Жанр: Электронное издание
Мишель Монтень. Опыты. Том II
...стремиться к наслаждению.
Большая честь для неведения - то, что само знание бросает нас в его
объятия в тех случаях, когда знание оказывается бессильным помочь нам
облегчить наши страдания. В таких случаях знание вынуждено идти на эту
уступку; оно принуждено предоставлять нам свободу и возможность укрыться в
лоне неведения, спасаясь от ударов судьбы и ее напастей. Действительно, что
иное означает проповедуемый знанием совет отвращаться мыслью от переживаемых
злоключений и воспоминаний об утраченных благах и, в утешение от зол
сегодняшнего дня, думать о прошедших радостях, призывать на помощь
исчезнувшее душевное довольство в противовес тому, что нас сейчас удручает:
Levationes aegritudinum in avocatione a cogitanda molestia et revocatione ad
contemplandas voluptates ponit {Для облегчения наших страданий, - говорит
(Эпикур), - следует избегать тягостных мыслей и думать о приятном [202]
(лат. ).}? Разве это не значит, что там, где знание оказывается бессильным,
оно пускается на хитрость и проявляет гибкость там, где ему недостает силы?
В самом деле, что за утешение не только для философа, но и просто для
разумного человека, если в тот момент, когда он страдает от мучительного
приступа лихорадки, предложить ему предаться воспоминаниям о превосходном
греческом вине? Это означало бы скорее обострить его мучение:
Che ricordarsi il ben doppia la noia.
{Воспоминание о былом счастье усугубляет горе [203] (ит. ).}
Такого же порядка и другой даваемый философами совет - помнить только о
радостных событиях прошлого и изглаживать воспоминание о пережитых
злоключениях, как если бы искусство забвения было в нашей власти. А вот еще
малоутешительный совет:
Suavis est laborum praeteritorum memoria.
{Сладостна память о минувших трудностях [205] (лат. ).}
Я не понимаю, как философия, которая обязана вооружить меня для борьбы
с судьбой, внушить мне мужество и научить попирать ногами все человеческие
бедствия, может дойти до такой слабости, чтобы с помощью этих нелепых и
трусливых изворотов заставить меня сдаться? Ведь память рисует нам не то,
что мы выбираем, а что ей угодно. Действительно, нет ничего, что так сильно
врезывалось бы в память, как именно то, что мы желали бы забыть; вернейший
способ сохранить и запечатлеть что-нибудь в нашей душе - это стараться
изгладить его из памяти. Неверно утверждение: Est situm in nobis, ut et
adversa quasi perpetua oblivione obruamus, et secunda iucunde et suaviter
meminerimus {В нашей власти почти полностью вытравить из памяти наши
злоключения и с радостью вспоминать только о счастливых часах [206] (лат.
).}, но зато верно другое: Memini etiam quae nolo, oblivisci non possum,
quae volo {Я вспоминаю о вещах, которые хотел бы забыть: я не в состоянии
забыть того, о чем желал бы не помнить [207] (лат. ).}. Кому принадлежит
этот совет? Тому, qui se unus sapientem profiteri sit ausus {Единственному
человеку, который осмелился назвать себя мудрецом [208](лат. ).}.
Qui genus humanum ingenio superavit et omnis Praestrinxit stellas,
exortus ut aetherius sol {Он, превзошедший своим дарованием людей и всех
затмивший, подобно восходящему солнцу, заставляющему померкнуть звезды [209]
(лат. ).}.
Но разве вычеркнуть и изгладить из памяти не есть вернейший путь к
неведению? Iners malorum remedium ignorantia est { Незнание - негодное
средство избавиться от беды [210] (лат. ).}. Мы встречаем немало подобных
наставлений которые предлагают нам в тех случаях, когда разум бессилен,
довольствоваться пустенькими и плоскими утешениями, лишь бы они давали нам
душевное спокойствие. Там, где философы не в силах залечить рану, они
стараются усыпить боль и прибегают к другим паллиативам. Мне думается, они
не будут отрицать того, что если бы им удалось наладить людям спокойную и
счастливую жизнь, хотя бы и основанную на поверхностной оценке вещей, они не
отказались бы от этого:
potare et spargere flores
Incipiam, patiarque vel inconsultus haberi.
