Жанр: Электронное издание
Мишель Монтень. Опыты. Том II
...еприятеля в Сардинии. Павел
Эмилий [349] принес в жертву Марсу и Минерве добычу, доставшуюся ему в
Македонии. Александр, придя к Индийскому океану [350], бросил в его воды в
честь Фетиды несколько больших золотых сосудов и устроил, кроме того, на
своих алтарях бойню, принеся в жертву не только невинных животных, но и
людей. Человеческие жертвоприношения были обычными у многих народов, в том
числе и у нашего; я думаю, что ни один народ не представлял исключения в
этом отношении.
Sulmone creatos
Quattuor hic iuvenes, totidem quos educat Ufens,
Viventes rapit, inferias quos immolet umbris.
{Он [Эней] схватил четырех юношей, сыновей Сульмоны, и еще четырех
сыновей Уфента, чтобы принести их живыми в жертву теням преисподней [351]
(лат. ).}
Геты [352] считали себя бессмертными; умереть значило для них
отправиться к своему божеству Салмоксису. Каждые пять лет геты посылали к
Салмоксису кого-либо из своих соплеменников, чтобы попросить его о самом
необходимом. Посланца избирали по жребию, и обряд этот совершался таким
образом: сначала ему устно передавали то или иное поручение, после чего трое
воинов выстраивались в ряд с тремя копьями в руках, а другие со всего
размаху бросали обреченного на них. Если он при этом получал смертельную
рану и тотчас же умирал, это считалось верным признаком божественного
благоволения. Если же вестник не умирал сразу, геты считали, что он порочный
и недостойный человек, и избирали другого посланца вместо него.
Когда Аместрида, мать Ксеркса [353], состарилась, то, следуя религии
своей страны и желая умилостивить какого-то подземного бога, приказала
однажды закопать в землю живыми четырнадцать персидских юношей знатного
происхождения.
Еще и поныне идолы Темикститана обагряются кровью младенцев; им угодны
жертвы только этих невинных детских душ: правосудие жаждет крови невинных!
Tantum religio potult suadere malorum!"
{Вот к каким злодеяниям побуждала религия! [354] (лат. ).}
Карфагеняне приносили в жертву Сатурну своих собственных детей; а
бездетные покупали для этой цели чужих детей; отец и мать обязаны были
присутствовать при обряде жертвоприношения с веселыми и довольными лицами
[355]. Странной фантазией было платить за милость богов нашими страданиями;
так поступали, например, лакедемоняне, услаждавшие свою Диану истязаниями
юношей, которых они в угоду ей часто бичевали до смерти [356]. Дикой
прихотью было благодарить зодчего разрушением его созданий и карать
невинных, чтобы предотвратить наказание, заслуженное виновными. Дико было
думать, что заклание и смерть бедной Ифигении в Авлиде очистит греческое
войско от обиды, нанесенной богам [357].
Sed casta mceste, nubendi tempore in ipso,
Hostia concideret mactatu moesta parentis.
{Ее влекут к алтарю, чтобы ей, непорочной, в самое время свершения
брачного обряда печальною жертвою пасть, преступно закланной отцом [358]
(лат. ).}
А что сказать о двух прекрасных и благородных Дециях [359], отце и
сыне, которые, чтобы расположить богов в пользу римлян, бросились в самую
гущу неприятельских войск!
Quae fuit tanta deorum iniquitas, ut placari populo Romano non possent,
nisi tales viri occidissent" {Какова же несправедливость богов, если их
нельзя было умилостивить на пользу римского народа иначе, как убийством
столь добродетельных мужей [360] (лат. ).}. Добавляю, что отнюдь не дело
преступника определять меру и час своего наказания; только судья засчитывает
в наказание ту кару, которую он назначает, но он не устанавливает наказание
по выбору того, кто сам себя подвергает ему. Божественная кара предполагает
наше полное несогласие как с нашим осуждением, так и с налагаемым на нас
наказанием.
