Жанр: Электронное издание
ALMATEA
... девушки, и хорошо было бы с ними
познакомиться, а потом рассказать об этом Пере Хунту, который получил
распределение на лунные трассы и был этому рад, чудак. Забавно, Михаил
Антонович фальшивит, словно нарочно. У него жена и двое детей... Нет,
трое, и старшей дочке уже шестнадцать лет, - он все обещал нас познакомить
и каждый раз этак залихватски подмигивал, но познакомиться теперь уже не
придется. Многое теперь уже не придется. Отец будет очень расстроен - ах,
как нехорошо! Как это все нескладно получилось - в первом же
самостоятельном рейсе! Хорошо, что я тогда поссорился с ней, - подумал
вдруг Жилин. - Теперь все проще, а могло бы быть очень сложно. Вот Михаилу
Антоновичу гораздо хуже, чем мне. И капитану хуже, чем мне. У капитана
жена - очень красивая женщина, веселая и, кажется, умница. Она провожала
его и ни о чем таком не думала, а может быть, и думала, но это было
незаметно, но скорее всего, не думала, потому что уже привыкла. Человек ко
всему может привыкнуть. Я, например, привык к перегрузкам, хотя сначала
было очень плохо, и я думал даже, что меня переведут на факультет
дистанционного управления. В Школе это называлось "отправиться к
девочкам": на факультете было много девушек, обыкновенных хороших девушек,
с ними всегда было весело и интересно, но все-таки "отправиться к
девочкам" считалось зазорным. Совершенно непонятно почему. Девушки шли
работать на разные Спу и на станции и базы на других планетах и работали
не хуже ребят. Иногда даже лучше. Все равно, - подумал Жилин, - очень
хорошо, что мы тогда поссорились. Каково бы ей сейчас было!" Он вдруг
бессмысленно уставился на треснувшую пластину печатной схемы, которую
держал в руках.
"...Мы целовались в Большом Парке и потом на набережной под белыми
статуями, и я провожал ее домой, и мы долго еще целовались в парадном6 и
по лестнице все время почему-то ходили люди, хотя было уже поздно. И она
очень боялась, что вдруг пройдет мимо ее мама и спросит: "А что ты здесь
делаешь, Валя, и кто этот молодой человек?" Это было летом, в белые ночи.
И потом я приехал на зимние каникулы, и мы снова встретились, и все было,
как раньше, только в парке лежал снег и голые сучья шевелились на низком
сером небе. Поднимался ветер, нас заносило порошей, мы совершенно
закоченели и побежали греться в кафе на улице Межпланетников. Мы очень
обрадовались, что там совсем нет народу, сели у окна и смотрели, как по
улице проносятся автомобили. Я поспорил, что знаю все марки автомобилей, и
проспорил: подошла великолепная приземистая машина, и я не знал, что это
такое. Я вышел узнать, и мне сказали, что это "Золотой Дракон", новый
японский атомокар. Мы спорили на три желания. Тогда казалось, что это
самое главное, что это будет всегда - и зимой, и летом, и на набережной
под белыми статуями, и в Большом Парке, и в театре, где она была очень
красивая в черном платье с белым воротником и все время толкала меня в
бок, чтобы я не хохотал слишком громко. Но однажды она не пришла, как мы
договорились, и я по видеофону условился снова, и она опять не пришла и
перестала писать мне письма, когда я вернулся в Школу. Я все не верил и
писал длинные письма, очень глупые, но тогда я еще не знал, что они
глупые. А через год я увидел ее в нашем клубе. Она была с какой-то
девчонкой и не узнала меня. Мне показалось тогда, что все пропало, но это
прошло к концу пятого курса, и непонятно даже, почему это мне сейчас все
вспомнилось. Наверное, потому, что теперь все равно. Я мог бы и не думать
об этом, но раз уж все равно..."
Гулко хлопнул люк. Голос Быкова сказал:
- Ну что, Михаил?
- Заканчиваем первый виток, Алешенька. Упали на пятьсот километров.
- Так... - Было слышно, как по полу пнули пластмассовыми осколками. -
Так, значит. Связи с Амальтеей, конечно, нет.
