Жанр: Электронное издание
Андрей Кураев
"Гарри Поттер" в Церкви: между анафемой и улыбкой
"Гарри Поттер" - один из самых успешных проектов книжной индустрии. В России
"поттеромания" вызвала неоднозначные оценки - от восторженного восприятия до
"поттерофобии". Известный писатель и богослов диакон Андрей Кураев высказывает
свою точку зрения, безусловно, интересную не только поклонникам и противникам
Гарри Поттера, но и тем, кто не знаком с популярным литературным героем. Особого
внимания заслуживают исторические экскурсы, заставляющие по-новому взглянуть на
острые проблемы этики, религии и культуры.
Книга предназначается широкому кругу читателей, прежде всего - школьным учителям
и родителям.
"ГАРРИ ПОТТЕР" В ЦЕРКВИ: МЕЖДУ АНАФЕМОЙ И УЛЫБКОЙ[1 - Льюис К. С. Любовь.
Страдание. Надежда. М., 1992, С. 231.]
Если бы в кресле лежала невидимая кошка, оно казалось бы пустым. Оно пустым
кажется. Следовательно, в нём лежит невидимая кошка.
К. С. Льюис
ДАТЬ ЛИ СКАЗКАМ ИНДУЛЬГЕНЦИЮ?
"Недобрым глазом я читал книги про Гарри Поттера. Ведь это книжка про мальчика,
который учится в волшебной школе, и преподают ему колдуны.
Я был готов разглядеть в них "глубины сатанинские", полускрытые антихристианские
выпады, пропаганду безнравственности... И я вздрогнул, когда в первом же томе
нашел упоминание о некоем волшебнике - "мистере Николасе Фламеле, в прошлом году
отметившем свой шестьсот шестьдесят пятый день рождения". Ну, - подумал я, - до
сатанинского числа не хватает лишь единички. И вот, наверно, в следующем томе,
который опишет жизнь Гарри год спустя, и появится на сцене этот самый Фламель,
прежде лишь упоминаемый другими персонажами...
Но сюжет повернулся совсем иначе. Так долго Фламель жил потому, что смог
изобрести "философский камень", дарующий людям бессмертие. Но, увидев, что и
злые силы стремятся завладеть его открытием - он сам уничтожил свое создание. И
обрек себя на скорую смерть. Так и не дожив до того возраста, который мог бы
быть обозначен апокалиптическим числом. Так что подозрение в том, что тут начал
разворачиваться сатанинский сюжет, отпало[2 - Четвертый том - "Гарри Поттер и
кубок огня" был издан так, что в нем оказалось 667 страниц текста. Так вот, на
предпоследней странице номер не был проставлен (хотя во всех предыдущих томах
этого издания не указывался номер только последней странички). Эту тактичность
издателей также стоит отметить. Да на этой 666-й странице ничего магического и
плохого вообще не происходит. Гарри просто отдает свои деньги друзьям.].
Вот и все. Больше в прочитанных мною четырех томах (и в фильме по первому тому -
это я первый раз попал в кино после того, как сходил на "Титаник"[3 -
Результатом чего стала статья "Фильм о "Титанике": взгляд богослова" в моем
сборнике "Школьное богословие".]) я не встретил ничего, что вызвало бы
возмущение. Нет, нет, возмущение вызывало многое - но каждый раз оказывалось,
что этими же словами и поступками персонажей возмущалась и сама автор этой
сказки.
В итоге осталось одно разномыслие: автору - Дж. Роулинг - мир волшебства
нравится, мне - нет.
Казалось бы, этого достаточно, чтобы сделать вывод: мир магии плох, и, значит,
книжку - в костер. Но... Что это за книжка? Учебник ли это по магии? Да нет -
сказка. А сказке вроде бы даже положено быть волшебной. И, выходит, что этим
книгам нельзя предъявить никакого "благочестивого" обвинения, которое при этом
оказалось бы конкретно-адресным: поражающим только книги Роулинг и не
опустошающим вообще все детские библиотеки.