Нелепым было ухищрение Поликрата [361], тирана самосского, когда он,
желая нарушить свое постоянное благоденствие и искупить его, бросил в море
самое дорогое и ценное сокровище, в надежде, что этой искупительной жертвой
ему удастся предотвратить непостоянство фортуны, избежать ее превратностей;
она же, насмехаясь над его глупостью, сделала так, что брошенная в море
драгоценность снова вернулась в его руки, будучи найдена в желудке рыбы. А
кому нужны были те мучения и терзания, которые причиняли себе корибанты и
менады [362]? Или те шрамы на лице, животе и конечностях, которые еще в наше
время наносят себе магометане, желая угодить своему пророку? Ведь
оскорбление, наносимое богу, коренится в нашей воле, а вовсе не в груди, не
в глазах, не в половых органах, не в плечах или гортани! Tantus est
perturbatae mentis et sedibus suis pulsae furor, ut sic dii placentur,
quemadmodum ne homines quidem saeviunt {Таково уж неистовство их
расстроенного и сбитого с толку ума, что в угоду богам они совершают такие
зверства, каких не делают промеж себя даже люди [363] (лат. )}.
Наше тело призвано служить не только нам, но также и богу и другим
людям; поэтому умышленно терзать его столь же недопустимо, как и лишать себя
жизни под каким бы то ни было предлогом. Уродовать и калечить
бессознательные и непроизвольные отправления нашего тела ради того, чтобы
избавить душу от необходимости разумно руководить ими, значит проявлять
большую трусость и предательство.
Ubi iratos deos timent, que sic propitios habere merentur? In regiae
libidinis voluptatem castrati sunt quidam; sed nemo sibi, ne vir esset,
iubente, domino, manus intulit {Чем же боятся прогневать богов те, кто
рассчитывает таким способом расположить их к себе? Бывало, что некоторых
людей оскопляли в угоду царскому распутству, но никто по приказу господина
не брал сам в руки нож, чтобы перестать быть мужчиной [364] (лат. ).}. Так,
религия приводила людей ко многим дурным поступкам:
saepius illa
Religio peperit scelerosa atque impia facta.
{Религия нередко порождала преступные и нечестивые деяния [365] (лат.
).}
{Немудрое божие премудрее человеков и немощное божие сильнее человеков
[366] (лат. ).}
Ничто, присущее нам, ни в каком отношении не может быть приравнено к
божественной природе или отнесено к ней, ибо это накладывало бы на нее
отпечаток несовершенства. Как может эта бесконечная красота, бесконечное
могущество и бесконечная благость без ущерба для своего божественного
величия допустить какое-либо соответствие или сходство с таким существом,
как человек?
Infirmum dei fortius est hominibus, et stultum dei sapientius est
hominibus {Немудрое божие премудрее человеков и немощное божие сильнее
человеков [366] (лат. ).}.
Когда кто-то спросил философа Стильпона [367], радуют ли богов
воздаваемые им почести и приносимые им жертвы, он ответил: "Ты неразумен;
давай уединимся, если ты хочешь поговорить об этом".
И тем не менее мы предписываем богу определенные пределы; мы
ограничиваем его могущество доводами нашего разума (я называю разумом наши
домыслы и фантазии и исключаю отсюда философию, которая утверждает, что даже
безумный или злой вынуждены действовать по разумным основаниям; но это разум
особого рода), хотим подчинить его, который создал нас и наше знание, пустым
и ничтожным доводам нашего рассудка. Мы говорим: "Бог не мог создать мир без
материи, ибо из ничего нельзя ничего создать". Как! Разве бог вручил нам
ключи своего могущества и открыл нам тайны его? Разве он обязался не
выходить за пределы, поставленные нашей наукой? Допустим, о человек, что ты
сумел заметить здесь на земле некоторые следы его действий, - думаешь ли ты,
что он применил при этом все свои силы и воплотил в этом творении все свои
помыслы, что он исчерпал при этом все формы? Ты видишь в лучшем случае
только устройство и порядки того крохотного мирка, в котором живешь; но
божественное могущество простирается бесконечно дальше его пределов; эта
частица - ничто по сравнению с целым:
omnia cum caelo terraque marique
Nil sunt ad summam summai totius omnem.