{Начну пить и рассыпать цветы, хотя бы под страхом прослыть
безрассудным [211] (лат. ).}
Многие философы согласились бы с Ликасом, который, ведя добродетельную
жизнь, живя тихо и спокойно в своей семье, выполняя все свои обязанности по
отношению к чужим и своим и умело охраняя себя от всяких бедствий, вдруг,
впав в душевное расстройство, вообразил, что он все время находится в театре
и смотрит там представления, пьесы и самые прекрасные спектакли. Едва лишь
врачи исцелили его от этого недуга, как он стал требовать, чтобы они вернули
его во власть этих чудесных видений:
Polr те occidistis amici,
Non servastis, ait, cui sic extorta voluptas
Et demptua per vim mentis gratissimus error.
{О, друзья, не спасли вы меня, а убили, - вскричал тот, чье наслаждение
разрушили, насильно лишив его самого приятного для его души обмана [212]
(лат. ).}
Подобное же произошло с Трасилаем, сыном Пифодора, возомнившим, будто
все корабли, приходящие в Пирей и бросающие якорь в его гавани, состоят у
него на службе: он радостно встречал их, поздравляя с благополучным
прибытием. Когда же его брат Критон исцелил его от этой фантазии, Трасилай
непрерывно сокрушался об утрате того блаженного состояния, в котором он
пребывал, не зная никаких горестей [213]. Это самое утверждается в одном
древнегреческом стихе, где говорится, что не в мудрости заключается сладость
жизни [214]:
en tv fronein gar mhden hdiotoz
bioz.
Да и в "Екклезиасте" сказано: "Во многой мудрости много печали; и кто
умножает познания - умножает скорбь" [215].
И, наконец, к тому же самому сводится последнее наставление,
разделяемое почти всеми философами и гласящее, что, если из-за изобилия
бедствий жизнь делается невыносимой, надо положить ей конец: Placet? pare.
Non placet? quacunque vis, exi {Мила тебе она? В таком случае терпи! Не
нравится? Тогда любым способом уходи [216] (лат. ).}; Pungit dolor? Vel
fodiat sane Si nudus es, da iugulum; sin tectus armis Vulcaniis, id est
fortitudine, resiste {Тебя мучит боль? Она терзает тебя? Согни выю, если ты
беззащитен, если же ты прикрыт щитом Вулкана, т. е. мужеством,
сопротивляйся! [217] (лат. )}, а также девиз, который применяли в этом
случае сотрапезники в древней Греции, - Aut bibat, aut abeat; {Пусть либо
пьет, либо уходит [218] (лат. ).} (изречение, которое у гасконца,
произносящего обычно "v" вместо "b", звучит еще лучше, чем у Цицерона):
Vivere si recte nescis, decede peritis;
Lusisti satis, edisti satis atque bibisti;
Tempus abire tibi est, ne potum largius aequo
Rideat et pulset lasciva decentius aetas;
{Если ты не умеешь как следует пользоваться жизнью, уступи место тем,
кто умеет. Ты уже вдоволь поиграл, вдоволь поел и выпил, настало время тебе
уходить, чтобы молодежь, которой это больше пристало, не подняла тебя на
смех и не прогнала тебя, если ты хватил лишнего [219] (лат. ).}
разве и то и другое не означает признания своего бессилия и попытку
искать спасения даже не в неведении, а в самой глупости, в бесчувствии и в
небытии?
Democritum postquam matura vetustas
Admonuit memorem motus languescere mentis,
Sponte sua leto caput obvius obtulit ipse.
{Когда зрелая старость уже предупредила Демокрита о том, что разум его
ослабел, он сам, памятуя о неизбежном, добровольно пошел навстречу смерти
[220] (лат. ).}
В этом же смысле высказывался и Антисфен [221], заявлявший, что надо
запастись либо умом, чтобы понимать, либо веревкой, чтобы повеситься. В этом
же духе истолковывал Хрисипп следующие слова поэта Тиртея [222]:
Приблизиться либо к добродетели, либо к смерти.
Кратет [223], со своей стороны, утверждал, что если не время, то голод
исцеляет от любви, а кому оба эти средства не по вкусу, пусть запасается
веревкой.
