Жанр: Электронное издание
Фридрих Ницше. Антихристианин
Предисловие А.М. Руткевича
Origin: сайт Андрея Якушева ё http://yakushev.wallst.ru/texts/antihrist.htm
"Антихрист" был задуман как первая книга "Переоценки всех ценностей" и
писался почти параллельно с "Сумерками идолов" (предисловие к этим последним
помечено датой завершения новой рукописи — 30 сентября 1888 г.) Со временем
план изменился, и уже 20 ноября Ницше сообщает Г. Брандесу о лежащей перед
ним законченной "Переоценке всех ценностей". Аналогичное сообщение приведено
в письме к П. Дуйссену от 26 ноября: "Моя Переоценка всех ценностей с
основным заглавием "Антихрист" готова".
Первое издание "Антихриста" имело место в 1895 г. и содержало ряд
неточностей и пропусков, которые впоследствии частично восполнялись вплоть
до окончательной аутентичной редакции Шлехты в 1956 г.
Произведение публикуется по изданию: Фридрих Ницше, сочинения в 2-х
томах, том 2, издательство "Мысль", Москва 1990. Перевод — В. А. Флуровой.
Эта книга принадлежит немногим. Может быть, никто из этих немногих ещу
и не существует. Ими могут быть те, кто понимает моего
Заратустру;
1 как мог бы я смешаться с теми, у кого лишь сегодня
открываются уши? Только послезавтра принадлежит мне. Иные люди родятся
posthum.
Условия, при которых меня понимают и тогда уже понимают с
необходимостью, — я знаю их слишком хорошо. Надо быть честным в
интеллектуальных вещах до жестокости, чтобы только вынести мою серьузность,
мою страсть. Надо иметь привычку жить на горах — видеть под собою жалкую
болтовню современной политики и национального эгоизма. Надо сделаться
равнодушным, никогда не спрашивать, приносит ли истина пользу или становится
роком для личности... Пристрастие силы к вопросам, на которые сегодня ни у
кого нет мужества; мужество к запретному, предназначение к
лабиринту.
2 Опыт из семи одиночеств.
3 Новые уши для
новой музыки. Новые глаза для самого дальнего. Новая совесть для истин,
которые оставались до сих пор немыми. И воля к экономии высокого стиля:
сплачивать свою силу, своу вдохновение. Уважение к себе; любовь к себе;
безусловная свобода относительно себя...
Итак, только это — мои читатели, мои настоящие читатели, мои
предопределунные читатели: что за дело до остального? Остальное — лишь
человечество. Надо стать выше человечества силой, высотой души --
презрением...
Фридрих Ницше
Обратимся к себе. Мы гиперборейцы
4 — мы достаточно хорошо
знаем, как далеко в стороне мы живум от других. "Ни землуй, ни водой ты не
найдушь пути к гипербореям" — так понимал нас ещу Пиндар
5. По ту
сторону севера, льда, смерти — наша жизнь, наше счастье. Мы открыли
счастье, мы знаем путь, мы нашли выход из целых тысячелетий лабиринта. Кто
же нашул его? — Неужели современный человек? — "Я не знаю, куда деваться;
я всу, что не знает, куда деваться", — вздыхает современный
человек.
6 Этой современностью болели мы, мы болели ленивым миром,
трусливым компромиссом, всей добродетельной нечистоплотностью современных Да
и Нет. Эта терпимость, largeur
7 сердца, которая всу "извиняет",
потому что всу "понимает", действует на нас, как сирокко. Лучше жить среди
льдов, чем под туплыми веяниями современных добродетелей. Мы были достаточно
смелы, мы не щадили ни себя, ни других, но мы долго не знали, куда нам
направить нашу смелость. Мы были мрачны, нас называли фаталистами. Нашим
фатумом было: полнота, напряжение, накопление сил. Мы жаждали молнии и дел,
мы оставались вдали от счастья немощных, от "смирения". Грозовые тучи
вокруг, мрак внутри нас: мы не имели пути, формула нашего счастья: одно Да,
одно Нет, одна прямая линия, одна цель.
