Жанр: Электронное издание
257_345
...постигаемый характер, составляющий трансцендентальную
причину эмпирического характера и совершенно неизвестный
нам, за исключением лишь того, что он указывается
эмпирическим характером как своим чувственным знаком. Приложим
это к опыту. Человек есть одно из явлений чувственно
воспринимаемого мира и постольку также одна из естественных
причин, каузальность которой необходимо подчинена эмпирическим
законам. Как такая причина, он должен также обл
адать эмпирическим характером, подобно всем другим вещам
в природе. Мы Наблюдаем этот характер благодаря тем силам
и способностям, которые он обнаруживает в своих результатах.
В неодушевленной, а также чисто животной природе мы не
находим никакого основания мыслить какую-нибудь способность
чувственно не обусловленной. Но человек, познающий
всю остальную природу единственно лишь посредством чувств,
познает себя также посредством одной только апперцепции,
и притом в действиях и внутренних определениях, которые
он вовсе не может причислить к впечатлениям чувств; с одной
стороны, он для себя есть, конечно, феномен, но, с другой
стороны, а именно в отношении некоторых способностей, он
для себя чисто умопостигаемый предмет, так как деятельность
его вовсе нельзя причислить к восприимчивости чувственности.
Мы называем эти способности рассудком и разумом; главным
образом последний совершенно особо и существенно отлич
ается от всех эмпирически обусловленных способностей, так
как рассматривает свои предметы только исходя из идей и по
ним определяет рассудок, который затем дает эмпирическое
применение своим (правда, также чистым) понятиям.
Что этот разум имеет причинность, по крайней мере мы
можем себе представить его имеющим причинность,- это ясно
из императивов, которые мы предписываем как правила действующим
силам во всем практическом. Долженствование служит
выражением особого рода необходимости и связи с основаниями,
нигде больше во всей природе не встречающейся. Рассудок
может познать о природе только то, что в ней есть, было или
будет. Невозможно, чтобы в природе нечто должно было существов
ать иначе, чем оно действительно существует во всех этих
временных отношениях; более того, если иметь в виду только
естественный ход событий, то долженствование не имеет никакого
смысла. Мы не можем даже спрашивать, что должно происходить
в природе, точно так же как нельзя спрашивать, какими
свойствами должен обладать круг; мы можем лишь спрашивать,
что происходит в природе или какими свойствами обладает круг.
Этим долженствованием обозначается возможный поступок,
мотивом для которого служит лишь понятие, между тем
как основанием действия одной лишь природы необходимо
служит всегда явление. Конечно, необходимо, чтобы поступок,
на который направлено долженствование, был возможен при
естественных условиях, но эти условия имеют отношение не
к определению самой воли, а только к действию и результатам
ее в явлении. Сколько бы ни было естественных мотивов,
побуждающих меня к хотению, сколько бы ни было чувственных
возбуждений, они не могут породить долженствованиеони
могут произвести лишь далеко не необходимое, а всегда
обусловленное хотение, которому долженствование, провозгл
ашаемое разумом, противопоставляет меру и цель, более того,
запрет и авторитет. Имеет ли разум дело с предметом одной
лишь чувственности (приятное) или же с предметом чистого
разума (добро), он не уступает эмпирически данному основанию
и не следует порядку вещей, как они показаны в явлении,
а совершенно спонтанно создает себе собственный порядок
исходя из идей, приспособляя к ним эмпирические условия
и сообразно им объявляя необходимыми даже такие поступки,
которые все же не совершались и, быть может, не будут совершены.
но в отношении всех этих поступков разум предполагает,
что он может содержать их причину, так как в противном
случае он не ожидал бы от своих идей действий в опыте.
Остановимся теперь на этом и допустим по крайней мере
возможность того, что разум действительно имеет причинность
в отношении явлений. В таком случае он должен, хотя он
и разум, обнаружить эмпирический характер, так как всякая
причина предполагает правило, согласно которому определенные
явления следуют как действия, и каждое правило требует
единообразия действий, лежащего в основе понятия причинности
(как способности); это понятие, поскольку оно должно
выясняться из одних лишь явлений, мы можем назвать эмпирическим
характером, который отличается постоянством, несмотря
на то что [его] действия являются по-разному в зависимости
от сопутствующих и отчасти ограничительных условий.