Тот самый Секстий [224], о котором Сенека и Плутарх отзываются с таким
глубоким почтением, отказался от всего и погрузился в изучение философии;
увидев, что успехи его слишком медленны и требуют слишком длительных усилий,
он пришел к выводу, что ему остается только броситься в море. Не будучи в
состоянии овладеть наукой, он кинулся в объятия смерти.
Вот как гласит закон по этому поводу: если с кем-нибудь приключится
большая и непоправимая беда, то прибежище к его услугам, и можно найти
спасение, расставшись с телом, как с ладьей, которая дала течь, ибо лишь
страх смерти, а вовсе не жажда жизни, привязывают глупца к телу.
Простота делает жизнь не только более приятной, но, как я только что
сказал, и более чистой и прекрасной. Простые и бесхитростные мира сего, по
словам апостола Павла, возвысятся и обретут небо, мы же, со всей нашей
мудростью, обречены бездне адовой [225]. Не буду распространяться ни о
Валентиане [226], этом отъявленном враге науки и всякого образования, ни о
Лицинии, двух римских императорах, называвших знание ядом и бичом всякого
государства; не буду останавливаться и на Магомете, который, как мне
довелось слышать, запретил своим приверженцам заниматься науками; сошлюсь
только на пример великого Ликурга, огромный авторитет которого не подлежит
сомнению, на стяжавший всеобщее уважение замечательный государственный строй
Спарты, где долгое время Царили добродетель и благоденствие и где не
существовало никакого обучения наукам. Люди, побывавшие в Новом Свете,
который на памяти наших отцов открыт был испанцами, могут
засвидетельствовать, насколько тамошние народы, не знающие ни властей, ни
законов, ни способов управления, живут более примерно и честно, чем наши
европейские народы, у которых больше чиновников и законов, чем других
граждан и деяний:
Di cittatorie piene e di libelli,
D'esamine e di carte, di procure
Hanno le mani e il seno, et gran fastelli
Di chiose, di consigli e di letture:
Per cui le f aculta de poverelli
Non sono mal ne le citta sicure;
Hanno dietro e dinanzi, e d'ambi ilati,
Notai, procuratori e awocati.
{Повесток, исков, вызовов на суд И актов о взыскании убытков Полны все
руки у нее - и груд Различных кляуз, толкований свитков. Из-за которых
бедняки живут. Дрожа за целость нищенских пожитков; И множество
сопутствовало ей Нотариусов, стряпчих и судей [227] (ит. ).}
Некий сенатор времен упадка Рима [228] говаривал, что от его предков
разило чесноком, но их нутро благоухало доблестью, между тем как его
современники, наоборот, снаружи надушены духами, внутри же пропитаны вонью
всяких пороков; это должно было означать, как мне кажется, что они были
людьми больших познаний и способностей, но далеко не безукоризненной
нравственности. Неотесанность, необразованность, невежество, простота
нередко прикрывают невинность и чистоту, меж тем как любопытство,
изощренность, знание порождают влечение к злу. Смирение, боязнь, покорность,
благочестие (являющиеся важнейшим залогом сохранения человеческого общества)
требуют души, ничем не отягченной, послушной и лишенной самомнения.
Христиане особенно хорошо знают, что любопытство есть первородный грех
и исконное зло в человеке. Стремление умножить свои познания, тяга к
мудрости с самого начала были на пагубу человеческому роду; это и есть путь,
который привел человека к вечному осуждению. Гордыня - вот источник гибели и
развращения человека; она побуждает человека уклоняться от проторенных
путей, увлекаться новшествами; она порождает стремление возглавлять людей
заблудших, ставших на стезю гибели; она заставляет человека предпочитать
быть учителем лжи и обмана, чем учеником в школе истины, который дает вести
себя за руку другому по проложенному и праведному пути. Именно это имеет в
виду древнегреческое изречение, гласящее, что суеверие следует за гордыней,
повинуясь ей, как отцу [229]:
h deisidaimonia kauaper
patri tv tufv peitetai.
