Жанр: Электронное издание
Мишель Монтень. Опыты. Том I
..., а по его жизни. И пусть, объясняя что-либо
ученику, он покажет ему это с сотни разных сторон и применит ко множеству
различных предметов, чтобы проверить, понял ли ученик как следует и в какой
мере усвоил это; и в последовательности своих разъяснений пусть он
руководствуется примером Платона [11]. Если кто изрыгает пищу в том самом
виде, в каком проглотил ее, то это свидетельствует о неудобоваримости пищи и
о несварении желудка. Если желудок не изменил качества и формы того, что ему
надлежало сварить, значит он не выполнил своего дела.
Наша душа совершает свои движения под чужим воздействием, следуя и
подчиняясь примеру и наставлениям других. Нас до того приучили к помочам,
что мы уже не в состоянии обходиться без них. Мы утратили нашу свободу и
собственную силу. Nunquam tutelae suae fiunt. {Они никогда не выходят из-под
опеки [12] (лат.).} Я знавал в Пизе одного весьма достойного человека,
который настолько почитал Аристотеля, что первейшим его правилом было:
"Пробным камнем и основой всякого прочного мнения и всякой истины является
их согласие с учением Аристотеля; все, что вне этого, - химеры и суета, ибо
Аристотель все решительно предусмотрел и все высказал". Это положение,
истолкованное слишком широко и неправильно, подвергало его значительной и
весьма долго угрожавшей ему опасности со стороны римской инквизиции.
Пусть наставник заставляет ученика как бы просеивать через сито все,
что он ему преподносит, и пусть ничего не вдалбливает ему в голову, опираясь
на свой авторитет и влияние; пусть принципы Аристотеля не становятся
неизменными основами его преподавания, равно как не становятся ими и
принципы стоиков или эпикурейцев. Пусть учитель изложит ему, чем отличаются
эти учения друг от друга; ученик же, если это будет ему по силам, пусть
сделает выбор самостоятельно или, по крайней мере, останется при сомнении.
Только глупцы могут быть непоколебимы в своей уверенности.
Che non men che saper dubiar m'agarada
{Сомнение доставляет мне не меньшее наслаждение, чем знание [18]
(ит.).}
Ибо, если он примет мнения Ксенофонта или Платона, поразмыслив над
ними, они перестанут быть их собственностью, но сделаются также и его
мнениями. Кто рабски следует за другим, тот ничему не следует. Он ничего не
находит; да ничего и не ищет. Non sumus sub rege; sibi quisque se vindicet.
{Над нами нет царя; пусть же каждый сам располагает собой [14](лат.).}
Главное - чтобы он знал то, что знает. Нужно, чтобы он проникся духом
древних мыслителей, а не заучивал их наставления. И пусть он не страшится
забыть, если это угодно ему, откуда он почерпнул эти взгляды, лишь бы он
сумел сделать их собственностью. Истина и доводы разума принадлежат всем, и
они не в большей мере достояние тех, кто высказал их впервые, чем тех, кто
высказал их впоследствии. То-то и то-то столь же находится в согласии с
мнением Платона, сколько с моим, ибо мы обнаруживаем здесь единомыслие и
смотрим на дело одинаково. Пчелы перелетают с цветка на цветок для того,
чтобы собрать нектар, который они целиком претворяют в мед; ведь это уже
больше не тимьян или майоран. Точно так же и то, что человек заимствует у
других, будет преобразовано и переплавлено им самим, чтобы стать его
собственным творением, то есть собственным его суждением. Его воспитание,
его труд, его ученье служат лишь одному: образовать его личность.
Пусть он таит про себя все, что взял у других, и предает гласности
только то, что из него создал. Грабители и стяжатели выставляют напоказ
выстроенные ими дома и свои приобретения, а не то, что они вытянули из чужих
кошельков. Вы не видите подношений, полученных от просителей каким-нибудь
членом парламента; вы видите только то, что у него обширные связи и что
детей его окружает почет. Никто не подсчитывает своих доходов на людях;
каждый ведет им счет про себя. Выгода, извлекаемая нами из наших занятий,
заключается в том, что мы становимся лучше и мудрее.