Грех, как известно, по-гречески буквально означает "промах" (amartia). Когда-то
такая промашка вышла у советских диссидентов (по слову Виктора Аксючица - "мы
целились в коммунизм, а попали в Россию"). Вот как бы и тут не промахнуться:
целились в "сатанизм", а попали в детей...
То, что реакция на "Гарри Поттера" будет в церковной среде негативной, было
предсказуемым. И агрессивность рекламы, и двусмысленность сюжета подталкивали к
этому. Но эмоции надо сдерживать; реакции надо проверять.
В это книге речь пойдет о том, в какой сложной ситуации оказались церковные
педагоги в связи с выходом новой сказки. В традиционно-сложной ситуации. Ведь не
первый раз за последние две тысячи лет людям нравится книга, которую трудно
назвать "духовнополезной". А раз это не первый кризис, то должна же была Церковь
выработать способ своей реакции на подобные ситуации! Ой, не надо мне тут про
инквизицию!
Если бы инквизиция сжигала все, что не похоже на христианство, до нас не дошла
бы языческая античная литература. Неспециалисту кажется, что где-то в глухом
подвале хранились тома Платона и Еврипида, переписанные еще древними греками;
христианские цензоры до этого подвала не добрались и потому спустя столетия эти
рукописи нашли археологи, опубликовали, и таким образом, минуя "темные века",
античная мудрость дошла до нас... Но вот вопрос: а кем же и когда были написаны те
древнейшие (из дошедших до нас) рукописи античных творений, что теперь так
активно переводятся и публикуются? Оказывается, все рукописи античных авторов, с
которыми работают современные исследователи, на самом деле написаны не ранее IXXI
вв. по Рождестве Христовом. Самые древние списки произведений античной
литературы отстоят по времени создания оригинала на многие столетия: списки
Вергилия - на 400 лет, Горация - на 700 лет, Платона - на 1300 лет, Софокла - на
1400 лет, Эсхила - на 1500 лет. Творения Еврипида, жившего в V веке до нашей
эры, известны нам благодаря четырем рукописям XII-XIII веков[4 - Гаспаров М. Л.,
Ярхо В. Н. Примечания // Еврипид. Трагедии. В 2-х тт. Т. 1. М., 1999, С. 601.],
и, значит, в этом случае дистанция превышает 1600 лет. "Анналы" Тацита
сохранились в составе одной рукописи (ее называют Медицейская I), которая
датируется IX веком и содержит лишь первые шесть книг, в то время как
последующие десять известны лишь по еще более поздней рукописи (Медицейская II)
XI столетия[5 - Тронский И. М. Корнелий Тацит // Корнелий Тацит. Сочинения в 2-х
тт. Т.2. История. Ленинград, 1970, С. 240-241.].
Вынимаю наугад из своей библиотеки несколько научных изданий античной
классики, - и оказывается, что многовековая пропасть, отделяющая время написания
от времени создания доступных нам копий, весьма привычна для ученых: "Рукописи"
Аристофана, сохранившиеся до нас - Равеннская (XI в.) и Венецианская (XII в.), к
которым присоединяются еще три кодекса XIV в.[6 - Ярхо В. Н. Примечания //
Аристофан. Комедии. Фрагменты. М., 2000, С. 961.] Текст "Истории" Фукидида дошел
до нас в рукописях византийского времени (древнейшая флорентийская рукопись
относится к Х в. н.э., остальные - к XI-XII вв.)[7 - Стратановский Г. А. От
переводчика // Фукидид. История. Ленинград, 1981, С. 404.]. Текст "Киропедии"
сохранился в ряде средневековых рукописей", старейшей из которых оказывается
Codex Escorialensis T III 14, датируемый XII веком[8 - Борухович В. Г. Фролов Э.
Д. Примечания // Ксенофонт. Киропедия. М., 1976, С. 289.]. А ведь речь идет об
авторах, которые жили в V веке до Рождества Христова...