О, мышление, какая ты помеха для людей! Сократ был изумлен, узнав, что
бог мудрости присвоил ему прозвание мудреца; разобравшись в себе, он не
нашел никаких оснований для этого божественного постановления [230]. Он знал
людей столь же справедливых, выдержанных, мужественных и ученых, как он сам,
притом еще более красноречивых, более прекрасных и более полезных отечеству.
В конце концов он пришел к выводу, что он не лучше других и мудр только тем,
что не считает себя мудрецом, и что его бог видит большую глупость в том,
что человек так превозносит свое знание и мудрость, ибо наилучшей наукой для
человека является наука незнания и величайшей мудростью - простота.
Священное Писание зовет жалкими тех людей, которые много мнят о себе.
"Чем гордится земля и пепел? Чем ты - говорит оно человеку [231]. А в другом
месте Писания сказано: "Бог сделал человека подобным тени; И кто сможет
судить о ней, когда с заходом солнца она исчезнет?" [232]. От нас
действительно ничего не останется. Мы далеки еще от понимания божьего
величия и меньше всего понимаем те творения нашего создателя, которые
явственно носят на себе его печать и являются всецело делом его рук. Для
христиан натолкнуться на вещь невероятную - повод к вере. И это тем
разумнее, чем сильнее такая вещь противоречит человеческому разуму. Если бы
она согласовалась с разумом, то не было бы чуда, и если бы она была на
что-нибудь похожей, то в ней не было бы чего-то необыкновенного. Melius
scitur deus nesciendo {Бог лучше познается неведением [233] (лат. ).}, -
говорит блаженный Августин; и Тацит заявляет: Sanctius est ас reverentius de
actis deorum credere quam scire {Относительно деяний богов благочестивее и
почтительнее верить, нежели знать [234] (лат. ).}.
Платон полагает [235], что нечестиво слишком углубляться в исследование
вопроса о боге, о мире и первопричине всего сущего.
Atque illum quidem quasi parentem huius universitatis invemre
difficile; et cum iam inveneris, indicare in vulgus, nefas {Трудно познать
того, кто создал вселенную; если же тебе удалось познать его, то описывать
его ко всеобщему сведению нечестиво [236] (лат. ).}, - заявляет Цицерон.
Мы часто говорим: "могущество, истина, справедливость". Все это слова,
означающие нечто великое, но мы не имеем представления об этом величии, не
понимаем его. Мы говорим, что бог боится, гневается, любит, -
Immortalia mortali sermone notantes, -
{Выражая смертными словами бессмертные вещи [237] (лат. ).}
но все это чувства и страсти, которые не могут быть у бога такими же,
как у нас, и мы не в состоянии себе представить, каковы они у него. Только
сам бог может познать себя и истолковать свои творения.
Желая приблизить бога к нам, свести его на землю, где мы распростерты
во прахе, мы неправильно применяем к нему наши слова. Возьмем, к примеру,
слово "благоразумие", означающее способность различать добро и зло; может ли
это слово иметь отношение к нему, которому чуждо всякое зло [238]? Или еще
"разум" и "понимание", которыми мы пользуемся для уяснения непонятных нам
вещей, - разве эти понятия применимы к богу, для которого нет ничего
непонятного? Или еще: "справедливость", воздающая каждому должное и
установленная для людей и человеческого общежития, - какова она в боге? Что
представляет, далее, в применении к богу "умеренность", означающая
ограничение телесных наслаждений, если им вообще нет места в боге? И столь
же мало относится к нему "стойкость" в перенесении боли, опасностей и
тяжелых трудов, поскольку все эти вещи ему чужды. Вот почему Аристотель
утверждает, что бог одинаково свободен как от добродетели, так и от порока
[239]. Neque gratia neque ira teneri potest, quod quae talia essent,
imbecilla essent omnia {Ни гнев, ни милость ему неведомы: ибо если бы он был
подвержен им, это означало бы в нем слабость [240] (лат. ).}.