Что хорошо? — Всу, что повышает в человеке чувство власти, волю к
власти, самую власть.
Что дурно? — Всу, что происходит из слабости.
Что есть счастье? — Чувство растущей власти, чувство преодолеваемого
противодействия.
Не удовлетворунность, но стремление к власти, не мир вообще, но война,
не добродетель, но полнота способностей (добродетель в стиле Ренессанса,
virtu
8, добродетель, свободная от моралина).
Слабые и неудачники должны погибнуть: первое положение нашей любви к
человеку. И им должно ещу помочь в этом.
Что вреднее всякого порока? — Деятельное сострадание ко всем
неудачникам и слабым — христианство.
Моя проблема не в том, как завершает собою человечество
последовательный ряд сменяющихся существ (человек — это конец), но какой
тип человека следует взрастить, какой тип желателен, как более ценный, более
достойный жизни, будущности.
9 Этот более ценный тип уже существовал нередко, но лишь как счастливая
случайность, как исключение, — и никогда как нечто преднамеренное.
Наоборот, — его боялись более всего; до сих пор он внушал почти ужас, и из
страха перед ним желали, взращивали и достигали человека противоположного
типа: типа домашнего животного, стадного животного, больного животного --
христианина.
Человечество не представляет собою развития к лучшему, или к
сильнейшему, или к высшему, как в это до сих пор верят. "Прогресс" есть лишь
современная идея, иначе говоря, фальшивая идея. Теперешний европеец по своей
ценности глубоко ниже европейца эпохи Возрождения, поступательное развитие
решительно не представляет собою какой-либо необходимости повышения,
усиления.
Совсем в ином смысле, в единичных случаях на различных территориях
земного шара и среди различных культур, удаутся проявление того, что
фактически представляет собою высший тип, что по отношению к целому
человечеству представляет род сверхчеловека. Такие счастливые случайности
всегда бывали и всегда могут быть возможны. И при благоприятных
обстоятельствах такими удачами могут быть целые поколения, племена, народы.
Не следует украшать и выряжать христианство: оно объявило смертельную
войну этому высшему типу человека, оно отреклось от всех основных инстинктов
этого типа; из этих инстинктов оно выцедило понятие зла, злого человека:
сильный человек сделался негодным человеком, "отверженцем". Христианство
взяло сторону всех слабых, униженных, неудачников, оно создало идеал из
противоречия инстинктов поддержания сильной жизни; оно внесло порчу в самый
разум духовно-сильных натур, так как оно научило их чувствовать высшие
духовные ценности как греховные, ведущие к заблуждению, как искушения. Вот
пример, вызывающий глубочайшее сожаление: гибель Паскаля,
10который верил в то, что причиной гибели его разума был первородный грех,
между тем как ею было лишь христианство
Мучительное, страшное зрелище представилось мне: я отдурнул завесу с
испорченности человека. В моих устах это слово свободно по крайней мере от
одного подозрения: будто бы оно заключает в себе моральное обвинение. Слово
это — я желал бы подчеркнуть это ещу раз — лишено морального смысла, и
притом в такой степени, что испорченность эта как раз ощущается мною сильнее
всего именно там, где до сих пор наиболее сознательно стремились к
"добродетели", к "божественности". Я понимаю испорченность, как об этом
можно уже догадаться, в смысле decadence:
11 я утверждаю, что все
ценности, к которым в настоящее время человечество стремится, как к
наивысшим, — суть ценности decadence.
Я называю животное — род, индивидуум — испорченным, когда оно теряет
свои инстинкты, когда оно выбирает, когда оно предпочитает то, что ему
вредно. История "высоких чувств", "идеалов человечества" — может быть,
именно мне нужно ею заняться — была бы почти только выяснением того, почему
человек так испорчен. Сама жизнь ценится мною, как инстинкт роста,
устойчивости, накопления сил, власти: где недостаут воли к
власти,
12 там упадок. Я утверждаю, что всем высшим ценностям
человечества недостаут этой воли, что под самыми святыми именами
господствуют ценности упадка, нигилистические ценности.