Только рассудок, говорил Эпихарм [15], все видит и все слышит; только
он умеет обратить решительно все на пользу себе, только он располагает всем
по своему усмотрению, только он действительно деятелен - он господствует над
всем и царит; все прочее слепо, глухо, бездушно. Правда, мы заставляем его
быть угодливым и трусливым, дабы не предоставить ему свободы действовать
хоть в чем-нибудь самостоятельно. Кто же спрашивает ученика о его мнении
относительно риторики и грамматики, о том или ином изречении Цицерона? Их
вколачивают в нашу память в совершенно готовом виде, как некие оракулы, в
которых буквы и слоги заменяют сущность вещей. Но знать наизусть еще вовсе
не значит знать; это - только держать в памяти то, что ей дали на хранение.
А тем, что знаешь по-настоящему, ты вправе распорядиться, не оглядываясь на
хозяина, не заглядывая в книгу. Ученость чисто книжного происхождения -
жалкая ученость! Я считаю, что она украшение, но никак не фундамент; в этом
я следую Платону, который говорит, что истинная философия - это твердость,
верность и добросовестность; прочие же знания и все, что направлено к другой
цели, - не более как румяна.
Хотел бы я поглядеть, как Палюэль или Помпеи - эти превосходные
танцовщики нашего времени - стали бы обучать пируэтам, только проделывая их
перед нами и не сдвигая нас с места. Точно так же многие наставники хотят
образовать нам ум, не будоража его. Можно ли научить управлять конем,
владеть копьем, лютней или голосом, не заставляя изо дня в день упражняться
в этом, подобно тому как некоторые хотят научить нас здравым рассуждениям и
искусной речи, не заставляя упражняться ни в рассуждениях, ни в речах? А
между тем, при воспитании в нас этих способностей все, что представляется
нашим глазам, стоит назидательной книги; проделка пажа, тупость слуги,
застольная беседа - все это новая пища для нашего ума.
В этом отношении особенно полезно общение с другими людьми, а также
поездки в чужие края, не для того, разумеется, чтобы, следуя обыкновению
нашей французской знати, привозить с собой оттуда разного рода сведения - о
том, например, сколько шагов имеет в ширину церковь Санта-Мария Ротонда
[16], или до чего роскошны панталоны синьоры Ливии, или, подобно иным,
насколько лицо Нерона на таком-то древнем изваянии длиннее и шире его же
изображения на такой-то медали, но для того, чтобы вывезти оттуда знание
духа этих народов и их образа жизни, и для того также, чтобы отточить и
отшлифовать свой ум в соприкосновении с умами других. Я бы советовал
посылать нашу молодежь за границу в возможно более раннем возрасте и, чтобы
одним ударом убить двух зайцев, именно к тем из наших соседей, чья речь
наименее близка к нашей, так что, если не приучить к ней свой язык смолоду,
то потом уж никак ее не усвоить.
Недаром все считают, что неразумно воспитывать ребенка под крылышком у
родителей. Вложенная в последних самой природой любовь внушает даже самым
разумным из них чрезмерную мягкость и снисходительность. Они не способны ни
наказывать своих детей за проступки, ни допускать, чтобы те узнали тяжелые
стороны жизни, подвергаясь некоторым опасностям. Они не могут примириться с
тем, что их дети после различных упражнений возвращаются потными и
перепачкавшимися, что они пьют, как придется, - то теплое, то слишком
холодное; они не могут видеть их верхом на норовистом коне или фехтующими с
рапирой в руке с сильным противником, или когда они впервые берутся за
аркебузу. Но ведь тут ничего не поделаешь: кто желает, чтобы его сын вырос
настоящим мужчиною, тот должен понять, что молодежь от всего этого не
уберечь и что тут, хочешь не хочешь, а нередко приходится поступаться
предписаниями медицины:
Vitamque sub divo et trepidis agat
In rebus.