- Приемник молчит, - вздохнув, сказал Михаил Антонович. - Передатчик
работает, но ведь здесь такие радиобури...
- Что твои расчеты?
- Я уже почти кончил, Алешенька. Получается так, что мы провалимся на
шесть-семь мегаметров и там повиснем. Будем плавать, как говорит Володя.
Давление огромное, но нас не раздавит, это ясно. Только будет очень тяжело
- там сила тяжести два - два с половиной "же".
- Угу, - сказал Быков. Он некоторое время молчал, затем сказал: - У
тебя какая-нибудь идея есть?
- Что?
- Я говорю, у тебя какая-нибудь идея есть? Как отсюда выбраться?
- Что ты, Алешенька! - Штурман говорил ласково, почти заискивающе. -
Какие уж тут идеи! Это же Юпитер. Я как-то даже и не слыхал, чтобы
отсюда... выбирались.
Наступило долгое молчание. Жилин снова принялся работать, быстро и
бесшумно. Потом Михаил Антонович вдруг сказал:
- Ты не вспоминай о ней, Алешенька. Тут уж лучше не вспоминать, а то
так гадко становится, право...
- А я и не вспоминаю, - сказал Быков неприятным голосом. - И тебе,
штурман, не советую. Иван! - заорал он.
- Да? - откликнулся Жилин, заторопившись.
- Ты все возишься?
- Сейчас кончаю.
Было слышно, как капитан идет к нему, пиная пластмассовые осколки.
- Мусор, - бормотал он. - Кабак. Бедлам.
Он вышел из-за кожуха и опустился рядом с Жилиным на корточки.
- Сейчас кончаю, - повторил Жилин.
- А ты не торопишься, бортинженер, - сказал Быков сердито.
Он засопел и принялся вытаскивать из футляра запасные блоки. Жилин
подвинулся немного, чтобы освободить ему место. Они оба были широкие и
громадные, и им было немного тесно перед комбайном. Работали молча и
быстро, и было слышно, как Михаил Антонович снова запустил вычислитель и
замурлыкал.
Когда сборка окончилась, Быков позвал:
- Михаил, иди сюда.
Он выпрямился и вытер пот со лба. Потом отодвинул ногой груду битых
пластин и включил общий контроль. На экране комбайна вспыхнула трехмерная
схема отражателя. Изображение медленно поворачивалось.
- Ой-ей-ей, - сказал Михаил Антонович.
Тик-тик-тик - поползла из вывода голубая лента записи.
- А микропробоин мало, - негромко сказал Жилин.
- Что микропробоины, - сказал Быков и нагнулся к самому экрану. - Вот
где главная-то сволочь.
Схема отражателя была окрашена в синий цвет. На синем белели рваные
пятна. Это были места, где либо пробило слои мезовещества, либо разрушило
систему контрольных ячеек. Белых пятен было много, а на краю отражателя
они сливались в неровную белую кляксу, занимавшую не менее восьмой части
поверхности параболоида.
Михаил Антонович махнул рукой и вернулся к вычислителю.
- Петарды пускать таким отражателем, - пробормотал Жилин.
Он потянулся за комбинезоном, вытряхнул из него Варечку и принялся
одеваться: в рубке снова стало холодно. Быков все еще стоял, глядел на
экран и грыз ноготь. Потом он подобрал ленту записи и бегло просмотрел ее.
- Жилин, - сказал вдруг он. - Бери два сигма-тестера, проверь питание
и ступай в кессон. Я буду тебя там ждать. Михаил, бросай все и займись
креплением пробоин. Все бросай, я сказал.
- Куда ты собрался, Лешенька? - спросил Михаил Антонович с
удивлением.
- Наружу, - коротко ответил Быков и вышел.
- Зачем? - спросил Михаил Антонович, повернувшись к Жилину.
Жилин пожал плечами. Он не знал зачем. Починить зеркало в
Пространстве, в рейсе, без специалистов-мезохимиков, без огромных
кристаллизаторов, без реакторных печей просто немыслимо. Так же немыслимо,
как, например, притянуть Луну к Земле голыми руками. А в таком виде, в
таком состоянии, как сейчас, с отбитым краем, отражатель мог придать
"Тахмасибу" только вращательное движение. Такое же, как в момент
катастрофы.