Таким образом, воля каждого человека имеет эмпирический
характер, представляющий собой не что иное, как некоторую
причинность его разума, поскольку последний своими действиями
обнаруживает в явлении правило, из которого можно усмотреть
основания разума и его действия по их способу и степени,
а также судить о субъективных принципах ею воли. Так как
сам этот эмпирический характер должен быть выведен из явлений
как из действий и из правила их, находимого опытом, то
все поступки человека в явлении определены iз его эмпирического
характера и других содействующих причин, согласно
естественному порядку; и, если бы мы могли исследовать до
конца все явления воли человека, мы не нашли бы ни одного
человеческого поступка, которого нельзя было бы предсказать
с достоверностью и познать как необходимый на основании
предшествующих ему условий. Следовательно, в отношении
этого эмпирического характера нет свободы, а ведь только
исходя из этого эмпирического характера можем мы рассматрив
ать человека, если занимаемся исключительно наблюдением
и хотим исследовать движущие причины его поступков физиологически,
как это делается в антропологии.
Но если мы рассматриваем эти же поступки в отношении
к разуму, и притом не к спекулятивному разуму, для объяснения
поступков по их происхождению, а лишь поскольку разум есть
порождающая их причина,-одним словом, если мы сопоставляем
эти поступки с разумом в практическом отношении, то мы
находим совершенно иное правило и иной порядок, чем естественный
порядок. В самом деле, в таком случае возможно, что
всему, что произошло согласно естественному ходу вещей и неминуемо
должно было (musste) произойти по своим эмпирическим
основаниям, не следовало (sollte) произойти. Но иногда мы
находим или по крайней мере так нам кажется, что идеи разума
действительно доказали свою причинность в отношении человеческих
поступков как явлений и что эти поступки совершены не
потому, что были определены эмпирическими причинами, а потому,
что были определены основаниями разума.
Предположим, что разум имеет причинность в отношении
явлений; можно ли в таком случае назвать его действие свободным,
потому что оно совершенно точно определено в его эмпирическом
характере (в способе чувствования) и необходимо?
Этот эмпирический характер в свою очередь определен в умопостиг
аемом характере (в способе мышления). Однако умопостиг
аемого характера мы не знаем, а обозначаем его посредством
явлений, которые, собственно, дают непосредственное знание только о способе чувствования (об эмпирическом характере)^.
И поступок, поскольку он должен быть приписан образу
мышления как своей причине, тем не менее вовсе из него не
следует по эмпирическим законам, т. е. ему предшествует не
условия чистого разума, а лишь результат этих условий в явлении
внутреннего чувства. Чистый разум как лишь умопостигаем
ая способность не подчинен форме времени и, стало быть,
условиям временной последовательности. Причинность разума
в умопостигаемом характере не возникает или не начинается
в определенном времени, чтобы произвести действие. В противном
случае она сама была бы подчинена естественному закону
явлений, поскольку этот закон определяет причинные ряды во
времени, и тогда причинность [разума] была бы природой, а не
свободой. Итак, мы можем сказать, что если разум может
иметь причинность в отношении явлений, то он есть способность,
посредством которой только и возникает чувственное
условие эмпирического ряда действий. В самом деле, условие,
заключающееся в разуме, нечувственное и, следовательно, само
не возникает [во времени]. Поэтому здесь имеет место то, чего
мы не находили ни в одном эмпирическом ряду, а именно
условие последовательного ряда событий само может быть
*Поэтому истинная моральность поступков (заслуга и вина) остается для нас
совершенно скрытой, даже в нашем собственном поведении. Свою вменяемость
мы можем относить только к эмпирическому характеру. Но что в поступках есть
чистый результат свободы и что результат одной лишь природы, а также имеющихся
не по нашей вине недостатков темперамента или его удачных свойств
(merito fortunae) - никто не может раскрыть и потому не может судить об этом со
всей справедливостью.
эмпирически не обусловленным, так как здесь это условие находится
вне ряда явлений (в умопостигаемом) и, стало быть, не
подчинено никакому чувственному условию и никакому временному
определению предшествующей причиной.