{Пусть он живет под открытым небом среди невзгод [17] (лат.).}
Недостаточно закалять душу ребенка; столь же необходимо закалять и его
тело. Наша душа слишком перегружена заботами, если у нее нет должного
помощника; на нее тогда возлагается непосильное бремя, так как она несет его
за двоих. Я-то хорошо знаю, как тяжело приходится моей душе в компании со
столь нежным и чувствительным, как у меня, телом, которое постоянно ищет ее
поддержки. И, читая различных авторов, я не раз замечал, что то, что они
выдают за величие духа и мужество, в гораздо большей степени свидетельствует
о толстой коже и крепких костях. Мне довелось встречать мужчин, женщин и
детей, настолько нечувствительных от природы, что удары палкою значили для
них меньше, чем для меня щелчок по носу: получив удар, такие люди не только
не вскрикнут, но даже и бровью не поведут. Когда атлеты своею выносливостью
уподобляются философам, то здесь скорее сказывается крепость их мышц, нежели
твердость души. Ибо привычка терпеливо трудиться - это то же, что привычка
терпеливо переносить боль: labor callum obducit dolori. {Труд притупляет
боль [18] (лат.).} Нужно закалять свое тело тяжелыми и суровыми
упражнениями, чтобы приучить его стойко переносить боль и страдания от
вывихов, колик, прижиганий и даже от мук тюремного заключения и пыток. Ибо
надо быть готовым и к этим последним; ведь в иные времена и добрые разделяют
порой участь злых. Мы хорошо знаем это по себе! Кто ниспровергает законы,
тот грозит самым добропорядочным людям бичом и веревкой. Добавлю еще, что и
авторитет воспитателя, который для ученика должен быть непререкаемым,
страдает и расшатывается от такого вмешательства родителей. Кроме того,
почтительность, которою окружает ребенка челядь,, а также его
осведомленность о богатстве и величии своего рода являются, на мой взгляд,
немалыми помехами в правильном воспитании детей этого возраста.
Что до той школы, которой является общение с другими людьми, то тут я
нередко сталкивался с одним обычным пороком: вместо того, чтобы стремиться
узнать других, мы хлопочем только о том, как бы выставить напоказ себя, и
наши заботы направлены скорее на то, чтобы не дать залежаться своему товару,
нежели чтобы приобрести для себя новый. Молчаливость и скромность -
качества, в обществе весьма ценные. Ребенка следует приучать к тому, чтобы
он был бережлив и воздержан в расходовании знаний, которые он накопит; чтобы
он не оспаривал глупостей и вздорных выдумок, высказанных в его присутствии,
ибо весьма невежливо и нелюбезно отвергать то, что нам не по вкусу. Пусть он
довольствуется исправлением самого себя и не корит другого за то, что ему
самому не по сердцу; пусть он не восстает также против общепринятых обычаев.
Licet sapere sine pompa, sine invidia. {Можно быть ученым без заносчивости и
чванства [19] (лат.)} Пусть он избегает придавать себе заносчивый и
надменный вид, избегает ребяческого тщеславия, состоящего в желании
выделяться среди других и прослыть умнее других, пусть не стремится прослыть
человеком, который бранит все и вся и пыжится выдумать что-то новое. Подобно
тому как лишь великим поэтам пристало разрешать себе вольности в своем
искусстве, так лишь великим и возвышенным душам дозволено ставить себя выше
обычая. Si quid Socrates et Aristlppus contra morem et consuetudinem
fecerint, idem sibi ne arbitretur licere: magnis enim illi et divinis bonis
hanc licentiam assequebantur. {Если Сократ и Аристипп и делали что-нибудь
вопреки установившимся нравам и обычаям, пусть другие не считают, что и им
дозволено то же; ибо эти двое получили право на эту вольность благодаря
своим великим и божественным достоинствам [20] (лат.).} Следует научить
ребенка вступать в беседу или в спор только в том случае, если он найдет,
что противник достоин подобной борьбы; его нужно научить также не применять
все те возражения, которые могут ему пригодиться, но только сильнейшие из
них. Надо приучить его тщательно выбирать доводы, отдавая предпочтение
наиболее точным, а следовательно, и кратким. Но, прежде всего, пусть научат
его склоняться перед истиной и складывать перед нею оружие, лишь только он
увидит ее, - независимо от того, открылась ли она его противнику или озарила
его самого. Ведь ему не придется подыматься на кафедру, чтобы читать
предписанное заранее. Ничто не обязывает его защищать мнения, с которыми он
не согласен. Он не принадлежит к тем, кто продает за наличные денежки право
признаваться в своих грехах и каяться в них. Neque, ut omnia quae
praescripta et imperata sint, defendat, necessitate ulla cogitur. {И никакая
необходимость не принуждает его защищать все то, что предписано и приказано
[21] (лат.).}
Если его наставником будет человек такого же склада, как я, он
постарается пробудить в нем желание быть верноподданным, беззаветно
преданным и беззаветно храбрым слугой своего государя; но, вместе с тем, он
и охладит пыл своего питомца, если тот проникается к государю привязанностью
иного рода, нежели та, какой требует от нас общественный долг. Не говоря уже
о всевозможных стеснениях, налагаемых на нас этими особыми узами,
высказывания человека, нанятого или подкупленного, либо не так искренни и
свободны, либо могут быть приняты за проявление неразумия или
неблагодарности. Придворный не волен - да и далек от желания - говорить о
своем повелителе иначе, как только хорошее; ведь среди стольких тысяч
подданных государь отличил его, дабы осыпать своими милостями и возвысить
над остальными. Эта монаршая благосклонность и связанные с ней выгоды
убивают в нем, естественно, искренность и ослепляют его. Вот почему мы
видим, что язык этих господ отличается, как правило, от языка всех прочих
сословий и что слова их не очень-то достойны доверия.
