Жанр: Электронное издание
pir01
...они всецело подчиняются нашей воле, а потому, судя по этим
действиям, нас называют праведными или грешными, ибо они — в нашей власти,
а ведь действия наши простираются настолько, насколько это доступно нашей
воле. А так как во всех этих действиях существует некая справедливость,
которую следует соблюдать, и некая несправедливость, которой следует
избегать (справедливость эта может быть утрачена по двум причинам: либо от
незнания ее существа, либо от нежелания ей следовать), то и был изобретен
писаный Закон, который ее определял и предписывал. Поэтому Августин и
говорит: "Если бы ее — то есть справедливость — люди знали и, зная,
соблюдали, писаный Закон был бы не нужен", недаром в "Старых Дигестах"1
значится: "Писаный Закон есть искусство добра и справедливости". Для
составления, обнародования и исполнения этого закона и существует то
должностное лицо, о котором идет речь, а именно император, которому мы
подчинены ровно настолько, насколько простираются упомянутые выше
собственные наши действия. На этом основании в каждом искусстве и в каждом
ремесле художники и ученики подчиняются и должны подчиняться наиболее
искушенному в этих ремеслах и в этом искусстве но за пределами этого
подчинение прекращается, так же как прекращается и главенство. Так что можно
было бы сказать об императоре, если угодно образно представить его
обязанности, что он как бы всадник, объезжающий человеческую волю2. А как
этот конь носится по полю без всадника, видно и так, в частности на примере
несчастной Италии, предоставленной собственному управлению без всякой
помощи!
Следует иметь в виду, что чем более непосредственное отношение имеет
предмет к самому искусству или мастеру, тем больше он требует подчинения
ведь если умножить причину, то умножается и действие. Посему надо помнить,
что существуют виды деятельности, которые те же искусства, поскольку орудием
искусства служит природа, как-то: плавание на веслах, где искусство делает
своим орудием толчок, который есть движение природное или сушка зерна,
когда искусство делает своим орудием тепло, которое есть свойство природное
и в этих случаях следует особливо подчиняться наиболее искушенному в данном
искусстве. Но есть области, где искусство целиком орудие природы, и в них
меньше искусства и в них мастера в меньшей степени подчинены своим
начальникам, как, например, в севе (где приходится считаться с волей
природы) или при выходе корабля из гавани (где приходится считаться с
природными условиями, то есть с погодой). И потому мы в этих областях часто
наблюдаем споры между мастерами и обращения старшего за советом к младшему.
Есть и другие области, к искусству не относящиеся, хотя и кажется, что они в
некотором отношении ему родственны, что часто обманывает людей и в них
ученики не подчинены мастеру или учителю и не обязаны ему верить, поскольку
дело касается этого искусства: такова рыбная ловля, имеющая лишь кажущееся
родство с художеством, и таково знание свойств трав, имеющее лишь кажущееся
родство с земледелием в самом деле, и то и другое не имеет никаких
собственных правил, так как рыбная ловля относится к искусству охоты и ему
подчиняется, а знание трав относится к врачеванию, иными словами, к более
благородной науке.
Все, что говорилось о прочих искусствах, можно подобным же образом
наблюдать и в искусстве императорском оно включает правила, свойственные
чистым искусствам, как-то законы о браке, о рабах, о военной службе, а также
о наследовании должностей, и во всем этом мы подчиняемся императору целиком,
без всякого сомнения или колебания. Есть и другие законы, которые как бы
следуют природе, как-то установление предельного возраста для выполнения
обязанностей, и им мы подчинены не всецело. Есть еще много других, которые
имеют лишь некоторое кажущееся родство с императорским искусством, и в этом
многие обманывались, и есть люди, которые полагают, что императорское
решение имеет в этой области силу, как-то определение молодости и
благородства, в чем ни одним императорским решением нельзя
руководствоваться: ведь написано — "отдавайте кесарево кесарю, а Божье --
Богу"3. Поэтому нельзя ни верить, ни следовать императору Нерону,
говорившему, что зрелость — это телесная красота и сила, но верить надлежит
лишь тому, кто сказал бы, что зрелость — это вершина природной жизни, ибо
этот человек — философ. И потому очевидно, что определение благородства не
дело императорского искусства а если это не дело искусства, то, рассуждая
об искусстве, мы императору не подчинены4 а если не подчинены, то и
почитать его в этом отношении мы не обязаны а это и есть то, чего мы
добивались. Поэтому мы отныне должны, имея на то полное право, со всей
откровенностью поразить общепринятое мнение в самое сердце, повергая его
ниц, с тем чтобы благодаря одержанной мною победе истинное мнение воцарилось
в умах тех, кому важно, чтобы этот свет восторжествовал.