- Чепуха какая-то, - сказал Жилин нерешительно.
Он посмотрел на Михаила Антоновича, а Михаил Антонович посмотрел на
него. Они молчали, и вдруг оба страшно заторопились. Михаил Антонович
суетливо собрал свои листки и поспешно сказал:
- Ну, иди. Иди, Ванюша, ступай скорее.
В кессоне Быков и Жилин влезли в пустолазные скафандры и с некоторым
трудом втиснулись в лифт. Коробка лифта стремительно понеслась вниз вдоль
гигантской трубы фотореактора, на которую нанизывались все узлы корабля -
от жилой гондолы до параболического отражателя.
- Хорошо, - сказал Быков.
- Что хорошо? - спросил Жилин.
Лифт остановился.
- Хорошо, что лифт работает, - ответил Быков.
- А, - разочарованно вздохнул Жилин.
- Мог бы и не работать, - строго сказал Быков. - Лез бы ты тогда
двести метров туда и обратно.
Они вышли из шахты лифта и остановились на верхней площадке
параболоида. Вниз покато уходил черный рубчатый купол отражателя.
Отражатель был огромен - семьсот пятьдесят метров в длину и полкилометра в
растворе. Края его не было видно отсюда. Над головой нависал громадный
серебристый диск грузового отсека. По сторонам его, далеко вынесенные на
кронштейнах, полыхали бесшумным голубым пламенем жерла водородных ракет. А
вокруг странно мерцал необычайный и грозный мир.
Слева тянулась стена рыжего тумана. Далеко внизу, невообразимо
глубоко под ногами, туман расслаивался на жирные тугие ряды облаков с
темными прогалинами между ними. Еще дальше и еще глубже эти облака
сливались в плотную коричневатую гладь. Справа стояло сплошное розовое
марево, и Жилин вдруг увидел Солнце - ослепительный ярко-розовый маленький
диск.
- Начали, - сказал Быков. Он сунул Жилину моток тонкого троса. -
Закрепи в шахте, - сказал он.
На другом конце троса он сделал петлю и затянул ее вокруг пояса.
Затем он повесил себе на шею оба тестера и перекинул ногу через перила.
- Вытравливай понемногу, - сказал он. - Я пошел.
Жилин стоял возле самых перил, вцепившись в трос обеими руками, и
смотрел, как толстая неуклюжая фигура в блестящем панцире медленно
сползает за выпуклость купола. Панцирь отсвечивал розовым, и на черном
рубчатом куполе тоже лежали неподвижные розовые блики.
- Живее вытравливай, - сказал в шлемофоне сердитый голос Быкова.
Фигура в панцире скрылась, и на рубчатой поверхности осталась только
блестящая тугая нитка троса. Жилин стал смотреть на Солнце. Иногда розовый
диск затягивала мгла, тогда он становился еще более резким и совсем
красным. Жилин поглядел под ноги и увидел на площадке свою смутную
розоватую тень.
- Гляди, Иван, - сказал голос Быкова. - Вниз гляди, вниз!
Жилин поглядел. Глубоко внизу из коричневой глади странным призраком
выплыл исполинский белесый бугор, похожий на чудовищную поганку. Он
медленно раздавался вширь, и можно было различить на его поверхности
шевелящийся, словно клубок змей, струйчатый узор.
- Экзосферный протуберанец, - сказал Быков. - Большая редкость,
кажется. Вот черт, надо бы ребятам показать.
Он имел в виду планетологов. Бугор вдруг засветился изнутри дрожащим
сиреневым светом.
- Ух ты!.. - невольно сказал Жилин.
- Вытравливай, - сказал Быков.
Жилин вытравил еще немного троса, не спуская глаз с протуберанца.
Сначала ему показалось, что "Тахмасиб" летит прямо на протуберанец, но
через минуту он понял, что корабль пройдет гораздо левее. Протуберанец
оторвался от коричневой глади и поплыл в розовое марево, волоча за собой
клейкий хвост желтых прозрачных нитей. В нитях опять вспыхнуло сиреневое
зарево и быстро погасло. Протуберанец растаял в розовом свете.