Пусть совесть и добродетели ученика находят отражение в его речи и не
знают иного руководителя, кроме разума. Пусть его заставят понять, что
признаться в ошибке, допущенной им в своем рассуждении, даже если она никем,
кроме него, не замечена, есть свидетельство ума и чистосердечия, к чему он в
первую очередь и должен стремиться; что упорствовать в своих заблуждениях и
отстаивать их - свойства весьма обыденные, присущие чаще всего наиболее
низменным душам, и что умение одуматься и поправить себя, сознаться в своей
ошибке в пылу спора - качества редкие, ценные и свойственные философам.
Его следует также наставлять, чтобы, бывая в обществе, он
присматривался ко всему и ко всем, ибо я нахожу, что наиболее высокого
положения достигают обычно не слишком способные и что судьба осыпает своими
дарами отнюдь не самых достойных. Так, например, я не раз наблюдал, как на
верхнем конце стола, за разговором о красоте какой-нибудь шпалеры или с
вкусе мальвазии, упускали много любопытного из того, что говорилось на
противоположном конце. Он должен добраться до нутра всякого, кого бы ни
встретил - пастуха, каменщика, прохожего; нужно использовать все и взять от
каждого по его возможностям, ибо все, решительно все пригодится, - даже
чьи-либо глупость и недостатки содержат в себе нечто поучительное. Оценивая
достоинства и свойства каждого, юноша воспитывает в себе влечение к их
хорошим чертам и презрение к дурным.
Пусть в его душе пробудят благородную любознательность, пусть он
осведомляется обо всем без исключения; пусть осматривает все примечательное,
что только ему ни встретится, будь то какое-нибудь здание, фонтан, человек,
поле битвы, происходившей в древности, места, по которым проходили Цезарь
или Карл Великий:
Quae tellus sit lenta gelu, quae putris ad aestu, Ventus in Italiam
quis bene vela ferat.
{Какая почва застывает от мороза, какая становится рыхлой летом, и
какой ветер попутен парусу, направляющемуся в Италию [22] (лат.).}
Пусть он осведомляется о нравах, о доходах и связях того или иного
государя. Знакомиться со всем этим весьма занимательно и знать очень
полезно.
В это общение с людьми я включаю, конечно, и притом в первую очередь, и
общение с теми, воспоминание о которых живет только в книгах. Обратившись к
истории, юноша будет общаться с великими душами лучших веков. Подобное
изучение прошлого для иного - праздная трата времени; другому же оно
приносит неоценимую пользу. История - единственная наука, которую чтили, по
словам Платона [23], лакедемоняне. Каких только приобретений не сделает он
для себя, читая жизнеописания нашего милого Плутарха! Пусть, однако, наш
воспитатель не забывает, что он старается запечатлеть в памяти ученика не
столько дату разрушения Карфагена, сколько нравы Ганнибала и Сципиона; не
столько то, где умер Марцелл, сколько то, почему, окончив жизнь так-то и
так-то, он принял недостойную его положения смерть [24]. Пусть он преподаст
юноше не столько знания исторических фактов, сколько уменье судить о них.