Христианство называют религией сострадания. Сострадание противоположно
тоническим аффектам, повышающим энергию жизненного чувства; оно действует
угнетающим образом. Через сострадание теряется сила. Состраданием ещу
увеличивается и усложняется убыль в силе, наносимая жизни страданием. Само
страдание делается заразительным через сострадание;
13 при
известных обстоятельствах путум сострадания достигается такая величина
ущерба жизни и жизненной энергии, которая находится в нелепо преувеличенном
отношении к величине причины ( — случай смерти Назореянина). Вот первая
точка зрения, но есть ещу и более важная. Если измерять сострадание
ценностью реакций, которые оно обыкновенно вызывает, то опасность его для
жизни ещу яснее. Сострадание вообще противоречит закону развития, который
есть закон подбора. Оно поддерживает то, что должно погибнуть, оно встаут на
защиту в пользу обездоленных и осуждунных жизнью; поддерживая в жизни
неудачное всякого рода, оно делает саму жизнь мрачною и возбуждающею
сомнение. Осмелились назвать сострадание добродетелью (в каждой благородной
морали оно считается слабостью); пошли ещу дальше: сделали из него
добродетель по преимуществу, почву и источник всех добродетелей, конечно,
лишь с точки зрения нигилистической философии, которая пишет на своум щите
отрицание жизни, — и это надо всегда иметь в виду. Шопенгауэр
14был прав: сострадание отрицает жизнь, оно делает еу более достойной
отрицания, — сострадание есть практика нигилизма.
15 Повторяю:
этот угнетающий и заразительный инстинкт уничтожает те инстинкты, которые
исходят из поддержания и повышения ценности жизни: умножая бедствие и
охраняя всу бедствующее, оно является главным орудием decadence --
сострадание увлекает в ничто!.. Не говорят "ничто": говорят вместо этого "по
ту сторону", или "Бог", или "истинная жизнь", или нирвана, спасение,
блаженство... Эта невинная риторика из области религиозно-нравственной
идиосинкразии оказывается гораздо менее невинной, когда поймушь, какая
тенденция облекается здесь в мантию возвышенных слов, тенденция, враждебная
жизни. Шопенгауэр был враждебен жизни — поэтому сострадание сделалось у
него добродетелью... Аристотель, как известно, видел в сострадании
болезненное и опасное состояние, при котором недурно кое-когда прибегать к
слабительному; он понимал трагедию — как слабительное. Исходя из инстинкта
жизни, можно бы было в самом деле поискать средство удалить хирургическим
путум такое болезненное и опасное скопление сострадания, какое представляет
случай с Шопенгауэром (и, к сожалению, весь наш литературный и артистический
decadence от Санкт-Петербурга до Парижа, от Толстого до Вагнера)... Нет
ничего более нездорового среди нашей нездоровой современности, как
христианское сострадание. Здесь быть врачом, здесь быть неумолимым, здесь
действовать ножом, — это надлежит нам, это наш род любви к человеку, с
которой живум мы — философы, мы — гипербореи!..
Необходимо сказать, кого мы считаем своей противоположностью: теологов
и всу, что от плоти и крови теологов, — всю нашу философию... Нужно вблизи
увидеть роковое, больше того — нужно пережить его на себе, почти дойти до
гибели, чтобы с ним уже не шутить более (свободомыслие наших господ
естествоиспытателей и физиологов в моих глазах есть шутка; им недостаут
страсти в этих вещах, они не страдают ими). Отрава идут гораздо далее, чем
думают: я нашел присущий теологам инстинкт высокомерия всюду, где теперь
чувствуют себя "идеалистами", где, ссылаясь на высшее происхождение, мнят
себя вправе относиться к действительности как к чему-то чуждому и смотреть
на неу свысока... Идеалист совершенно так, как и жрец, все великие понятия
держит в руке (и не только в руке!); он играет ими с благосклонным
презрением к "разуму", "чувству", "чести", "благоденствию", "науке"; на всу
это он смотрит сверху вниз, как на вредные и соблазнительные силы, над
которыми парит "дух" в самодовлеющей чистоте: как будто жизнь до сих пор не
вредила себе целомудрием, бедностью, одним словом, — святостью гораздо
более, чем всякими ужасами и пороками... Чистый дух — есть чистая ложь...