Быков работал долго. Несколько раз он поднимался на площадку, немного
отдыхал и снова спускался, каждый раз выбирая новое направление. Когда он
поднялся в третий раз, у него был только один тестер.
- Уронил, - коротко сказал он.
Жилин терпеливо вытравливал трос, упираясь ногой в перила. В таком
положении он чувствовал себя очень устойчиво и мог озираться по сторонам.
Но по сторонам ничего не менялось. Только когда капитан поднялся в шестой
раз и буркнул: "Довольно. Пошли", Жилин вдруг подумал, что рыжая туманная
стена слева - облачная поверхность Юпитера - стала заметно ближе.
В рубке было чисто. Михаил Антонович вымел осколки и теперь сидел на
своем обычном месте, нахохлившись, в меховой куртке поверх комбинезона.
Изо рта у него шел пар - в рубке было холодно. Быков сел в кресло, упер
руки в колени и пристально поглядел сначала на штурмана, потом на Жилина.
Штурман и Жилин ждали.
- Ты закрепил пробоины? - спросил Быков штурмана.
Михаил Антонович несколько раз кивнул.
- Есть шанс, - сказал Быков.
Михаил Антонович выпрямился и шумно перевел дух. Жилин глотнул от
волнения.
- Есть шанс, - повторил Быков. - Но он очень маленький. И совершенно
фантастический.
- Говори, Алешенька, - тихо попросил штурман.
- Сейчас скажу, - сказал Быков и прокашлялся. - Шестнадцать процентов
отражателя вышли из строя. Вопрос такой: можем ли мы заставить работать
остальные восемьдесят четыре? Даже меньше, чем восемьдесят четыре, потому
что процентов десять еще не контролируется - разрушена система контрольных
ячеек.
Штурман и Жилин молчали, вытянув шеи.
- Можем, - сказал Быков. - Во всяком случае, можем попробовать. Надо
сместить точку сгорания плазмы так, чтобы скомпенсировать асимметрию
поврежденного отражателя.
- Ясно, - сказал Жилин дрожащим голосом.
Быков поглядел на него.
- Это наше единственный шанс. Мы с Иваном займемся переориентацией
магнитных ловушек. Иван вполне может работать. Ты, Миша, рассчитаешь нам
новое положение точки сгорания в соответствии со схемой повреждения. Схему
ты сейчас получишь. Это сумасшедшая работа, но это наш единственный шанс.
Он смотрел на штурмана, и Михаил Антонович поднял голову и встретился
с ним глазами. Они отлично и сразу поняли друг друга. Что можно не успеть.
Что там внизу, в условиях чудовищного давления, коррозия начнет разъедать
корпус корабля - и корабль может растаять, как рафинад в кипятке, раньше,
чем они закончат работу. Что нечего и думать скомпенсировать асимметрию
полностью. Что никто и никогда не пытался водить корабли с такой
компенсацией, на двигателе, ослабленном по меньшей мере в полтора раза...
- Это наш единственный шанс, - громко сказал Быков.
- Я сделаю, Лешенька, - сказал Михаил Антонович. - Это нетрудно -
рассчитать новую точку. Я сделаю.
- Схему мертвых участков я тебе сейчас дам, - повторил Быков. - И нам
надо страшно спешить. Скоро начнется перегрузка, и будет очень трудно
работать. А если мы провалимся очень глубоко, станет опасно включать
двигатель, потому что возможна цепная реакция в сжатом водороде. - Он
подумал и добавил: - И мы превратимся в газ.
- Ясно, - сказал Жилин. Ему хотелось начать сию же минуту,
немедленно.
Михаил Антонович протянул руку с коротенькими пальцами и сказал
тонким голосом:
- Схему, Лешенька, схему.
На панели аварийного пульта замигали три красных огонька.
- Ну вот, - сказал Михаил Антонович. - В аварийных ракетах кончается
горючее.
