом села сама, подперла подбородок кулаками.
- За встречу, - сказал я. - Чтобы мы стали друзьями.
Этого говорить не стоило. Это напомнило всем и мне тоже, почему я здесь.
- Не спеши, - сказал лесник. - Мы еще и не знакомы.
Он отхлебнул из стакана, как воду, и отставил стакан подальше.
- Отвык, - сказал он. - Ты пей, не стесняйся.
- Вообще-то я тоже не пью.
- Ну вот, два пьяницы собрались, - лесник засмеялся. У него были
крепкие, ровные зубы, и лицо стало добрым. Там, в городе, он казался
старше, суше, грубей.
Маша тоже улыбнулась. И мне досталась доля ее улыбки.
Мы ели не спеша, рыбник был волшебный, тетя Алена была посрамлена. Мы
говорили о погоде, о дороге, как будто послушно соблюдали табу.
Только за чаем Сергей Иванович спросил:
- Ты сам откуда будешь?
- Из Москвы В отпуске я здесь, у тетки.
- Потому и любопытный? Или специальность такая?
Я вдруг подумал, что в Москве, в институте, такие же, как я, разумные и
даже увлеченные своим делом люди включили кофейник, который тщательно
прячут от сурового пожарника, завидуют мне, загорающему в отпуске,
рассуждают о той охоте, на которую должны выйти через две недели - на
охоту за зверем по имени СЭП, что означает - свободная энергия
поверхности. Зверь этот могуч, обитает он везде, особенно на границах
разных сред. И это его известная всем, но далеко еще не учтенная и не
используемая сила заставляет сворачиваться в шарики капли росы и
рождает радугу. Но мало кто знает, что СЭП присущ всем материальным
телам и громаден: запас поверхностной энергии мирового океана равен 64
миллиардам киловатт-часов. Вот на такого зверя мы охотимся, не всегда,
правда, удачно. И выслеживаем его не для того, чтобы убить, а чтобы
измерить и придумать, как заставить его работать на нас.
- Я в НИИ работаю, - сказал я леснику.
А вот работаю ли?.. Скандал был в принципе никому не нужен, но назревал
он давно. Ланда сказал, что в Хорог ехать придется мне. Видите ли, все
сорвется, больше некому. А два месяца назад, когда я добился согласия
Андреева на полгода для настоящего дела, для думанья, он этого не знал?
В конце концов, можно гоняться за журавлями в небе до второго
пришествия, но простое накопление фактов хорошо только для телефонной
книги. Я заслужил, заработал, наконец, право заняться наукой. На-у-кой!
И об этом я сказал Ланде прямо, потому что мне обрыдла
недоговоренность, за которой скрывалась элементарная зависть. Что бы он
там ни говорил о необходимости, о долге, о кресте, который мы несем; о
том, что каждый должен пахать не только свой огород, и так далее. А мне
надоели чужие огороды... Словом, после этого разговора я знал, что в
Хорог не поеду. И в институте не останусь.
- А я вот не выучился. Не пришлось. Может, таланта не было. Был бы
талант, выучился.
Он пил чай вприкуску, с блюдца. Мы приканчивали по третьей чашке, Маша
не допила и первую. Мной овладело размягченное, нежное состояние, и
хотелось сказать что-нибудь очень хорошее и доброе, и хотелось остаться
здесь и ждать, когда Маша улыбнется. За окном стало совсем темно, дождь
разгулялся, и шум его казался шумом недалекого моря.
- На охоте давно был? - спросил Сергей Иванович.
- В первый раз собрался.
- Я и вижу. Ружье лет десять не чищено. Выстрелил бы, а оно в куски.
- А я его и не заряжал.
- Еще пить будешь?
- Спасибо, я уже три чашки выпил.
- Я про белое вино спрашиваю.
- Нет, не хочется.
- А я раньше - ох, как заливал. Маше спасибо.
- Вы сами бросили, - сказала Маша.
- Сам редко кто бросает. Правда? Даже в больнице лежат, а не бросают.
- Правда.
- Ну что ж, спать будем собираться. Не возражаешь, если на лавке
постелим, Николай, все-таки как тебя по батюшке?
- Просто Николай. Я вам в сыновья гожусь.
- Ты меня старостью не упрекай. Может, и годишься, да не мой сын. Когда
на двор пойдешь, плащ мой возьми.
Мы встали из-за стола.
- А вы здесь рано ложитесь? - спросил я.
- Как придется. А тебе выспаться нужно. Я рано подыму. Мне уезжать. И
тебе путь некороткий.
И я вдруг обиделся. Беспричинно и в общем безропотно. Если тебе
нравятся люди, ты хочешь, чтобы и они тебя полюбили. А оказалось, я все
равно чужой. Вторгся без спроса в чужую жизнь, завтра уеду и все, нет
меня, как умер.
Сверчок стрекотал за печью - я думал, что сверчки поют только в
классической литературе. Лесник улегся на печке. Маша за занавеской.
Занавеска доходила до печки, и голова Сергея Ивановича была как раз над
головой Маши.
- Вы спите? - прошептала Маша.
- Нет, думаю.
- А он спит?
- Не пойму.
- Спит вроде.