{Все сущее, вместе с небом, землей и морем, ничто по сравнению с целой
вселенной [368] (лат. ).}
Ты ссылаешься на местный закон, но не знаешь, каков закон всеобщий. Ты
можешь связывать себя с тем, чему ты подчинен, но его ты не свяжешь; он тебе
не собрат, не земляк или товарищ. Если он как-то вступает в общение с тобой,
то не для того, чтобы сравняться с твоим ничтожеством или вручить тебе
надзор над своей властью. Тело человека не может витать в облаках - таков
закон для тебя. Солнце непрерывно движется по своему пути; моря и земли
имеют свои границы; вода текуча и жидка; сплошная стена непроницаема для
твердого тела; человек не может не сгореть в пламени; он не может физически
одновременно находиться на небе, на земле и в тысяче других мест. Все эти
правила бог установил для тебя; они связывают только тебя. Он показал
христианам, что может нарушать все эти законы, когда ему заблагорассудится.
Действительно, для чего ему, раз он всемогущ, ограничивать свои силы
определенными пределами? В угоду кому будет он отказываться от своих
преимуществ? Твой разум с полным основанием и величайшей вероятностью
доказывает тебе, что существует множество миров:
Terramque, et solem, lunam, mare, cetera quae sunt,
Non esse unica, sed numero magis innumerali.
{Земля, солнце, луна, море и все прочие вещи не единственны, но
существуют, надо думать, в неисчислимом множестве [369] (лат. ).}
В это верили, побуждаемые доводами разума, самые выдающиеся умы прошлых
веков и даже некоторые наши современники; тем более что в нашем мироздании
нет ни одного предмета, который существовал бы в единственном числе:
cum in summa res nulla sit una,
Unica quae gignatur, et unlca solaque crescat,
{Нет во вселенной ни единой вещи, которая могла бы возникнуть и расти
одна [370] (лат. ).}
и все вещи существуют во множественном числе; поэтому представляется
невероятным, чтобы бог сотворил только один этот мир, не создав подобных
ему, и чтобы вся материя была полностью истрачена на это единственное
творение:
Quare etiam atque etiam talis fateare necesse est
Esse alios alibi congressus material,
Qualis hic est avido complexu quem tenet aether,
{Следует признать, что где-то должны существовать другие скопления
материи, сходные с теми, которые цепко держит эфир [371] (лат. ).}
в особенности, если существо это одушевленное, как можно предполагать
по его движениям и как уверяет Платон [372]; некоторые наши ученые [373]
подтверждают это мнение, другие же не осмеливаются опровергать его. А может
быть, правильно то старинное воззрение, согласно которому небо, звезды и
другие части вселенной представляют собой создания, состоящие из тела и
души, которые смертны по своему составу, но бессмертны по решению создателя.
В случае же если существует множество миров, как полагали Демокрит, Эпикур и
почти все философы, то откуда мы знаем, что принципы и законы нашего мира
приложимы также и к другим мирам? Эти миры, может быть, имеют другой вид и
другое устройство [374]? Эпикур представлял их себе то сходными между собой,
то несходными [375]. Ведь даже в нашем мире мы наблюдаем бесконечное
разнообразие и различия в зависимости от отдаленности той или иной страны.
Так, например, в том Новом Свете, который открыт был нашими отцами, не
известны ни хлеб, ни вино, ни одно из наших животных; все там иное. А в
скольких странах света в прежние времена не имели представления ни о Вакхе,
ни о Церере [376]? Если верить Плинию и Геродоту [377], то в некоторых
странах есть люди, очень мало на нас похожие.
Существуют смешанные породы людей, представляющие собой нечто среднее
между человеческой природой и животной. Есть страны, где люди рождаются без
головы, а глаза и рот помещаются у них на груди; где все люди - двуполые
существа; где люди ходят на четвереньках; где у людей только один глаз во
лбу, а голова более похожа голову собаки, чем человека; где люди наполовину
- в нижней части тела - рыбы и живут в воде; где женщины рожают в пятилетнем
возрасте и живут только до восьми лет; где у людей лоб так тверд и кожа на
нем так толста, что железо не в состоянии пробить их и сгибается; где у
мужчин не растет борода; есть народы, которые не знают употребления огня; и
другие, у которых сперма черного цвета.