Это, по-моему, в ряду прочих наук именно та область знания, к которой наши
умы подходят с самыми разнообразными мерками. Я вычитал у Тита Ливия сотни
таких вещей, которых иной не приметил; Плутарх же - сотни таких, которых не
сумел вычитать я, и, при случае, даже такое, чего не имел в виду и сам
автор. Для одних - это чисто грамматические занятия, для других - анатомия,
философия, открывающая нам доступ в наиболее сокровенные тайники нашей
натуры. У Плутарха мы можем найти множество пространнейших рассуждений,
достойных самого пристального внимания, ибо, на мой взгляд он в этом великий
мастер, но вместе с тем и тысячи таких вещей, которых он касается только
слегка. Он всегда лишь указывает пальцем, куда нам идти, если мы того
пожелаем; иногда он довольствуется тем, что обронит мимоходом намек, хотя бы
дело шло о самом важном и основном. Все эти вещи нужно извлечь из него и
выставить напоказ. Так, например, его замечание о том, что жители Азии были
рабами одного-единственного монарха, потому что не умели произнести
один-единственный слог "нет", дало, быть может, Ла Боэси тему и повод к
написанию "Добровольного рабства" [25]. Иной раз он также отмечает
какой-нибудь незначительный с виду поступок человека или его брошенное
вскользь словечко, - а на деле это стоит целого рассуждения. До чего
досадно, что люди выдающегося ума так любят краткость! Слава их от этого,
без сомнения, возрастает, но мы остаемся в накладе. Плутарху важнее, чтобы
мы восхваляли его за ум, чем за знания; он предпочитает оставить нас
алчущими, лишь бы мы не ощущали себя пресыщенными. Ему было отлично
известно, что даже тогда, когда речь идет об очень хороших вещах, можно
наговорить много лишнего и что Александр бросил вполне справедливый упрек
тому из ораторов, который обратился к эфорам с прекрасной, но слишком
длинной речью: "О чужестранец, ты говоришь то, что должно, но не так, как
должно" [26]. У кого тощее тело, тот напяливает на себя много одежек; у кого
скудная мысль, тот приукрашивает ее напыщенными словами.
В общении с людьми ум человеческий достигает изумительной ясности. Ведь
мы погружены в себя, замкнулись в себе; наш кругозор крайне узок, мы не
видим дальше своего носа. У Сократа как-то спросили, откуда он родом. Он не
ответил: "Из Афин", а сказал: "Из вселенной". Этот мудрец, мысль которого
отличалась такой широтой и таким богатством, смотрел на вселенную как на
свой родной город, отдавая свои знания, себя самого, свою любовь всему
человечеству, - не так, как мы, замечающие лишь то, что у нас под ногами.
Когда у меня в деревне сличается, что виноградники прихватит морозом, наш
священник объясняет это тем, что род человеческий прогневил бога, и считает,
что по этой же самой причине и каннибалам на другом конце света нечем
промочить себе горло. Кто, глядя на наши гражданские войны, не восклицает:
весь мир рушится и близится светопреставление, забывая при этом, что бывали
еще худшие вещи и что тысячи других государств наслаждаются в это самое
время полнейшим благополучием? Я же, памятуя о царящей среди нас
распущенности и безнаказанности, склонен удивляться тому, что войны эти
протекают еще так мягко и безболезненно. Кого град молотит по голове, тому
кажется, будто все полушарие охвачено грозою и бурей. Говорил же один
уроженец Савойи, что, если бы этот дурень, французский король, умел толково
вести свои дела, он, пожалуй, годился бы в дворецкие к его герцогу. Ум этого
савойца не мог представить себе ничего более величественного, чем его
государь. В таком же заблуждении, сами того не сознавая, находимся и мы, а
заблуждение это, между тем, влечет за собой большие последствия и приносит
огромный вред. Но кто способен представить себе, как на картине, великий
облик нашей матери-природы во всем ее царственном великолепии; кто умеет
подметить ее бесконечно изменчивые и разнообразные черты; кто ощущает себя,
- не только себя, но и целое королевство, - как крошечную, едва приметную
крапинку в ее необъятном целом, только тот и способен оценивать вещи в
соответствии с их действительными размерами.