Она была права. Я спал, я плыл, покачиваясь, сквозь темный лес, и в
шуршании листвы и стуке капель еле слышен был их шепот. Но комната
тщательно собирала их слова и приносила мне.
- Я так боялась.
- Чего теперь бояться. Рано или поздно кто-нибудь догадался бы.
- Я во всем виновата.
- Не казнись. Что сделано, то сделано.
- Я думала, что он оттуда.
- Нет, он здешний.
- Я знаю. У него добрые глаза.
Слышно было, как лесник разминает папиросу, потом зажглась спичка, и он
свесился с печи, глядя на меня. Я закрыл глаза.
- Спит, - сказал он. - Устал. Молодой еще. Он не из-за яиц бегал...,
- А почему?
- Из-за тебя. Красивая ты, вот и бегал.
- Не надо так, Сергей Иванович. Для меня все равно нет человека лучше вас.
- Я тебе вместо отца. Ты еще любви не знала.
- Я знаю. Я вас люблю, Сергей Иванович.
Легонько затрещал табак в папиросе. Лесник сильно затянулся. Они
замолчали. Молчание было таким долгим, что я решил, будто они заснули,
Но они еще не заснули.
- Он не настырный, - сказал лесник.
Хорошо ли, что я не настырный? Будь я понастырней, на мне никто никогда
бы не пахал и Ланде в голову бы не пришло покуситься на эти мои
полгода, - цепочка мыслей упрямо тянула меня в Москву...
- А зачем сюда шел? - спросила Маша.
- Он не дошел, повернул. Как увидел тебя одну, не захотел тревожить. Я
его на обратном пути встретил.
- Я не знала. Он видел меня?
- Поглядел на тебя и ушел.
Опять молчание. На этот раз зашептала Маша:
- Не курили бы вы. Вредно вам. Утром опять кашлять будете.
- Сейчас докурю, брошу.
Он загасил папиросу.
- Знаешь, что. Маша, решил я. Если завтра он снова разговор поднимет,
все расскажу.
- Ой, что вы!
- Не бойся. Я давно хочу рассказать Образованному человеку... А Николай
- москвич, в институте работает...
Я неосторожно повернулся, лавка скрипнула.
- Молчите, - прошептала женщина.
Я старался дышать ровно и глубоко. Я знал, что они сейчас
прислушиваются к моему дыханию.
5.
- Как спалось? - спросил Сергеи Иванович, увидев, что я открыл глаза.
Он был уже выбрит, одет в старую застиранною гимнастерку.
- Доброе утро. Спасибо.
Утро было нераннее. Сквозь открытое окошко тек душистый прогретый
воздух. Сапоги лесника были мокрыми - ходил куда-то по траве. Топилась
печь, в ней что-то булькало, кипело.
Я опустил ноги с лавки.
- Жалко уезжать, - сказал я.
- Это почему же? - спросил лесник спокойно.
- Хорошо тут у вас, так и остался бы.
- Нельзя, - сказал лесник и улыбнулся одними губами. - Ты у меня Машу
сманишь.
- Она же вас, Сергей Иванович, любит.
- Да?.. Ты как, ночью не просыпался?
- Просыпался. Слышал ваш разговор.
- Нехорошо. Мог бы и показать.
Я не ответил
- Так я и думал. Может, и лучше, не надо повторять. Путей отступления,
как говорится, нету.
И он вдруг подмигнул мне, словно мы с ним задумали какую-то каверзу.
- Одевайся скорей, мойся, - сказал он. - Маша вот-вот вернется. На
огороде она, огурчики собирает тебе в дорогу. Ей-то лучше, чтобы ты
уехал поскорее. И - забыть обо всем.
- Огурчики обыкновенные? - спросил я.
- Самые обыкновенные. Если хочешь, в озере искупнись. Вода парная Я
мылся в сенях, когда вошла Маша, неся в переднике огурцы.
- Утро доброе, - сказала она. - Коровы у нас нет. Сергей Иванович
молоко из Лесновки возит. Как довезет на мотоцикле, так и сметана.
- Вы наверное росой умываетесь, - сказал я.
Маша потупилась, словно я позволил себе вольность. Но Сергей Иванович
сказал:
- Воздух у нас здесь хороший, здоровый. И питание натуральное. Вы бы
поглядели, какой она к нам явилась - кожа да кости. Мы оба любовались ею.
- Лучше за стол садитесь, чем глазеть, - сказала Маша. Наше внимание
было ей не неприятно - А вы, Николай, причешитесь. Причесаться-то забыли.
Когда я вновь вернулся в комнату, Маша спросила Сергея Ивановича:
- Пойдете?
- Позавтракаем и пойдем.
- Я вам с собой соберу.
- Добро. Ты не волнуйся, мы быстро обернемся.
За завтраком лесник стал серьезнее, надолго задумался. Маша тоже
молчала Потом лесник вздохнул, поглядел на меня, держа в руке чашку,
сказал:
- Все думаю, с чего начать.
- Не все ли равно, с чего?
- Ты, Николай, подумай. Может, откажешься. А то пожалеешь!
- Вы меня как будто на медведя зовете.
- Говорю: х
...Закладка в соц.сетях