Существуют люди, которые с легкостью превращаются в волков или в кобыл,
а затем снова становятся людьми. И если верно утверждение Плутарха [378],
что в некоторых частях Индии имеются люди без рта, питающиеся лишь запахами,
то многие наши описания неправильны; такие люди отнюдь не смешнее, чем мы,
их разум, может быть, нисколько не уступает нашему, и они в такой же мере,
как мы, способны к общественной жизни, и тогда может оказаться, что наше
внутреннее устройство и законы не применимы к большинству людей.
Далее, сколько мы знаем вещей, противоречащих тем прекрасным правилам,
которые мы установили для природы и предписали ей! А мы еще хотим связать
ими самого бога! Сколько явлений мы называем сверхъестественными и
противоречащими природе! Каждый человек и каждый народ называет так вещи,
недоступные его пониманию. А сколько мы наблюдаем таинственных свойств и
квинтэссенций [379]? Ибо для нас "поступать согласно природе" значит
"поступать согласно нашему разуму", насколько он в состоянии следовать за
ней и насколько мы в состоянии распознать этот путь; все, что выходит за
пределы разума, чудовищно и хаотично. Но с этой точки зрения наиболее
проницательным и изощренным людям все должно представляться чудовищным, ибо
человеческий разум убедил их, что нет никаких серьезных оснований утверждать
даже то, что снег бел (Анаксагор заявлял, что он черен) [380]. Все неясно:
существует ли что-нибудь или ничего не существует? Знаем ли мы что-либо или
ничего не знаем? (Метродор Хиосский отрицал за человеком возможность
ответить на этот вопрос) [381]. Живем ли мы или нет? Ибо Еврипид сомневался,
"является ли наша жизнь жизнью или же жизнь есть то, что мы называем
смертью":
FONT FACE="Symbol">tiVd oiden ei to zhn
men eoti katuanein to katuanein de zhn [382]
Еврипид сомневался не без основания; действительно, почему называть
жизнью тот миг, который является только просветом в бесконечном течении
вечной ночи и очень кратким перерывом в нашем постоянном и естественном
состоянии, ибо смерть занимает все будущее и все прошлое этого момента, да
еще и немалую часть его самого? Другие уверяют, что нет никакого движения и
что ничто не движется, как утверждают последователи Мелисса [383] (ибо,
если существует только единое, то оно не может ни обладать сферическим движением, ни передвигаться с места на место, как это доказывает Платон
[384]), и что в природе нет ни рождения, ни истлевания.
Протагор утверждал, что в природе нет ничего, кроме сомнения, и что обо
всех вещах можно спорить с одинаковым основанием и даже о том, можно ли
спорить с одинаковым основанием обо всех вещах; Навсифан [385] заявлял, что
из тех вещей, которые нам кажутся, ни одна не существует с большей
вероятностью, чем другая, и что нет ничего достоверного, кроме
недостоверности; Парменид утверждал, что ничто из того, что нам кажется, не
существует вообще и что существует только единое [386]; Зенон утверждал, что
даже единое не существует и что не существует ничего.
Если бы существовало нечто, то оно находилось бы либо в другом, либо в
самом себе; если бы оно находилось в другом, в таком случае их было бы два,
а если бы оно находилось в самом себе, то и в этом случае их было бы два:
содержащий и содержимое. Природа вещей, согласно этим учениям, есть не что
иное, как ложная или пустая тень [387].
Мне всегда казались безрассудными и непочтительными в устах христианина
выражения вроде следующих: бог не может умереть, бог не может себе
противоречить, бог не может делать того или этого. Я нахожу неправильным
подчинять божественное всемогущество законам нашей речи. То предположение,
которое мы вкладываем в эти слова, следовало бы выражать более почтительно и
более благочестиво.
Наша речь, как и все другое, имеет свои слабости и свои недостатки.