X. После того как были приведены чужие мнения о благородстве и было
показано, что мне дозволено их опровергать, я перейду к той части
рассуждения, которая их опровергает и которая, как говорилось выше,
начинается со слов: "И тот, кто молвил, что людей природа / Лишь дерево с
душою..." Однако надо помнить, что мнение императора — хотя оно и
определяет благородство неверно — в одной своей части, а именно в той, где
поминается "Изящных нравов цвет",-- касалось нравов благородных, а потому
оно в этой части опровержению не подлежит. Другая часть, которая не имеет
ничего общего с природой благородства, как раз и подлежит опровержению
часть эта, повествуя о древнем богатстве, говорит, по-видимому, о двух
разных вещах, а именно о времени и о богатстве, которые ничего общего не
имеют с благородством, как уже отмечалось и как будет показано ниже. А
потому и опровержение распадается на две части: сначала осуждается
богатство, а затем осуждается мнение, будто время есть причина благородства.
Вторая часть начинается словами: "Не стать мужлану мужем благородным..."
Следует иметь в виду, что осуждением богатства осуждается не только мнение
императора в той его части, которая касается богатств, но также целиком и
мнение толпы, которое и основано только на богатстве. Первая же часть
делится на две: в первой говорится, что император вообще заблуждался в
определении благородства, во второй показывается, почему это так. Начинается
же эта вторая часть со слов: "Богатство — благородства не предел..."
Итак, я говорю, что "тот, кто молвил, что людей природа / Лишь дерево с
душою", лжет, называя человека деревом а кроме того, что он "всю ложь, идя
дорогою кривою, /Домыслить не сумел", то есть в этом суждении есть изъян,
поскольку он называет дерево одушевленным, не добавляя, что оно разумное, а
в этом и заключается разница между человеком и зверем. Далее я пишу, что
таким образом в определении своем ошибался тот, кто "правил царством": я не
говорю "император", но "тот, кто правил царством", чтобы показать (как уже
отмечалось выше), что определять подобное понятие не входит в обязанность
императора. Далее я говорю, что равным образом ошибался тот, кто вложил в
понятие благородства неверное содержание, разумея под ним "древнее
богатство", а затем перешел к "ущербной форме" или частному признаку, то
есть к "изящным нравам", которые не исчерпывают всех формальных признаков
благородства, но лишь весьма ничтожную их часть, как это будет показано
ниже. И хотя текст об этом и умалчивает, не следует упускать из вида, что
мессер император в этом отношении ошибался не только в отдельных частях
своего определения, но также и в самом методе определения, хотя он, как
гласит молва, и был великим логиком и ученым действительно, определение
благородства было бы достойнее выводить из поступков, а не из начал, хотя и
кажется, что оно само по смыслу есть начало, поддающееся определению не
через первичные признаки, а только через вторичные. Далее, когда я говорю:
"Богатство — благородства не предел, / Не уменьшает и не умножает / Его..."
— я показываю, что оно не может быть причиной благородства потому, что оно
низменно и показываю, что оно не может лишить благородства потому, что оно
весьма от него далеко. И я доказываю, что оно низменно на основании одного
величайшего и очевиднейшего недостатка и я это делаю, когда говорю:
"Богатства подлы низкие желанья..." Наконец, я на основании сказанного выше
делаю вывод, что праведная душа не меняется в зависимости от большего или
меньшего богатства а это и служит доказательством того, что оно с
благородством не связано, поскольку результатов такой связи не наблюдается.