Не по античным, а по средневековым рукописям приходится ученым выверять
современные издания древних авторов... Это обстоятельство стоит вспомнить, прежде
чем слепо повторять зады атеистическо-школьной пропаганды про "невежественное
средневековье", якобы уничтожившее светлое наследие античности. Если все
рукописи античных авторов известны нам по их средневековым копиям - это значит,
что именно средневековые монахи и переписывали античные книги, и только
благодаря монашеским трудам античная литература дошла до нас.
Значит - граница между Церковью и нехристианской культурой не есть линия фронта.
Не все рожденное вне Церкви надо от имени Церкви осуждать и разрушать.
Знакомство с церковной историей (или, шире - с историей христианских стран)
оставляет впечатление, что Церковь на словах стремилась соотнести с Евангелием
все стороны человеческой и общественной жизни, но на деле она как бы молчаливо и
с некоторой реалистической горечью признала, что "Царство Божие" на земле, в
истории может быть лишь "горушным зерном" (Мф. 13:31). Торговым людям
разрешалось продавать с прибылью; государевым людям - применять насилие,
дипломатам - лукавство... Даже у палачей были духовные отцы (которые, очевидно, не
ставили в вину то, что их духовные чада делали по "профессиональной
необходимости"[9 - См. Панченко А. М. О русской истории и культуре. СПб., 2000,
С. 93.]).
И всем разрешалось веселиться. Нет, церковные проповедники обличали смех и
смехотворство. И все же начальник, который на собрании объявляет бой опозданиям,
но при этом не заводит "книгу прибытий и отбытий" сотрудников и реально не
наказывает их за опоздания, по сути - разрешает опаздывать.
Вот и на Руси удивительным образом сочетались церковные проповеди, осуждающие
смех и игру - и государственная (по крайней мере до XVI века[10 - Там же, С. 98
и 357.]) поддержка скоморохов. Даже в начале XVII века ряженых принимали в
архиерейских домах. И лишь "боголюбцы" середины семнадцатого века принялись
всерьез переиначивать народную и государственную жизнь на всецело церковных
началах (так, на свадьбе царя Алексея Михайловича впервые не было скоморохов). И
эта серьезность очень скоро кончилась срывом: "боголюбцы" стали лидерами
раскола. Люди, которым запретили смеяться, вскоре начали себя сжигать...[11 -
"Репрессии (против скоморохов - А.К.) первой половины XVII века - признак не
силы, а слабости Церкви, которая впервые испугалась мирской культуры как
способного к победе соперника" (Панченко А. М. О русской истории и культуре.
СПб., 2000, С. 141).]
Русские народные сказки (если знакомиться с ними не по авторским, литературноприглаженным
переложениям), также полны волшебства. Вот прочитал я в очередной
анти-поттеровской брошюре, что "герои сказок - крещеные русские люди... Тут нет
вживания героев сказок в мир их заклятых врагов - колдовских и волшебных
участников сказок". Прочитал - и тут же пошел к тому книжному шкафу, где у меня
стоит афанасьевское собрание русских сказок. Взял первый том, попавшийся под
руку, и открыл первую же попавшуюся сказку (честно: не искал!). Оказалось -
"Иван Быкович".
Ее главный (и, безусловно, положительный) герой рожден коровой. Он умнее,
храбрее и сильнее царского сына. Он владеет магическим искусством оборотничества
("поутру ранешенько вышел Иван Быкович в чистое поле, ударился оземь и сделался
воробышком..."). Баба-яга ему помогает. Волшебной палочкой он действует не хуже
Гарри Поттера: ""Вот тебе, Ванюша, дубинка, - говорит старик, - ступай ты к
такому-то дубу, стукни в него три раза дубинкою и скажи: выйди, корабль! выйди,
корабль! выйди, корабль! Как выйдет к тебе корабль, в то самое время отдай дубу
трижды приказ, чтобы он затворился; да смотри не забудь! Если этого не сделаешь,
причинишь мне обиду великую". Иван Быкович пришел к дубу, ударяет в него
дубинкою бессчетное число раз и приказывает: "Все, что есть, выходи!" Вышел
первый корабль; Иван Быкович сел в него, крикнул: "Все за мной!" - и поехал в
путь-дорогу. Отъехав немного, оглянулся назад - и видит: сила несметная кораблей
и лодок! Все его хвалят, все благодарят". Старичок этот примечателен еще тем,
что веки ему приподнимают 12 молодцев вилами (гоголевский Вий тут послабже
будет). Женится Иван, в конце концов, на женщине, которая умеет превращаться в
звезду не хуже каббалистической Лилит: "Вот плывут они день и другой; вдруг ей
сделалось грустно, тяжко -ударила себя в грудь, оборотилась звездой и улетела на
небо. "Ну,- говорит Иван Быкович, - совсем пропала!" Потом вспомнил: "Ах, ведь у
меня есть товарищи. Эй, старички-молодцы! Кто из вас звездочет?" - "Я, батюшка!