Пока жрец, этот отрицатель, клеветник, отравитель жизни по призванию,
считается ещу человеком высшей породы, — нет ответа на вопрос: что есть
истина? Раз сознательный защитник отрицания жизни является заступником
"истины", тем самым истина ставится вверх ногами...
Этому инстинкту теолога объявляю я войну: всюду находил я следы его. У
кого в жилах течут кровь теолога, тот с самого начала не может относиться ко
всем вещам прямо и честно. Развивающийся отсюда пафос называется вера, т.е.
раз и навсегда закрывание глаз, чтобы не страдать от зрелища неисправимой
лжи. Из этого оптического обмана создают себе мораль, добродетель, святость;
чистую совесть связывают с фальшивым взглядом; освящая собственное
мировоззрение терминами "Бог", "спасение", "вечность", не допускают, чтобы
какая-нибудь иная оптика претендовала на ценность. Везде откапывал я
инстинкт теолога: он есть самая распространунная и самая подземная форма
лжи, какая только существует на земле. Всу, что ощущает теолог как истинное,
то должно быть ложным: в этом мы почти имеем критерий истины. Его
глубочайший инстинкт самосохранения запрещает, чтобы реальность в каком бы
то ни было отношении пользовалась почутом или хотя бы просто заявляла о
себе. Поскольку простирается влияние теологов, постольку извращается оценка,
— необходимо подмениваются понятия "истинный" и "ложный": что более всего
вредит жизни, то здесь называется "истинным"; что еу возвышает, поднимает,
утверждает, оправдывает и доставляет ей торжество, то называется "ложным".
Если случается, что теологи, путум воздействия на "совесть" государей (или
народов), протягивают руку к власти, то мы не сомневаемся, что собственно
каждый раз тут происходит: воля к концу, нигилистическая воля волит
власти...
Немцам сразу понятны мои слова, что кровь теологов испортила философию.
Протестантский пастор — дедушка немецкой философии, сам протестантизм еу
peccatum originale
16. Вот определение протестантизма:
односторонний паралич христианства — и разума... Достаточно сказать слово
"тюбингенская школа",
17 чтобы сделалось ясным, что немецкая
философия в основании своум — коварная теология... Швабы — лучшие лжецы в
Германии, — они лгут невинно... Откуда то ликование при появлении
Канта,
18 которое охватило весь немецкий учуный мир, состоящий на
три четверти из сыновей пасторов и учителей? Откуда убеждение немцев, ещу и
до сих пор находящее свой отзвук, что с Кантом начался поворот к лучшему?
Инстинкт теолога в немецком учуном угадал, что теперь снова сделалось --
возможным... Открылась лазейка к старому идеалу; понятие "истинный мир",
понятие о морали как сущности мира (два злостнейших заблуждения, какие
только существуют!) — эти два понятия, благодаря хитроумному скептицизму,
если не доказываются, то более не опровергаются... Разум, право разума сюда
не достигает... Из реальности сделали "видимость", из совершенно изолганного
мира, мира сущего, сделали реальность... Успех Канта есть лишь успех
теолога. Кант, подобно Лютеру
19, подобно Лейбницу
20,
был лишним тормозом для недостаточно твурдой на ногах немецкой честности...
Ещу одно слово против Канта как моралиста. Добродетель должна быть
нашим изобретением, нашей глубоко личной защитой и потребностью: во всяком
ином смысле она только опасность. Что не обусловливает нашу жизнь, то вредит
ей: добродетель только из чувства уважения к понятию "добродетель", как
хотел этого Кант, вредна. "Добродетель", "долг", "добро само по себе",
доброе с характером безличности и всеобщности — всу это химеры, в которых
выражается упадок, крайнее обессиление жизни, кунигсбергский китаизм. Самые
глубокие законы сохранения и роста повелевают как раз обратное: чтобы каждый
находил себе свою добродетель, свой категорический императив. Народ идут к
гибели, если он смешивает свой долг с понятием долга вообще. Ничто не
разрушает так глубоко, так захватывающе, как всякий "безличный" долг, всякая
жертва молоху абстракции. — Разве не чувствуется категорический императив
Канта, как опасный для жизни!.. Только инстинкт теолога взял его под защиту!