При этом надо помнить, что, согласно мнению Философа, любая вещь, являющаяся
причиной возникновения другой вещи, должна непременно нести ее в себе
почему он и говорит в седьмой книге "Метафизики": "Прежде чем одна вещь
порождается другой, она существует в ней". Кроме того, следует помнить, что
каждая вещь, которая изменяется к худшему, претерпевает это изменение в том
случае, если ему предшествует какое-нибудь изменение, и каждая изменившаяся
вещь должна быть связана с причиной изменения, как говорит Философ в седьмой
книге "Физики" и в первой книге "О возникновении". Следуя далее, я
утверждаю, что богатство не может, как это думали иные, дать благородство а
дабы показать, что богатство сильно от него отличается, я утверждаю, что
богатство не может отнять благородство у того, кто им обладает. Дать его оно
не может потому, что богатство низменно и своей низостью противоречит
благородству. И здесь под низостью разумеется вырождение, которое
противополагается благородству так как одна противоположность никогда не
производит и не может произвести другой по вышеназванной причине, которая в
качестве краткого добавления в тексте гласит: "То примет полотно, / Во что
себя художник превращает"1. Действительно, ни один живописец не мог бы
создать ни одной фигуры, если бы он в своем воображении предварительно не
сделался таким, какой она должна быть. К тому же богатства не могут и отнять
благородство потому, что они от него далеки, тогда как на основании
сказанного выше все, что изменяет или искажает какую-нибудь вещь, должно
быть с ней связано. И потому канцона добавляет: "И башню не сгибает / Река,
что издалека протекает", а это не что иное, как новое подтверждение того,
что богатства, которые можно сравнить с рекой, текущей издалека, не могут
поколебать благородство, уподобленное здесь устойчивой башне.
XI. Теперь остается только доказать, что богатства низменны и что они
не связаны с благородством и далеки от него а доказывается это в двух
небольших разделах текста, к которым в настоящее время нам и надлежит
обратиться. А затем, после того как они будут истолкованы, станет очевидным
то, о чем я говорил, а именно что богатства низменны и далеки от
благородства1. И, таким образом, будут полностью доказаны вышеприведенные
доводы против богатства. Итак, я говорю: "Богатства подлы низкие желанья..."
А для ясности необходимо помнить, что низость любой вещи выводится из ее
несовершенства и точно так же ее благородство — из ее совершенства:
следовательно, насколько вещь совершенна, настолько она и благородна
насколько же она несовершенна, настолько она и низменна. А потому если
богатства несовершенны, то они, очевидно, и низменны. А то, что они
несовершенны, вкратце доказывается в тексте, когда в нем говорится: "...но
где предел стяжанья?" — из чего явствует не только их несовершенство, но и
то, что свойства их особенно несовершенны и что сами они поэтому и особенно
низменны. О чем свидетельствует Лукан, когда он, обращаясь к богатствам,
говорит: "Законы погибли без сопротивления сражение же затеяли вы,
богатства, самое низменное, что есть в природе"2.
Несовершенство их может, коротко говоря, быть обнаружено в трех
обстоятельствах: прежде всего — в их непредвиденном появлении во-вторых, в
их опасном умножении в-третьих, в том, что обладание ими вредно. Но прежде
чем я это докажу, надлежит рассеять одно сомнение, которое при этом как
будто возникает: а именно, поскольку золото, жемчуга и угодья по существу
своему совершенны по форме и по содержанию, постольку, видимо, неправильно
утверждать, что они несовершенны. И все же не надо забывать, что, будучи
рассматриваемы сами по себе, они совершенны — не богатства, но просто
золото и жемчуга, однако, как только они превращаются в собственность
человека, они становятся богатством и тем самым исполняются несовершенства.
В том, что одна и та же вещь, рассматриваемая с разных точек зрения, бывает
одновременно и совершенной и несовершенной, нет ничего удивительного.