Поводами к большинству смут на свете являлись споры грамматического
характера. Наши судебные процессы возникают только из споров об истолковании
законов; большинство войн происходит из-за неумения ясно формулировать
мирные договоры и соглашения государей. А сколько препирательств - и притом
каких ожесточенных - было вызвано сомнением в истолковании слога "hoc"
[388]. Возьмем формулу, которая со стороны логической представляется нам
совершенно ясной. Если вы говорите "стоит хорошая погода" и если при этом вы
говорите правду, значит погода действительно хорошая. Разве это не
достоверное утверждение? И тем не менее оно способно нас обмануть, как это
видно из следующего примера. Если вы говорите "я лгу" и то, что вы при этом
утверждаете, есть правда, значит вы лжете [389]. Логическое построение,
основательность и сила этого умозаключения совершенно не схожи с
предыдущими, и тем не менее мы запутались. Я убеждаюсь, что
философы-пирронисты не в состоянии выразить свою основную мысль никакими
средствами речи; им понадобился бы какой-то новый язык! Наш язык сплошь
состоит из совершенно неприемлемых для них утвердительных предложений,
вследствие чего, когда они говорят "я сомневаюсь", их сейчас же ловят на
слове и заставляют признать, что они по крайней мере уверены и знают, что
сомневаются [390]. Это побудило их искать спасения в следующем медицинском
сравнении, без которого их способ мышления был бы необъясним: когда они
произносят "я не знаю" или "я сомневаюсь", то они говорят, что это
утверждение само себя уничтожает, подобно тому как ревень, выводя из
организма дурные соки, выводит вместе с ним и самого себя [391].
Этот образ мыслей более правильно передается вопросительной формой:
"Что знаю я?", как гласит девиз, начертанный у меня на коромысле весов
[392].
Посмотрите, как злоупотребляют этой насквозь неблагочестивой манерой
выражаться! Если в происходящих у нас теперь религиозных спорах вы станете
теснить своих противников, то они прямо скажут вам, что не во власти бога
сделать так, чтобы его тело находилось одновременно и в раю, и на земле, и в
нескольких разных местах [393]. А как ловко пользуется этим аргументом наш
древний насмешник [394]! "Для человека, - говорит он, - немалое утешение
видеть, что бог не все может: так, он не может покончить с собой, когда ему
захочется, что является наибольшим благом в нашем положении; не может
сделать смертных бессмертными; не может воскресить мертвого; не может
сделать жившего нежившим, а того, кому воздавались почести, не получавшим
их, - так как он не имеет никакой иной власти над прошлым, кроме забвения".
Наконец, - чтобы довершить это сравнение человека с богом забавным примером
- он добавляет, что бог не может сделать, чтобы дважды десять не было
двадцатью. Вот что он говорит! Но всем этим не должен был бы осквернять свои
уста христианин. А между тем люди, наоборот, пользуются этой безумной
дерзостью языка, с тем чтобы низвести бога до своего уровня:
cras vel atra
Nube polum pater occupato,
Vel sole puro; non tamen irritum
Quodcumque retro est, efficiet, neque Diffinget infectumque reddet Quod
fugiens semel hora vexit.
{Пусть завтра Юпитер покроет небо черной тучей или наполнит его сияющим
солнцем: не в его власти повернуть назад то, что свершилось, или отменить и
сделать небывшим то, что унесло с собой быстротекущее время [395] (лат. ).}
Когда мы говорим, что для бога бесчисленный ряд веков, как прошлых, так
и будущих, только одно мгновение, что его благость, мудрость, могущество -
то же самое, что и его сущность, то мы произносим слова, которых наш ум не
понимает. И тем не менее наше самомнение побуждает нас мерить божество своим
аршином. Отсюда проистекают все обманы и заблуждения, которыми охвачены
люди, желающие свести к своим размерам и взвесить на своих весах существо,
столь их превосходящее. Mirum quo procedat improbitas cordis humani, parvulo
aliquo invitata successu {Поразительно видеть, до чего доходит бесстыдство
человеческого сердца, влекомого самой ничтожной выгодой [396] (лат. ).}.