Какова бы ни была наша доля познания истины, мы достигли ее не нашими
собственными усилиями. Бог достаточно открыл нам истину через апостолов,
выбранных им из народа, из людей простых и темных, чтобы просветить нас в
отношении его удивительных тайн: наша вера не есть приобретение, сделанное
нами самими, она - дар щедрости другого. Нашу религию мы получили не путем
размышления или усилий нашего разума, а по воле другого, его властью. В
делах веры слабость нашего разума больше нам помогает, чем его сила, и наша
слепота ценнее нашей прозорливости. Божественная истина открывается нам
больше с помощью нашего неведения, чем наших познаний. Нет ничего
удивительного в том, что мы не в состоянии постигнуть это сверхъестественное
и небесное знание с помощью наших земных и естественных средств; поэтому
отнесемся к нему со смирением и покорностью, ибо сказано в Писании: "погублю
мудрость мудрецов и разум разумных отвергну" [241]. Где он, мудрец? Где
писатель? Где спорщик века сего? Разве не сделал бог глупой мудрость мира
сего? Так как мир не в состоянии был путем мудрости постигнуть бога, то богу
угодно было спасти верующих с помощью проповеди.
Перейду теперь к рассмотрению вопроса, в силах ли человек найти то, что
он ищет, и обогатили ли его каким-нибудь новым знанием или установлением
незыблемой истины те поиски, которые он вел на протяжении стольких веков.
Я полагаю, что, если говорить по совести, человек должен будет
сознаться, что весь итог столь долгих исканий свелся к тому, что они
заставили его понять и признать его слабость. В результате длительного
изучения мы пришли лишь к подтверждению и оправданию того неведения, которое
было присуще нам от природы. С подлинно учеными людьми случилось то же, что
происходит с колосьями пшеницы: они гордо высятся, пока стоят пустые, но
стоит им созреть и наполниться семенами, как они начинают клониться долу и
никнуть. Точно так же и люди: после того как они все испробовали,
исследовали и убедились, что нет ничего прочного и устойчивого во всем этом
хаосе наук и ворохе разнородных накопленных знаний, что все это суета, - они
отреклись от своей гордыни и оценили свое естественное состояние.
Именно в этом Веллей упрекает Котту и Цицерона; у Филона они научились
- говорит он, - тому, что ничему не научились [242].
Один из семи мудрецов, Ферекид, перед смертью написал фалесу следующее
[243]: "Я велел моим близким, когда меня не станет, передать тебе мои
рукописи. Если ты и другие мудрецы сочтете их достойными внимания, можешь их
обнародовать, в противном случае - уничтожь их; они лишены достоверности,
которая удовлетворяла бы меня самого". Я тоже не утверждаю, что владею
истиной или способен овладеть ею. Я не столько открываю вещи, сколько
показываю их. Самый мудрый человек в мире на вопрос, что он знает, ответил,
что знает только то, что ничего не знает [244]. Он подтвердил этим ту
истину, которая гласит: "Большая часть того, что мы знаем, представляет
собой лишь ничтожную долю того, чего мы не знаем"; иными словами: даже то,
что мы знаем, есть лишь часть - и притом ничтожная часть - того, чего мы не
знаем.
"Мы знаем вещи в сновидении, - говорит Платон, - а в действительности
ничего не знаем" [245].
Omnes paene veteres nihil cognosci, nihil percipi, nihil sciri posse
dixerunt; angustos sensus, imbecillos animos, brevia curricula vitae {Почти
все древние философы утверждали, что нельзя ничего постигнуть, узнать,
изучить, ибо чувства наши ограниченны, разум слаб, а жизнь коротка [248]
(лат. ).}.
Даже Цицерон, который всем своим авторитетом обязан был своим
познаниям, по словам Валерия, на старости лет стал проникаться презрением к
науке [247]. А в те времена, когда он занимался ею, он не принадлежал ни к
какому определенному направлению, но в зависимости от того, что ему казалось
правильным, склонялся на сторону то одного течения, то другого, неизменно
придерживаясь при этом сомнения, свойственного Академии [248].
Dicendum est sed ita ut nihil affirmem, quaeram omnia, dubitans
plerumque et nihil diffidens {Я буду говорить, ничего, однако, не утверждая;
буду все исследовать, но в большинстве случаев сомневаясь и не доверяя себе
[249] (лат. ).}.