Я утверждаю, что их несовершенство прежде всего может быть замечено в
неожиданности их появления, в котором не видно никакой справедливости
распределения, но почти всегда полная несправедливость, каковая и есть
главное проявление несовершенства. В самом деле, если рассматривать способы
их появления, то все они могут быть подразделены на три разновидности: либо
они появляются по чистой случайности благодаря какой-нибудь непредвиденной
находке либо они приходят случайно, но с помощью закона, как, например, по
завещанию или в силу взаимно согласованного наследования либо когда случай
помогает закону, как, например, благодаря дозволенному или недозволенному
приобретению: дозволенному, говорю я, в тех случаях, когда это приобретение
есть вознаграждение за искусство, за товар или за услугу недозволенному,
говорю я, когда оно совершается путем воровства или грабежа. Но в каждой из
этих трех разновидностей видна та несправедливость, о которой я говорю, ибо
скрытые богатства, обнаруженные или вновь найденные, достаются чаще всего
злым, а не добрым людям и это настолько очевидно, что не требует
доказательства. И действительно, я сам видел в Тоскане, на склоне горы по
имени Фальтероне, то место, где самый грубый мужлан во всей округе, копая
землю, нашел кучу сантелен3 из тончайшего серебра, которые, быть может,
больше тысячи лет его дожидались. О подобного рода случаях Аристотель
сказал, что "чем больше человек подчиняется разуму, тем меньше подчиняется
он судьбе". И я говорю, что наследства, завещанные и прямые, чаще достаются
злым, чем добрым и в подтверждение сего я никакого свидетельства выдвигать
не собираюсь, но пусть каждый окинет взором своих ближайших соседей, и он
увидит то, о чем я умалчиваю, дабы никого не очернить. Так, да соблаговолил
бы Господь, чтобы исполнилось то, о чем просил Провансалец4: чтобы тот, кто
не унаследовал добродетели, потерял право наследования и на имущество! И,
повторяю, случайные богатства чаще достаются злым, чем добрым ведь
недозволенные приобретения никогда не становятся достоянием добрых, так как
добрые от них отказываются. И какой добрый человек будет приобретать силой
или обманом? Это было бы невозможно, ибо он не был бы добрым уже потому, что
выбрал недозволенное. Да и дозволенные богатства редко достаются добрым, так
как богатство требует больших забот, а заботы добрых людей направлены на
более важные вещи. Отсюда явствует, что богатства добываются несправедливо
Господь наш назвал их несправедливыми, когда говорил: "Приобретайте себе
друзей богатством неправедным"5, побуждая и поощряя людей к щедрости в
благодеяниях, которые порождают друзей. И сколь выгодную сделку заключает
тот, кто отдаст толику этих несовершеннейших благ, чтобы получить и
приобрести блага совершенные, как-то сердца добродетельных людей! Такая
сделка может заключаться ежедневно. Конечно, это новый вид торговли, когда,
предполагая купить человека ценой одного оказанного ему благодеяния,
покупаешь сразу тысячи и тысячи людей. И в чьем сердце до сих пор еще не жив
Александр за его царственные благодеяния?6 В чьем еще не живет добрый король
Кастилии, или Саладин, или добрый маркиз Монферрато, или добрый граф
Тулузский, или Бертран де Борн, или Галассо Монтефельтро? Когда упоминаются
их подвиги, то о них с любовью вспоминают не только те, кто охотно поступали
бы так же, как они, но и те, кто предпочли бы скорее умереть, чем поступить
так же.