Мое дело ребячье", - отвечал старик, ударился оземь, сделался сам звездою,
полетел на небо и стал считать звезды; одну нашел лишнюю и ну толкать ее!
Сорвалась звездочка с своего места, быстро покатилась по небу, упала на корабль
и обернулась царицею золотые кудри"[12 - Народные русские сказки А. Н.
Афанасьева в трех томах. Т. 1. М., 1984, С. 230-231.]
Так что не удастся отделить сказку про Гарри Поттера от русских сказок по
критерию "какую бы сказку ни взяли мы для рассмотрения, вряд ли главный герой в
ней окажется волшебником"[13 - Кравцова М. Что читают наши дети. Кто такой Гарри
Поттер? М., 2002, С. 16.]; "главный действователь волшебной сказки никогда не
бывает волшебником"[14 - Медведева И., Шишова Т. "Гарри Поттер": стоп. Попытка
экспертизы. М., 2003, С. 6.].
Следующая прочитанная мною русская сказка содержала рецепты чудес не менее
конкретные, чем в роулинговской "школе волшебства". "В самую полночь собралось
на эту лодку многое множество нечистых и начали промеж себя разговаривать: кто
какие козни устроил. Один говорит: "Я между двух мужиков спор решил в противную
сторону, и у правдивого руку отрезали". Другой на то сказал: "Это пустое! Только
три раза по росе покататься - рука снова вырастет!"... Наум все это слышал и на
другой день вырастил свою правую руку"[15 - Народные русские сказки А. Н.
Афанасьева в трех томах. Т. 1. М., 1984, С. 158.]. Вот ведь - положительный
герой русской народной сказки подслушал совет беса и эта магия ему помогла... И
куда только смотрела цензура![16 - Я был спрошен: "вы действительно настолько
несведущи в истории дореволюционной России или прикидываетесь? Дело ведь в том,
что в православной стране книга с оккультно-сатанинской начинкой просто не могла
бы увидеть свет. Неужто вы не слыхали про строгую цензуру в царской России? Про
Достоевского, приговоренного к смертной казни за... чтение вслух горстке
единомышленников письма Белинского к Гоголю (!). Такие строгости кому-то
понравятся, а кого-то возмутят - это вопрос особый. Но зачем же искажать факты?"
(Медведева И., Шишова Т. "Гарри Поттер": стоп. Попытка экспертизы. М., 2003, С.
30-31). Но волшебные сказки рассказывались, собирались и издавались именно "в
царской России". Афанасьевское собрание сказок в первый раз было издано аж в
1863 году... А что касается Достоевского - то зачем же напраслину на "царскую
Россию" возводить? За чтение чужих писем - и сразу, мол, к расстрелу! Кружок
Дурова, в который он входил, в отличие от большинства петрашевцев, готовил
именно вооруженный переворот и восстание. Члены этого кружка давали письменное
обязательство: "Когда распорядительный комитет общества решит, что настало время
бунта, я обязываюсь принять полное открытое участие в восстании и драке" (см.
Мочульский К. Достоевский // Мочульский К. Гоголь. Соловьев. Достоевский. М.,
1995, С. 281). Да и к смертной казни Достоевского никто не приговаривал.