— Поступок, к которому вынуждает инстинкт жизни, имеет в чувстве
удовольствия, им вызываемом, доказательство своей правильности, а тот
нигилист с христиански-догматическими потрохами принимает удовольствие за
возражение... Что действует разрушительнее того, если заставить человека
работать, думать, чувствовать без внутренней необходимости, без глубокого
личного выбора, без удовольствия? как автомат "долга"? Это как раз рецепт
decadence, даже идиотизма... Кант сделался идиотом. — И это был современник
Гуте! Этот роковой паук считался немецким философом! — Считается ещу и
теперь!.. Я остерегаюсь высказать, что я думаю о немцах... Разве не видел
Кант во французской революции перехода неорганической формы государства в
органическую? Разве не задавался он вопросом, нет ли такого явления, которое
совершенно не может быть объяснено иначе как моральным настроением
человечества, так чтобы им раз и навсегда была доказана "тенденция
человечества к добру"? Ответ Канта: "это революция". Ошибочный инстинкт в
общем и в частности, противоприродное как инстинкт, немецкая decadence как
философия — вот что такое Кант! --
Если оставить в стороне пару скептиков, представителей порядочности в
истории философии, то остальное всу не удовлетворяет первым требованиям
интеллектуальной честности. Все эти великие мечтатели и чудаки, вместе
взятые, все они поступают, как бабунки: "прекрасные чувства" принимают они
за аргументы, "душевное воздыхание" за воздуходувку Божества, убеждение за
критерий истины. В конце концов ещу Кант в "немецкой" невинности пытался
приобщить к науке эту форму коррупции, этот недостаток интеллектуальной
совести, под видом понятия "практический разум": он нарочно изобрул разум
для того случая, когда о разуме не может быть и речи, когда именно мораль
провозглашает своу возвышенное требование: "ты должен". Принимая во
внимание, что почти у всех народов философ есть только дальнейшее развитие
жреческого типа, нечего удивляться его жульничеству перед самим собой, этому
наследию жреца. Если имеешь священные задачи вроде исправления, спасения,
искупления человечества, если носишь в груди божество, считаешь себя рупором
потустороннего императива, то, облечунный в такую миссию, ставишь себя уже
вне всех чисто рациональных оценок, — сам, освящунный подобной задачей,
изображаешь тип высшего порядка!.. Что за дело жрецу до иауки! Он стоит
слишком высоко для этого! — И этот жрец до сих пор господствовал! — Он
определял понятие "истинный" и "неистинный"!..
Оценим в должной мере то, что мы сами, мы, свободные умы, уже есть
"переоценка всех ценностей", воплощунный клич войны и победы над всеми
старыми понятиями об "истинном" и "неистинном". Самое ценное в
интеллектуальном отношении отыскивается позднее всего. Но самое ценное --
это методы. Все методы, все предпосылки нашей теперешней научности,
встречали глубочайшее презрение в течение тысячелетий; из-за них иные
исключались из общества "честных" людей, считались "врагами Бога",
презирающими истину, "одержимыми". Научные склонности человека делали из
него чандалу
21... Весь пафос человечества — его понятие о том,
что должно быть истиной, чем должно быть служение истине — всу было против
нас: каждое "ты должен" было до сих пор направлено против нас... Предметы
наших занятий, самые занятия, весь род наш — тихий, осмотрительный,
недоверчивый — всу казалось совершенно недостойным и заслуживающим
презрения. — В конце концов, с известной долей справедливости можно бы было
спросить себя: не эстетический ли вкус удерживал человечество в столь
длительной слепоте? Оно требовало от истины живописного эффекта, оно
требовало и от познающего, чтобы он сильно действовал на чувство. Наша
скромность дольше всего претила его вкусу... О, как они это угадали, эти
божьи индюки!..