- Наплевать, - сказал Быков и встал.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ЛЮДИ В БЕЗДНЕ
1. ПЛАНЕТОЛОГИ ЗАБАВЛЯЮТСЯ,
А ШТУРМАН УЛИЧЕН В КОНТРАБАНДЕ
- З-заряжай, - сказал Юрковский.
Он висел у перископа, втиснув лицо в замшевый нарамник. Он висел
горизонтально, животом вниз, растопырив ноги и локти, и рядом плавали в
воздухе толстый дневник наблюдений и авторучка. Моллар лихо откатил крышку
казенника, вытянул из стеллажа обойму бомбозондов и, подталкивая ее сверху
и снизу, с трудом загнал в прямоугольную щель зарядной камеры. Обойма
медленно и бесшумно скользнула на место. Моллар накатил крышку, щелкнул
замком и сказал:
- Готов, Вольдемар.
Моллар прекрасно держался в условиях невесомости. Правда, иногда он
делал резкие неосторожные движения и повисал под потолком, и тогда
приходилось стаскивать его обратно, и его иногда подташнивало, но для
новичка, впервые попавшего в невесомость, он держался очень хорошо.
- Готов, - сказал Дауге от экзосферного спектрографа.
- З-залп, - скомандовал Юрковский.
Дауге нажал на спуск. Ду-ду-ду-ду - глухо заурчало в казеннике. И
сейчас же - тик-тик-тик - затрещал затвор спектрографа. Юрковский увидел в
перископ, как в оранжевом тумане, сквозь который теперь проваливался
"Тахмасиб", один за другим вспыхивали и стремительно уносились вверх белые
клубки пламени. Двадцать вспышек, двадцать лопнувших бомбозондов, несущих
мезонные излучатели.
- С-славно, - сказал Юрковский негромко.
За бортом росло давление. Бомбозонды рвались все ближе. Они слишком
быстро тормозились.
Дауге громко говорил в диктофон, заглядывая в отсчетное устройство
спектроанализатора:
- Молекулярный водород - восемьдесят один и тридцать пять, гелий -
семь и одиннадцать, метан - четыре и шестнадцать, аммиак - один ноль
один... Усиливается неотождествленная линия... Говорил я им: поставьте
считывающий автомат, неудобно же так...
- П-падаем, - сказал Юрковский. - Как мы п-падаем... М-метана уже
только ч-четыре...
Дауге, ловко поворачиваясь, снимал отсчеты с приборов.
- Пока Кангрен прав, - сказал он. - Ну вот, батиметр уже отказал.
Давление триста атмосфер. Больше нам давление не мерять.
- Ладно, - сказал Юрковский. - З-заряжай.
- Стоит ли? - сказал Дауге. - Батиметр отказал. Синхронизация будет
нарушена.
- Д-давай попробуем, - сказал Юрковский. - З-заряжай.
Он оглянулся на Моллара. Моллар тихонько раскачивался под потолком,
грустно улыбаясь.
- Стащи его, Григорий, - сказал Юрковский.
Дауге привстал, схватил Моллара за ногу и стащил вниз.
- Шарль, - сказал он терпеливо. - Не делайте порывистых движений.
Зацепитесь носками вот здесь и держитесь.
Моллар тяжко вздохнул и откатил крышку казенника. Пустая обойма
выплыла из зарядной камеры, стукнула его в грудь и медленно полетела к
Юрковскому. Юрковский увернулся.
- О, опьять! - сказал Моллар виновато. - Простите, Володья. О, этот
невесомость!
- З-заряжай, заряжай, - сказал Юрковский.
- Солнце, - сказал вдруг Дауге.
Юрковский припал к перископу. В оранжевом тумане на несколько секунд
появился смутный красноватый диск.
- Это последний раз, - сказал Дауге, кашлянув.
- Ви уже три раза говорили "последний раз", - сказал Моллар,
накатывая крышку. Он нагнулся, проверяя замок. - Прощай, Солнце, как
говорилль капитан Немо. Но получилось, что не последний раз. Я готов,
Вольдемар.
- И я готов, - сказал Дауге. - Может быть, все-таки кончим?
В обсерваторный отсек, лязгая по полу магнитными подковами, вошел
Быков.
- Кончайте работу, - сказал он угрюмо.