Однако та же причина в другом отношении принадлежит
также к ряду явлений. Сам человек есть явление. Его воля имеет
эмпирический характер, составляющий (эмпирическую) причину
всех его поступков. Каждое из условий, определяющих человек
а сообразно этому характеру, находится в ряду действий
природы и повинуется закону природы, согласно которому
нельзя найти никакой эмпирически не обусловленной причинности
того, что совершается во времени. Поэтому ни один
данный поступок (так как он может быть воспринят только как
явление) не может начаться безусловно самопроизвольно. Однако
о разуме нельзя сказать, что состоянию, в котором он
определяет волю, предшествует другое состояние, в котором
определяется первое. Действительно, сам разум не есть явление
и не подчинен никаким условиям чувственности; поэтому в нем
самом в отношении его причинности нет никакой временной
последовательности, и, стало быть, к нему неприложим динамический
закон природы, определяющий временную последовательность
согласно правилам.
Итак, разум есть постоянное условие всех произвольных
поступков, в которых проявляется человек. Каждый из этих
поступков, еще до того как он совершается, предопределен
в эмпирическом характере человека. Для умопостигаемого характер
а - эмпирический характер составляет лишь его чувственную
схему-нет никакого прежде или после, и всякий поступок
независимо от временного отношения, в котором он находится
с другими явлениями, есть непосредственное действие умопостиг
аемого характера чистого разума, который, стало быть, дей-
ствует свободно, не определяясь динамически в цепи естественных
причин ни внешними, ни внутренними, но предшествующими
по времени основаниями. Эту его свободу можно не только
рассматривать негативно как независимость от эмпирических
условий (ведь в таком случае способность разума перестала бы
быть причиной явлений), но и обозначать положительно как
способность самопроизвольно начинать ряд событий. Таким
образом, в самом разуме ничто не начинается, а как необусловленное
условие всякого произвольного действия он не допускает
для себя никаких предшествующих по времени условий, между
тем его действие в ряду явлений начинается [во времени], однако
никогда не составляет абсолютно первого начала ряда.
Для пояснения регулятивного принципа разума на примере
его эмпирического применения, но не для подтверждения его
(так как подобные доказательства непригодны для трансцендент
альных утверждений) возьмем какой-нибудь произвольный поступок,
например злостную ложь, посредством которой какой-
то человек внес известное замешательство в общество; сначала
мы исследуем ее мотивы, а затем разберем, насколько она
может быть вменена этому человеку вместе с ее последствиями.
Для решения первой задачи мы прослеживаем его эмпирический
характер вплоть до источников, которых мы ищем в дурном
воспитании, плохом обществе, отчасти также в злобности его
природы, не чувствительной к стыду, и отчасти в легкомыслии
и опрометчивости, не упуская, впрочем, из виду также и случай-
ных побудительных причин. Во всем этом исследовании мы
действуем точно так же, как и при изучении того или иного ряда
причин, определяющих данное действие природы. Но хотя мы
и полагаем, что поступок определялся этими причинами, тем не
менее мы упрекаем виновника, и притом не за дурную природу
его, не за влияющие на него обстоятельства и даже не за
прежний образ его жизни; действительно, мы допускаем, что
можно совершенно не касаться того, какими свойствами обл
адал человек, и рассматривать прошедший ряд условий как не
случившийся, а исследуемый поступок-как совершенно не
обусловленный предыдущим состоянием, как будто бы этот
человек начал им некоторый ряд следствий совершенно самопроизвольно.
Упрек за поступок основывается на законе разум
а, причем разум рассматривается как причина, которая могла
и должна была определить поведение человека иначе, независимо
от всех названных эмпирических условий. При этом мы
рассматриваем причинность разума не как нечто сопутствующее
только, а как полное основание само по себе, хотя бы
чувственные мотивы говорили не в пользу, а против него.
Поступок приписывается умопостигаемому характеру человека;
теперь, в тот момент, когда он лжет, вина целиком лежит па
нем; стало быть, несмотря на все эмпирические условия поступк
а, разум был совершенно свободен, и поступок должен счит
аться только следствием упущения со стороны разума.