Приговор суда предполагал 8 лет каторги; император Николай I уменьшил его вдвое.
"Смертная казнь" была лишь инсценировкой. Жестокой? - Быть может. Но это был
урок, который Государь дал тем, кто прежде сами приговорили его к казни: вы, так
легко распоряжающиеся жизнями миллионов, сами постойте на границе жизни и
смерти, сами поймите цену каждой жизни! Достоевский - понял...]
А если еще вспомнить абсолютно точное описание колдовского действа в "Старике
Хоттабыче" - то станет понятно, почему в советские времена так мало мужчин
носили бороды: безбородое большинство, наверно, выщипывало всю растительность на
лице, колдуя по рецепту Хоттабыча...[17 - Волосы для магических превращений
используют и ученики Хогвартса - за что им тоже достается: "Смешны ссылки на то,
что для магических составов "Гарри Поттера" нужны, дескать, рог единорога,
волшебная палочка, перья Феникса... Почему наших детей должно смутить отсутствие
пера Феникса? Других-то ингредиентов хоть отбавляй. Обрезки ногтей и волос,
которые пускают в ход герои книги для приготовления колдовского зелья (прямо как
в "Практической магии" Папюса!) - вовсе не экзотика" (Медведева И., Шишова Т.
"Гарри Поттер": стоп. Попытка экспертизы. М., 2003, С. 16).]
Да, в сказках (и народных, и авторских) мало откровенно-евангельского. Но плохо
ли это? Разве лучше будет, если Христос станет персонажем сказки? Лучше ли
будет, если ребенок будет игратьв пророков и апостолов? Не лучше ли сознательно
разграничить мир сказочной фантазии и мир церковной веры? Не мудрее ли что-то
оставить вне серьезного мира - чтобы хоть с чем-то можно было играть, шутить,
притворяться, дурачиться?
Если по "благочестивым" мотивам спрятать от детей Гарри Поттера - то по ровно
таким же основаниям придется спрятать от них "Илиаду" Гомера (языческие боги!) и
"Гамлета" Шекспира (привидение!), "Вечера на хуторе близ Диканьки" Гоголя
(бесы!) и "Сказку о золотой рыбке" Пушкина (грех искать помощи у рыбки, а не у
Творца!), "Щелкунчик" Чайковского (деревянный идол ожил!) и "Хроники Нарнии"
Льюиса, сказки Андерсена (просто сплошное волшебство!) и "Слово о полку Игореве"
анонимного древнерусского монаха (опять языческие боги!)... Все книги, в которых
кто-то из добрых персонажей молится языческим богам, берет в руки волшебную
палочку, переживает волшебные превращения (в волка, лягушку, коня), подвергается
действию злых заклятий и защищается от них с помощью оберегов или добрых
волшебств.
Есть люди, которых эта опустошающая логика не пугает. Вот "православный" выпад
против всякой вообще сказки: "Оккультная практика отразилась в волшебных
сказках, которые по природе своей сопряжены с непременным языческим атрибутом -
магией. Даже если сказка народная - это еще не является оправданием того
антихристианского духа, который в ней зачастую заключен"[18 - Стовбыра И. В.
Столы Иезавели. Гарри Поттер как культовый герой // Община, 2002, № 4(16).].
Но голос обычая - все же на стороне тех, кто сказку не подменяет приходской
былью.
БЫЛИ ЛИ АНТИЧНЫЕ МИФЫ В СРЕДНЕВЕКОВОЙ ШКОЛЕ?
И византийские дети читали волшебные сказки. Причем не только дома. Изучение
языческих мифов пронизывало все школьное образование. "Император Феодосий,
немилосердно преследующий повсюду язычество, не решается изгнать его из школы...