XII. Как уже говорилось, несовершенство богатств сказывается не только
в их появлении, но также и в опасном их накоплении, но, коль скоро именно в
последнем обнаруживается их порочность, текст канцоны упоминает только об
этом, говоря: "Но где предел стяжанья?" Богатства не только не успокаивают,
но вызывают еще большую жажду, делая человека еще более порочным и
несостоятельным. При этом надо помнить, что вещи порочные могут обладать
скрытыми на первый взгляд пороками и что несовершенство скрывается часто под
видом совершенства но пороки могут быть и полностью очевидными, так что
несовершенство познается с первого же взгляда. И те вещи, в которых не сразу
удается обнаружить их пороки, наиболее опасны потому, что от них невозможно
себя уберечь таков предатель, который с виду кажется другом и заставляет
себе доверять, скрывая под личиной дружбы свой порок — недружелюбие. Точно
так же несовершенны богатства, поскольку накопление их опасно, ибо они
приносят обратное тому, что сулят. Эти лживые предатели, накопленные в
известном количестве, всегда сулят всяческое удовлетворение тому, кто их
накопил, и этими посулами завлекают человеческую волю и ввергают ее в порок
алчности. Поэтому Боэций в упоминавшейся книге "Об утешении" называет их
опасными, говоря: "Увы! кто был первым, выкопавшим из земли грозные
драгоценности — засыпанные слитки золота и каменья, которые хотели
оставаться скрытыми?" Эти лживые предатели обещают утолить любую жажду,
восполнить любую нехватку и принести насыщение и довольство и они это и
делают с каждым человеком и поначалу подкрепляют свои обещания, исполняя
известное их количество а потом, после того как они накопились, они вместо
утоления и охлаждения причиняют лихорадочную, невыносимую жажду в груди и
вместо довольства ставят перед желанием новый, еще больший предел, и вместе
с тем дрожат над уже приобретенным. Так что поистине богатства не
успокаивают, но приносят еще больше тревог, которых без них не было. Недаром
Туллий, выражая свою ненависть к богатствам, говорит в книге "О Парадоксе":
"Я никогда, конечно, не причислял к вещам хорошим и желанным ни деньги их,
ни роскошные дома, ни богатства, ни владения, ни радости, которыми они
особенно дорожат, так как я доподлинно видел, что люди, обладавшие изобилием
всего этого, особенно мечтали обладать именно тем, чем они обладают в
изобилии. Ведь жажда, возбуждаемая алчностью, никогда не удовлетворяется и
не утоляется и люди эти терпят муку не только от желания умножить то, чем
они владеют, но и от страха это потерять". И все это — слова Туллия, и так
они и записаны в той книге, которую я назвал. А для нового подтверждения
несовершенства богатств приведу еще слова Боэция из той же книги "Об
утешении": "Если бы богиня богатства отпускала людям столько же благ,
сколько песку вздымает море, волнуемое ветром, и сколько сияет звезд на
небе, род человеческий все равно не перестал бы плакать"1. Для
доказательства этого необходимо привлечь еще большее количество
свидетельств, вспомнив все, что говорили против богатства Соломон и его
отец Сенека (в особенности в посланиях к Луциллию), Гораций, Ювенал --
словом, любой писатель, любой поэт, и все то, что правдивое Божественное
писание приводит против богатств, этих лживых блудниц, полных всяческой
скверны и, чтобы убедиться в этом, достаточно представить себе жизнь того,
кто за ними следует, посмотреть, в какой уверенности он живет, когда он хоть
что-нибудь себе скопил, и какое от этого испытывает успокоение и
отдохновение. А что другое ежедневно угрожает городам, странам и отдельным
лицам и губит их, как не неожиданное скопление имущества в руках кого-либо
одного? Скопление же это обнаруживает новые вожделения, удовлетворить
которые невозможно не причинив кому-нибудь вреда. И на что другое направлены
раздумья обоих законодательств — я говорю о праве церковном и
гражданском,-- как не на борьбу с алчностью, разрастающейся по мере
накопления богатств? Это с достаточной очевидностью обнаруживает и тот и
другой законы, если прочитать их начальные положения,-- я говорю о законах
писаных. О, насколько же очевидно, даже слишком очевидно, что
увеличивающиеся богатства во всех отношениях несовершенны, ибо ничего, кроме
несовершенства, от них родиться и не может, поскольку их держат для себя2.
Это и сказано в тексте канцоны.