Стоики сурово упрекали Эпикура за то, что он только бога считал истинно
благим и блаженным существом, а мудреца всего лишь тенью и подобием его
[397]. Как кощунственно связали они бога с судьбой (я бы хотел, чтобы ни
один христианин не последовал за ними в этом!) - а Фалес, Платон и Пифагор
подчинили его необходимости! Это нескромное желание узреть бога нашими
глазами побудило одного из наших великих христиан [398] приписать божеству
телесную форму. По этой же причине мы постоянно приписываем божьей воле
важные события, имеющие для нас особое значение; поскольку эти события много
значат для нас, нам кажется, что они важны и для него и что он относится к
ним серьезнее и внимательнее, чем к событиям, для нас мало значащим или
обычным. Magna dii curant, parva negligunt {Боги заботятся о важных делах и
не пекутся о малых [399] (лат. ).}. Послушайте, какой пример Цицерон
приводит, - это разъяснит вам ход его мыслей: Nec in regnis quidem reges
omnia minima curant {Государи не вдаются во все незначительные дела в их
государствах [400](лат. ).}.
Как будто для бога имеет большее значение сокрушить империю, чем
шелохнуть листок на дереве! Как будто его промысел осуществляется иначе,
когда дело идет об исходе сражения, чем когда дело идет о прыжке блохи! Его
рука управляет всем с одинаковой твердостью и постоянством. Наши интересы не
имеют при этом никакого значения; наши побуждения и наши оценки его не
трогают.
Deus ita artifex magnus in magnis, ut minor non sit in parvis {Бог
великий мастер как в большим, так и в малом [401] (лат. ).}. Наше
высокомерие всегда склоняет нас кощунственно сравнивать себя с богом. Так
как дела обременяют людей, то Стратон освободил богов от всяких
обязанностей, как освобождены были от них и священнослужители [402]. Он
заставляет природу творить и сохранять все вещи и из их масс и движений
создает все части мира, освобождая человека от страха перед божьим судом.
Quod beatum aeternumque sit, id nec habere negotii quicquam, nec exhibere
Alteri {Блаженное и вечное существо само не имеет никаких обязанностей и ни
на кого их не налагает [403] (лат. ).}. Природе угодно, чтобы сходные вещи
имели и сходные отношения; поэтому бесконечное число смертных заставляет
заключать о таком же числе бессмертных; бесконечное число вещей, несущих
смерть и разрушение, заставляет предполагать такое же число целебных и
полезных вещей. Подобно тому как души богов, не имея дара речи, глаз, ушей,
чувствуют все одинаково и знают о наших мыслях, так и души людей, когда они
свободны или оторваны от тела сном или состоянием экстаза, прорицают,
предсказывают и предвидят такие вещи, которых они не могли бы увидеть,
будучи соединены с телом [404].
Люди, говорит апостол Павел [405], "называя себя мудрыми, обезумели, и
славу нетленного Бога изменили в образ, подобный тленному человеку... "
Присмотритесь, каким шарлатанством было обставлено обожествление у
древних [406]. После пышной и торжественной церемонии похорон, когда пламя
касалось уже верхушки сооружения и охватывало ложе умершего, они выпускали
орла, полет которого ввысь означал, что душа покойника отправилась в рай. У
нас имеются тысячи медалей - в том числе и выбитая в память благонравной
супруги Фаустины [407], - на которых изображен орел, возносящий к небу эти
обожествленные души.
Жалкое зрелище! Мы сами себя обманываем нашими собственными
измышлениями и притворством:
Quod finxere, timent,
{Боятся того, что сами выдумали [408] (лат. ).}
словно дети, вымазавшие сажей лицо одного из своей ватаги и потом сами
пугающиеся его. Quasi quicquam infelicius sit homine cui sua figmenta
dominantur {Есть ли кто несчастнее человека, ставшего рабом своих
собственных измышлений [409] (лат. ).}. Почитать того, кто создал нас,
далеко не одно и то же, что почитать того, кого создали мы сами. Августу
было воздвигнуто более храмов, чем Юпитеру; ему поклонялись с таким же
рвением и верили в совершаемые им чудеса. Жители Тасоса, желая отблагодарить
Агесилая за оказанные им благодеяния, пришли однажды объявить, что они
причислили его к сонму богов. "Разве во власти народа, - ска
...Закладка в соц.сетях