Этот огромный мир, многократно увеличиваемый к тому же теми, кто
рассматривает его как вид внутри рода, и есть то зеркало, в которое нам
нужно смотреться, дабы познать себя до конца. Короче говоря, я хочу, чтобы
он был книгой для моего юноши. Познакомившись со столь великим разнообразием
характеров, сект, суждений, взглядов, обычаев и законов, мы научаемся здраво
судить о собственных, а также приучаем наш ум понимать его несовершенство и
его вражденную немощность; а ведь это наука не из особенно легких. Картина
стольких государственных смут и смен в судьбах различных народов учит нас не
слишком гордиться собой. Столько имен, столько побед и завоеваний,
погребенных в пыли забвения, делают смешною нашу надежду увековечивать в
истории свое имя захватом какого-нибудь курятника, ставшего сколько-нибудь
известным только после своего падения, или взятием в плен десятка конных
вояк. Пышные и горделивые торжества в других государствах, величие и
надменность стольких властителей и дворов укрепят наше зрение и помогут
смотреть, не щурясь, на блеск нашего собственного двора и властителя, а
также преодолеть страх перед смертью и спокойно отойти в иной мир, где нас
ожидает столь отменное общество. То же и со всем остальным.
Наша жизнь, говорил Пифагор, напоминает собой большое и многолюдное
сборище на олимпийских играх. Одни упражняют там свое тело, чтобы завоевать
себе славу на состязаниях, другие тащат туда для продажи товары, чтобы
извлечь из этого прибыль. Но есть и такие - и они не из худших,которые не
ищут здесь никакой выгоды: они хотят лишь посмотреть, каким образом и зачем
делается то-то и то-то, они хотят быть попросту зрителями, наблюдающими
жизнь других, чтобы вернее судить о ней и соответственным образом устроить
свою.
За примерами могут естественно последовать наиболее полезные
философские правила, с которыми надлежит соразмерять человеческие поступки.
Пусть наставник расскажет своему питомцу,
quid fas optare: quid asper
Utile nummus habet; patriae carisque propinquis
Quantum elargiri deceat; quem te deus esse
Iussit, et humana qua parte locatus es in re:
Quid sumus, aut quidnam victuri gignimur;
{Чего дозволено желать; в чем ценность недавно отчеканенных денег;
насколько подобает расщедриться для своей родины и милых сердцу близких; кем
бог назначил тебе быть, и какое место ты в действительности занимаешь между
людьми; чем мы являемся или для какой жизни мы родились? [27](лат.).}
что означает: знать и не знать; какова цель познания; что такое
храбрость, воздержанность и справедливость; в чем различие между жадностью и
честолюбием, рабством и подчинением, распущенностью и свободою: какие
признаки позволяют распознавать истинное и устойчивое довольство; до каких
пределов допустимо страшиться смерти, боли или бесчестия,
Et quo quemque modo fugiatque feratque laborem;
{Как и от каких трудностей ему уклоняться и какие переносить
[28].(лат.)}
какие пружины приводят нас в действие и каким образом в нас возникают
столь разнообразные побуждения. Ибо я полагаю, что рассуждениями,
долженствующими в первую очередь напитать его ум, должны быть те, которые
предназначены внести порядок в его нравы и чувства, научить его познавать
самого себя, а также жить и умереть подобающим образом. Переходя к свободным
искусствам, мы начнем с того между ними, которое делает нас свободными.
Все они в той или иной мере наставляют нас, как жить и как пользоваться
жизнью, - каковой цели, впрочем, служит и все остальное. Остановим, однако,
свой выбор на том из этих искусств, которое прямо направлено к ней и которое
служит ей непосредственно.
Если бы нам удалось свести потребности нашей жизни к их естественным и
законным границам, мы нашли бы, что большая часть обиходных знаний не нужна
в обиходе; и что даже в тех науках, которые так или иначе находят себе
применение, все же обнаруживается множество никому не нужных сложностей и
подробностей, таких, какие можно было бы отбросить, ограничившись, по совету
Сократа, изучением лишь
...Закладка в соц.сетях