По правде говоря, здесь возникает сомнение или, вернее, вопрос,
которого миновать нельзя, не поставив его и на него не ответив. Иной
хулитель истины мог бы сказать, что если богатства, стремление к которым
разрастается по мере их накопления, несовершенны, а потому и низменны, то по
той же причине несовершенна и низменна также и наука, стремление к которой
всегда увеличивается по мере приобщения к ней недаром Сенека говорит: "Если
бы я одной ногой был уже в могиле, я все еще хотел бы учиться"3. Однако
неверно, что наука низменна от несовершенства таким образом, если отпадает
вывод, то увеличение стремления не является для богатств причиной их
низменности. А совершенство науки явствует из положения Философа в шестой
книге "Этики", гласящего, что наука служит совершенным обоснованием для
целого ряда вещей.
На этот вопрос надлежит вкратце ответить однако сначала следует
рассмотреть, увеличивается ли стремление к знаниям по мере их накопления,
как это утверждает вопрос, и существует ли на то разумное основание. Поэтому
я утверждаю, что не только от приобретения знаний и богатств, но и от любого
приобретения человеческое желание разрастается, хотя в разных случаях
по-разному, и вот почему. Предел стремлений каждой вещи, стремлений,
изначально вложенных в нее самой природой, есть возвращение к своему началу.
А так как Бог — Начало наших душ и Создатель их по Своему подобию (как
написано: "Сотворим человека по образу Нашему и подобию"4), то и душа больше
всего стремится вернуться к этому началу. И подобно путнику, который идет по
дороге, по которой он никогда не ходил, и принимает каждый дом, увиденный им
издали, за постоялый двор, но, убедившись, что это не так, переносит свои
надежды на другой дом, и так от одного дома к другому, пока не дойдет до
постоялого двора,-- так и душа наша, едва ступив на новый и еще неведомый ей
путь этой жизни, направляет свой взор на высшее свое благо как на предел
своих мечтаний и потому думает, что оно пред ней всякий раз, как она увидит
вещь, которая кажется душе носительницей какого-то блага. А так как знания
души поначалу несовершенны, поскольку она еще неопытна и ничему не обучена,
малые блага кажутся ей большими, а потому о них она прежде всего и начинает
мечтать. Так, мы видим, что малыши мечтают о яблоке, затем, когда
подрастают, мечтают о птичке еще позже — о красивой одежде, а со временем
— о коне, потом о женщине а потом мечтают о небольшом богатстве, затем о
большом и еще большем. Происходит же это потому, что душа, не находя ни в
одной из этих вещей того, что ищет, надеется обрести искомое в дальнейшем. И
мы видим, что в глазах нашей души одним желаемым загораживается от нас
другое, образуя как бы пирамиду, и самое маленькое закрывает собою сначала
все другие и служит как бы исходной точкой для предельно желаемого, которое
есть Бог и которое является как бы основанием всей пирамиды. Таким образом,
чем дальше продвигаться от вершины к основанию, тем обширнее кажутся
предметы наших желаний и вот почему человеческие желания по мере их
осуществления становятся одно за другим все более и более обширными.
Конечно, можно ошибиться и потерять эту дорогу, как теряются и земные
дороги. Действительно, подобно тому как от одного города по направлению к
другому проложены многие пути, причем один из них — лучший и самый прямой,
другой — более далекий (тот, что ведет к иному городу), а остальные
проходят от вожделенного нами места несколько ближе или несколько дальше,--
так и в человеческой жизни существуют разные дороги, из которых одна самая
верная, а другая самая неверная, некоторые менее неверные, а некоторые менее
верные. Самая прямая дорога приводит к городу, удовлетворяет наше желание и
дает отдохновение после перенесенных тягот, а та, что идет в обратном
направлении, никогда желания этого не удовлетворяет и никогда не может дать
отдохновения так и в нашей жизни: хороший ходок достигает цели и
отдохновения, заблудившийся же никогда ее не достигает, но с великим
напряжением всех своих духовных способностей всегда жадными глазами смотрит
вперед. Поэтому, хотя это рассуждение целиком и не отвечает на поставленный
...Закладка в соц.сетях