Нам пришлось переучиваться. Во всум мы сделались скромнее. Мы более не
выводим человека из "духа", из "божества", мы отодвинули его в ряды
животных. Мы считаем его сильнейшим животным, потому что он хитрее всех, --
следствием этого является его духовность. С другой стороны, мы устраняем от
себя тщеславное чувство, которое и здесь могло бы проявиться: что человек
есть великая скрытая цель развития животного мира. Он совсем не венец
творения, каждое существо рядом с ним стоит на равной ступени
совершенства... Утверждая это, мы утверждаем ещу большее: человек, взятый
относительно, есть самое неудачное животное, самое болезненное, уклонившееся
от своих инстинктов самым опасным для себя образом, — но, конечно, со всем
этим и самое интереснейшее! — Что касается животных, то с достойною
уважения смелостью Декарт
22 впервые рискнул высказать мысль, что
животное можно понимать как machina, — вся наша физиология старается
доказать это положение. Развивая логически эту мысль, мы не исключаем и
человека, как это делал ещу Декарт: современные понятия о человеке
развиваются именно в механическом направлении. Прежде придавали человеку
качество высшего порядка — "свободную волю"; теперь мы отняли у него даже
волю в том смысле, — что под волей нельзя уже более подразумевать силу.
Старое слово "воля" служит только для того, чтобы обозначить некую
результанту, некий род индивидуальной реакции, которая необходимо следует за
известным количеством частью противоречащих, частью согласующихся
раздражении: воля более не "действует", более не "двигает"... Прежде видели
в сознании человека, в "духе", доказательство его высшего происхождения, его
божественности; ему советовали, если он хотел быть совершенным, втянуть,
подобно черепахе, в себя свои чувства, прекратить общение с земным, скинуть
земную оболочку: тогда от него должно было остаться главное — "чистый дух".
На счут этого мы теперь уже лучше соображаем: как раз именно сознание,
"дух", мы считаем симптомом относительного несовершенства организма, как бы
попыткой, прощупыванием, промахом, как бы усилием, при котором бесполезно
тратится много нервной силы; мы отрицаем, чтобы что-нибудь могло быть
совершенным, раз оно делается сознательно. "Чистый дух" есть чистая
глупость: если мы сбросим со счута нервную систему и чувства, "смертную
оболочку", то мы обсчитаемся — вот и всу.
Ни мораль, ни религия не соприкасаются в христианстве ни с какой точкой
действительности. Чисто воображаемые причины ("Бог", "душа", "Я", "дух",
"свободная воля", — или даже "несвободная"); чисто воображаемые действия
("грех", "искупление", "милость", "наказание", "прощение греха"). Общение с
воображаемыми существами ("Бог", "духи", "души"); воображаемая наука о
природе (антропоцентрическая; полное отсутствие понятия о естественных
причинах); воображаемая психология (явное непонимание самого себя,
толкование приятных или неприятных всем общих чувств — как, например,
известных состояний nervus sympathicus — при помощи символического языка
религиозно-моральной идиосинкразии, — "раскаяние", "угрызение совести",
"искушение дьявола", "близость Бога"); воображаемая телеология ("Царство
Божье", "Страшный суд", "вечная жизнь"). — Этот мир чистых фикций сильно
отличается не в свою пользу от мира груз именно тем, что последний отражает
действительность, тогда как первый извращает еу, обесценивает, отрицает.
Только после того, как понятие "природа" было противопоставлено понятию
"Бог", слово "природный", "естественный" должно было сделаться синонимом
"недостойный" — корень всего этого мира фикций лежит в ненависти к
естественному (действительность!); этот мир есть выражение глубокого
отвращения к действительному... И этим всу объясняется. У кого единственно
есть основание отречься от действительности, оклеветавши еу? — У того, кто
от неу страдает. Но страдать от действительности — это значит самому быть
неудачной действительностью... Перевес чувства неудовольствия над чувством
удовольствия есть причина этой фиктивной морали и религии, а такой перевес
даут содержание формуле decadence...
К тако
...Закладка в соц.сетях