- П-поч-чему? - спросил Юрковский, обернувшись.
- Большое давление за бортом. Еще полчаса, и ваши бомбы будут рваться
в этом отсеке.
- З-залп, - торопливо сказал Юрковский.
Дауге поколебался немного, но все-таки нажал на спуск. Быков дослушал
"ду-ду-ду" в казеннике и сказал:
- И хватит. Задраить все тестерные пазы. Эту штуку, - он показал на
казенник, - заклинить. И как следует.
- А п-перископ-ические н-наблюдения в-вести нам еще разрешается? -
спросил Юрковский.
- Перископические разрешается, - сказал Быков. - Забавляйтесь.
Он повернулся и вышел. Дауге сказал:
- Ну вот, так и знал. Ни черта не получилось. Синхронизации нет.
Он выключил приборы и стал вытаскивать катушку из диктофона.
- Иог-ганыч, - сказал Юрковский. - П-по-моему, Алексей что-то
з-задумал, к-как ты думаешь?
- Не знаю, - сказал Дауге и посмотрел на него. - С чего ты взял?
- У н-него т-такая особенная морда, - сказал Юрковский. - Я его
з-знаю.
Некоторое время все молчали, только глубоко вздыхал Моллар, которого
подташнивало. Потом Дауге сказал:
- Я хочу есть. Где суп, Шарль? Вы разлили суп, мы голодны. А кто
сегодня дежурный, Шарль?
- Я, - сказал Шарль. При мысли о еде его затошнило сильнее. Но он
сказал: - Я пойду и приготовлю новый суп.
- Солнце! - сказал Юрковский.
Дауге прижался подбитым глазом к окуляру видоискателя.
- Вот видите, - сказал Моллар. - Опьять Солнце.
- Это не Солнце, - сказал Дауге.
- Д-да, - сказал Юрковский. - Это, п-пожалуй, н-не Солнце.
Далекий клубок света в светло-коричневой мгле бледнел, разбухая,
расплылся серыми пятнами и исчез. Юрковский смотрел, стиснув зубы так, что
трещало в висках. "Прощай, Солнце, - подумал он. - Прощай, Солнце".
- Я есть хочу, - сердито сказал Дауге. - Пойдемте на камбуз, Шарль.
Он ловко оттолкнулся от стены, подплыл к двери и раскрыл ее. Моллар
тоже оттолкнулся и ударился головой о карниз. Дауге поймал его за руку с
растопыренными пальцами и вытащил в коридор. Юрковский слышал, как Иоганыч
спросил: "Ну, как жизнь, хороше-о?" Моллар ответил: "Хороше-о, но очень
неудобно". - "Ничего, - сказал Дауге бодрым голосом. - Скоро привыкнете".
"Ничего, - подумал Юрковский, - скоро все кончится". Он заглянул в
перископ. Было видно, как вверху, откуда падал планетолет, сгущается
коричневый туман, но снизу, из непостижимых глубин, из бездонных глубин
водородной пропасти, брезжил странный розовый свет. Тогда Юрковский закрыл
глаза. "Жить, - подумал он. - Жить долго. Жить вечно". Он вцепился обеими
руками в волосы. Оглохнуть, ослепнуть, онеметь, только жить. Только
чувствовать на коже солнце и ветер, а рядом - друга. Боль, бессилие,
жалость. Как сейчас. Он с силой рванул себя за волосы. Пусть как сейчас,
но всегда. Вдруг он услышал, что громко сопит, и очнулся. Ощущение
непереносимого, сумасшедшего ужаса и отчаяния исчезло. Так уже бывало с
ним - двенадцать лет назад на Марсе, и десять лет назад на Голконде, и в
позапрошлом году тоже на Марсе. Приступ сумасшедшего желания просто жить,
желания темного и древнего, как сама протоплазма. Словно короткий обморок.
Но это проходит. Это надо перетерпеть, как боль. И сразу о чем-нибудь
позаботиться. Лешка приказал задраить тестерные пазы. Он отнял руки от
лица, раскрыл глаза и увидел, что сидит на полу. Падение "Тахмасиба"
тормозилось, вещи обретали вес.