Я слишком бы облегчил себе задачу, если бы для проверки того, что дало
человеку знание, взял среднего человека и судил по большинству людей; между
тем я мог бы поступить именно так, руководясь принятым правилом, гласящим,
что судить об истине следует не по весу того или иного голоса, а по
большинству голосов. Оставим в стороне обычных людей,
Qui vigilans stertit,
Mortua cui vita est prope iam vivo atque videnti,
{Кто, бодрствуя, храпит; чья жизнь, хоть он живой и зрячий, подобна
смерти [250] (лат. ).}
которые не анализируют себя, не разбираются в себе и природные
способности которых дремлют. Я хочу взять для рассмотрения самую высокую
разновидность людей. Посмотрим, что представляет собой человек из того
небольшого круга выдающихся и избранных людей, которые, будучи наделены
превосходными и исключительными природными способностями, еще развили их и
усовершенствовали с помощью воспитания, науки и искусства, достигнув вершины
мудрости. Они изощрили свою душу во всех отношениях, укрепили ее всякой
посторонней помощью, какая только была ей на пользу, обогатили и украсили ее
всем, что только можно было позаимствовать в мире для ее блага; в этих
людях, таким образом, воплощены высшие достижения человеческой природы. Эти
люди установили в обществе законы и порядки, обучили людей с помощью наук и
искусств и вдобавок воспитали их примером своих замечательных нравов. Я
приму в расчет при рассмотрении интересующего меня вопроса эту категорию
людей, их показания и их опыт. Посмотрим же, к чему они пришли, каковы их
достижения. Пороки и недостатки, которые мы найдем у такого рода людей, все
остальные смело смогут признать присущими и им.
Всякий, ищущий решения какого-нибудь вопроса, в конце концов приходит к
одному из следующих заключений: он либо утверждает, что нашел искомое
решение, либо - что оно не может быть найдено, либо - что он все еще
продолжает поиски. Вся философия делится на эти направления [251]. Ее задача
состоит в искания истины, знания и достоверности. Перипатетики, эпикурейцы,
стоики и представители других философских школ полагали, что им удалось
найти истину. Они ввели существующие у нас науки и трактовали их как
достоверные знания. Клитомах [252], Карнеад и академики отчаялись в своих
поисках в пришли к мысли, что нашими средствами нельзя познать истину.
Конечный вывод их - признание человеческой слабости и неведения; это течение
имело наибольшее число приверженцев и самых выдающихся последователей.
Пиррон и другие скептики, или эпехисты (многие стороны учения которых
восходят к глубокой древности, к Гомеру, семи мудрецам, Архилоху, Еврипиду,
а также Зенону, Демокриту и Ксенофану [253]), утверждали, что они все еще
находятся в поисках истины. Они считали, что бесконечно ошибаются те, кто
полагает, что открыли ее, и находили слишком смелым даже вышеуказанное
утверждение, что человеческими средствами невозможно познать истину. Ибо, по
их мнению, установить пределы наших возможностей, познать и судить о
трудностях вещей уже само по себе - большая и сложная наука, которая вряд ли
под силу человеку.
Nil sciri quisquis putat, id quoque nescit
An sciri possit quo se nil scire fatetur.
{Тот, кто полагает, что нельзя ничего знать, не знает и того, можно ли
знать, почему он утверждает, что он ничего не знает [254] (лат. ).}
Неведение, которое сознает себя, судит и осуждает себя, уже не есть
полное неведение; чтобы быть таковым, оно не должно сознавать себя. Поэтому
высший принцип пирронистов - это всегда колебаться, сомневаться, искать, ни
в чем не быть уверенным и ни за что не ручаться. Из трех способностей души -
воображения, желания и утверждения - они признают только первые две; что же
касается третьей, то они высказываются о ней неопределенно, не принимая и не
отвергая ее, - настолько они считают ее ненадежной.
Свое представление об этом разделении душевных способностей Зенон
изобразил в жестах: открытая и протянутая рука выражала вероятие; согнутая в
локте, с несколько загнутыми пальцами, выражала согласие; сжатый кулак -
понимание; если же при этом он сжимал в кулак еще и левую руку, это означало
достоверное знание. Такая прямая и непреклонная манера суждения, принимающая
все без утверждения и применения, приводила пирронистов к их атараксии
[255], то есть к спокойному и размеренному образу
...Закладка в соц.сетях