Как только христианство проникло в зажиточные классы, оно столкнулось с системой
воспитания, которая пользовалась всеобщим расположением. Оно не скрывало от
себя, что это воспитание было ему враждебно, могло необыкновенно вредить его
успехам и что даже в побежденных им душах оно поддерживало воспоминание и
сожаление о старом культе. Христианство уверено, что воспитание продлило
существование язычества и что в последних столкновениях грамматики и риторы были
лучшими помощниками его врагу, чем жрецы. Церковь это знала, но ей было также
известно, что у нее не хватит сил отдалить молодежь от школы, и она охотно
перенесла зло, которому не могла помешать. Всего страннее, что после победы,
сделавшись всесильной, она не искала возможности принять участие в воспитании,
изменить его дух, ввести туда свои идеи и своих писателей и таким образом
сделать его менее опасным для юношества. Она этого не сделала. Мы уже видели,
что до последних дней язычество царило в школе, а Церкви, господствовавшей уже
два века, не пришло на ум или у нее не было возможности создать христианское
воспитание"[19 - Буасье Г. Падение язычества. Исследование последней религиозной
борьбы на Западе в IV веке. // Собрание сочинений. Т. 5. СПб., 1998, C. 189 и
209.].
Но был, был император, который предложил христианам встать на решительную борьбу
за освобождение христианских школ от языческого наследия.
К этому аскетическому максимализму в свое время подталкивал христиан император
Юлиан Отступник (правда, государственно-насильническими мерами, а не проповедью
или примером).
Воспоминание об этом историческом деятеле четвертого столетия христианской эры
вполне уместно: и тогда, как и в нынешних дискуссиях вокруг "Гарри Поттера",
обсуждался вопрос о том, каково отношение Церкви с нецерковной культурой. Должна
ли Церковь очертить вокруг себя огненный круг, через который ничто внешнее не
должно проникать? Должно ли отношения между Церковью и миром нехристианской
культуры мыслить в категориях войны - "удар", "защита", "блокада", "захват"..?
Итак, в том самом четвертом веке юного Юлиана его старшие царственные
родственники хотели отдалить от престола. И ради этого готовили его к карьере
епископа. Он получил неплохое представление о церковных правилах, но предпочел
языческую философию (как ни странно, но исторический триумф христианства
пришелся на пору высшего - со времен Платона и Аристотеля - взлета античной
философии). Не прошло и полувека с той поры, как дядя Юлиана - император
Константин Великий - обратился к христианству. Когда же Юлиан все же взошел на
трон, он попробовал повернуть вспять колесо истории. И для этого он использовал
не только свою власть, но и свое знание христианства.
Ссылаясь на евангельские заповеди, осуждающие сутяжничество, Юлиан, например,
издал законы, запрещающие христианам обращаться в суды. Ссылаясь на евангельский
призыв к нестяжанию, Юлиан конфисковывал имущества христиан, при этом ядовито
замечая, что он "облегчает христианам путь к небу"[20 - Послание 43. Цит. по:
Вишняков А. Император Юлиан Отступник и литературная полемика с ним св. Кирилла,
архиепископа Александрийского. Симбирск, 1908, C. 120.]. Ссылаясь на то, что
"военное дело несовместимо с заветами Евангелия", он изгнал из армии христиан.
Но тогда св. Григорий Богослов рассудительно возразил ему: "Ты, мудрейший и
разумнейший из всех, ты, который принуждаешь христиан держаться на самой высоте
добродетели, - как не рассудишь того, что в нашем законе иное предписывается,
как необходимое, так что не соблюдающие того подвергаются опасности, - другое же
требуется не необходимо, а предоставлено свободному произволению, так что
соблюдающие оное получают честь и награду, а не соблюдающие не навлекают на
себя никакой опасности? Конечно, если бы все могли быть наилучшими людьми, и
достигнуть высочайшей степени добродетели, - это было бы всего превосходнее и
совершеннее. Но поелику Божественное должно отличать от человеческого, и для
одного - нет добра, которого бы оно не было причастно, а для другого - велико и
то, если оно достигает средних степеней: то почему же ты хочешь предписывать
законом то, что не всем свойственно, и считаешь достойными осуждения не
соблюдающих сего? Как не всякий, не заслуживающий наказания, достоин уже и
похвалы; так не всякий, не достойный похвалы, посему уже заслуживает и
наказание" (Слово 4. Первое обличительное на царя Юлиана)[21 - Св. Григорий
Богослов. Творения т.1. Троице-Сергиева Лавра, 1994, С. 108].