Юрковский потянулся к маленькому пульту и задраил тестерные пазы -
амбразуры в прочной оболочке жилой гондолы, в которые вставляются
рецепторы приборов. Затем он тщательно заклинил казенник
бомбосбрасывателя, собрал разбросанные обоймы от бомбозондов и аккуратно
сложил их в стеллаж. Он заглянул в перископ, и ему показалось - да так
оно, наверное, и было на самом деле, - что тьма вверху стала гуще, а
розовое сияние внизу сильнее. Он подумал, что на такую глубину в Юпитер не
проникал еще ни один человек, разве что Сережа Петрушевский, светлая ему
память, но и он, скорее всего, взорвался раньше. У него тоже был расколот
отражатель.
Он вышел в коридор и направился в кают-компанию, заглядывая по пути
во все каюты. "Тахмасиб" еще падал, хотя с каждой минутой все медленнее, и
Юрковский шел на цыпочках, словно под водой, балансируя руками и время от
времени делая непроизвольные прыжки.
В пустынном коридоре вдруг разнесся приглушенный вопль Моллара,
похожий на воинственный клич: "Как жизьнь, Грегуар, хороше-о?" Видимо,
Дауге удалось привести радиооптика в обычное настроение. Ответа Грегуара
Юрковский не расслышал. "Хороше-о", - пробормотал он и не заметил, что не
заикается. Все-таки хорошо.
Он заглянул в каюту Михаила Антоновича. В каюте было темно и стоял
странный пряный запах. Юрковский вошел и включил свет. Посреди каюты
валялся развороченный чемодан. Никогда еще Юрковский не видел чемодана в
таком состоянии. Так чемодан мог бы выглядеть, если бы в нем лопнул
бомбозонд. Матовый потолок и стены каюты были заляпаны коричневыми,
скользкими на вид кляксами. От клякс исходил вкусный пряный аромат. "Мидии
со специями", - сразу определил Юрковский. Он очень любил мидии со
специями, но они, к сожалению, были напрочь исключены из рациона
межпланетников. Он оглянулся и увидел над самой дверью блестящее черное
пятно - метеоритная пробоина. Все отсеки жилой гондолы были
герметическими. При попадании метеорита подача воздуха в них автоматически
перекрывалась до тех пор, пока смолопласт - вязкая и прочная прокладка
корпуса - не затягивал пробоину. На это требуется всего одна, максимум две
секунды, но за это время давление в отсеке может сильно упасть. Это не
очень опасно для человека, но смертельно для контрабанды консервов.
Консервы просто взрываются. Особенно пряные консервы. "Контрабанда, -
подумал Юрковский. - Старый чревоугодник. Ну, будет тебе от капитана.
Быков не выносит контрабанды".
Юрковский осмотрел каюту еще раз и заметил, что черное пятно пробоины
слабо серебрится. "Ага, - подумал он. - Кто-то уже прометаллизировал
пробоины. Правильно, иначе под таким давлением смолопластовые пробки
просто вдавило бы внутрь". Он выключил свет и вернулся в коридор. И тогда
он ощутил усталость и свинцовую тяжесть во всем теле. "О черт, как я
раскис", - подумал он и вдруг почувствовал, что лента, на которой висел
микрофон, режет шею. Он понял, в чем дело. Перелет заканчивается. Через
несколько минут тяжесть станет двойной и над головой будет десять тысяч
километров сжатого водорода, а под ногами шестьдесят тысяч километров
сжатого, жидкого, твердого водорода. Каждый килограмм тела будет весить
два килограмма, а то и больше. "Бедный Шарль, - подумал Юрковский. -
Бедный Миша".
- Вольдемар, - позвал сзади Моллар. - Вольдемар, помогите нам везти
суп. Очень тяжелый суп.
Юрковский оглянулся. Дауге и Моллар, красные и потные, тащили из
дверей камбуза грузно вихляющийся столик на колесах. На столике слабо
дымились три кастрюльки. Юрковский пошел навстречу и вдруг почувствовал,
как стало тяжело. Моллар слабо ахнул и сел на пол. "Тахмасиб" остановился.
"Тахмаси
...Закладка в соц.сетях