Запомним эти слова... Оказывается, для христианина дозволительное может не
совпадать с "духоподъемным". Св. Василий Великий - друг св. Григория Богослова -
так говорил о таких поступках и жизненных ситуациях, которые позднее в
христианской этике будут названы "адиафорными" (нравственно безразличными, то
есть и не добрыми и не греховными): "Есть как бы три состояния жизни, и
равночисленны им действования ума нашего. Ибо или лукавы наши начинания, лукавы
и движения ума нашего, каковы, например, прелюбодеяния, воровство,
идолослужения, клеветы, ссоры, гнев, происки, надмение и все то, что апостол
Павел причислил к делам плотским (Гал. 5:19-20); или действование души бывает
чем-то средним, не имеет в себе ничего достойного ни осуждения, ни похвалы,
каково, например, обучение искусствам ремесленным, которые называем средними,
потому что они сами по себе не клонятся ни к добродетели, ни к пороку. Ибо что
за порок в искусстве править кораблем или в искусстве врачебном? Впрочем,
искусства сии сами по себе и не добродетели, но по произволению пользующихся ими
склоняются нату или другую из противоположных сторон"[22 - Св. Василий Великий.
Письмо 225 (233) Амфилохию // т. 3. СПб., 1911, С. 281.].
Вот продолжение этой мысли "о среднем и безразличном" в другом письме св.
Василия: "Здравие и болезнь, богатство и бедность, слава и бесчестие, поелику
обладающих ими не делают добрыми, по природе своей не суть блага; поелику же
доставляют жизни нашей некоторое удобство, то прежде поименованные из них
предпочтительнее противоположных им, и им приписывается некоторое
достоинство"[23 - Св. Василий Великий. Письмо 228 (236) Амфилохию // Там же, С.
290.]. Кроме того, аристотеле-стоическое учение об адиафорных поступках было
воспринято блаж. Августином, Климентом Александрийским (Строматы 4,26), Оригеном
(на Числа 16:7; на Иоанна 20:55), Тертуллианом, Лактанцием, св. Амвросием
Медиоланским, блаж. Иеронимом, св. Иоанном Кассианом[24 - см. Бронзов А. А.
Нравственно-безразличное и "дозволенное" // Христианское чтение. СПб., 1897, №1.
С. 121-122.].
Значит, и несовершенное может быть принято и разрешено. Значит - хотя бы "на
полях" христианской культуры может быть и чисто риторическое (а не духовное)
упражнение и улыбка. И сказка.
Но император Юлиан Отступник предложил христианам быть предельно серьезными.
Законом от 17 июня 362 года он предложил им не изучать классическую литературу
(ибо она вся пропитана мифами), не беседовать об этих книгах с детьми, то есть -
отказаться от преподавания в светских школах.
Даже среди языческих писателей эта мера вызвала возмущение: "Жестокой и
достойной вечного забвения мерой было то, что он запретил учительскую
деятельность риторам и грамматикам христианского вероисповедания", - писал
языческий историк (Аммиан Марцеллин. Римская история 22, 10).
Надежда Аммиана не сбылась. Спустя полстолетия Августин, прежде чем упомянуть о
мучениках Юлиановой эпохи, как самый яркий пример страдания христиан при том
царствовании вспоминает именно эту меру: "Разве он не гнал Церковь - он,
запретивший христианам и учить и учиться свободным наукам?" (О Граде Божием 18,
52).
Проживший юношеские годы в христианской среде, Юлиан знал болевые точки Церкви.
И своим запретом ударил по одной из них. Мол, это ведь будет только честно: раз
вы считаете, что эллинские мифы - это выдумки и сказки, а школьная хрестоматия
состоит из текстов, постоянно пересказывающих или упоминающих эти мифы, то зачем
же вам, х
...Закладка в соц.сетях