Когда мы выдвигаем такое обвинение, мы, совершенно
очевидно, полагаем, что на разум воздействуют все упомянутые
[условия] чувственности, что он не изменяется (хотя его явления,
а именно способ, каким он проявляется в своих действиях,
изменяются) и что в нем нет предшествующего состояния,
которое определяло бы последующее состояние, стало быть,
он вовсе не принадлежит к ряду чувственных условий, которые
делают необходимыми явления по законам природы. Он, разум,
присутствует и остается одинаковым во всех поступках
человека при всех обстоятельствах времени, но сам он не
находится во времени и не приобретает, например, нового
состояния, в котором он не находился раньше; он определяет
состояние, но не определяется им. Поэтому нельзя спрашивать,
почему разум не определил себя иначе, можно только спрашив
ать, почему разум своей причинностью не определил явления
иначе. Но на этот вопрос невозможно ответить. В самом деле,
другой умопостигаемый характер дал бы другой эмпирический
характер; и когда мы говорим, что виновник, несмотря на весь
свой прежний образ жизни, все же мог бы не солгать, то это
означает только, что его поступок непосредственно находится
под властью разума и разум не подчинен в своей причинности
никаким условиям явления и течению времени; различие во
времени может, правда, вызывать существенное различие между
явлениями, но оно не делает никакой разницы между дей-
ствиями в отношении к разуму, так как явления не вещи в себе,
а стало быть, не причины сами по себе.
Мы можем, следовательно, обсуждать свободные действия
с точки зрения их причинности, доходить только до умопостигаемой
причины, но не выходить за ее пределы, мы можем познать,
что она определяет свободно, т. е. независимо от чувственности,
и таким образом может быть чувственно не обусловленным
условием явлений. Но почему умопостигаемый характер приводит
именно к таким-то явлениям и к такому-то эмпирическому
характеру при данной обстановке-этот вопрос выходит за
пределы всякой способности нашего разума; более того, он даже
не вправе задавать подобные вопросы, точно так же как нельзя
спрашивать, почему трансцендентальный предмет нашего внешнего
чувственного созерцания дает нам только созерцание в простр
анстве, а не какое-либо иное созерцание. Впрочем, задача,
которую мы должны были решить, и не обязывает нас отвечать
на этот вопрос, так как она заключалась лишь в том, существует
ли противоречие между свободой и естественной необходимостью
в одном и том же поступке. На этот вопрос мы в достаточной
степени ответили, показав, что свобода может иметь отношение
к совершенно иному роду условий, чем естественная
необходимость, и поэтому закон этой необходимости не влияет
на свободу, стало быть, и то и другое могут существовать
независимо друг от друга и не препятствуя друг другу.
Следует заметить, что мы вовсе не собирались этим доказыв
ать действительность свободы как способности, содержащей
в себе причину явлений нашего чувственно воспринимаемого
мира. Не говоря уже о том, что это было бы вовсе не трансцендент
альное исследование, которое имеет дело только с понятиями,
эта попытка не увенчалась бы успехом, потому что из
опыта никогда нельзя заключить к чему-то такому, что должно
мыслить совершенно несогласно с законами опыта. Мы не
собирались доказывать даже и возможности свободы, так как
и это нам не удалось бы, потому что мы вообще не можем
познать из одних лишь априорных понятий возможность какого
бы то ни было реального основания и причинности. Свобода
трактуется здесь только как трансцендентальная идея, благод
аря которой разум полагает, что он безусловно начинает
[данный] ряд условий в явлении посредством чувственно не
обусловленного, но при этом впадает в антиномию со своими
собственными законами, которые он предписывает эмпирическому
применению рассудка, что эта антиномия основывается
лишь на видимости и что природа по крайней мере не противоречит
свободной причинности -вот то единственное, что мы
могли решить и что было важно для нас.
Разрешение космологической идеи
о всеобщей зависимости явлений
по их существованию вообще
В предыдущем параграфе мы рассматривали изменения чувственно
воспринимаемого мира в их динамическом ряду. где
каждое из них подчинено другому как своей причине. T-'nepL лот
ряд состояний служит нам только руководством, чтобы принт
к [мысли о] существовании, которое может быть высшим условием
всего изменчивого, а именно к необходимой сущности. Речь
идет здесь не о необусловленной причинности, а о безусловном
существовании самой субстанции. Следовательно, ряд, который
мы имеем в виду, есть, собственно, только ряд понятий, а нс
созерцаний, поскольку одно служит условием для другого.
Но так как в совокупности явлений все изменчиво, стало быть,
обусловлено ни своему существованию, то совершенно очевидно,
что в ряду зависимого существования не может быть никакого не
обусловленного члена, существование которого было бы абсолютно
необходимым; следовательно, если бы явления были вещами
в себе и, значит, их условия вместе с обусловленным всегда
принадлежали бы к одному и тому же ряду созерцаний, то
необходимая сущность как условие существования явлений чувственно
воспринимаемого мира была бы совершенно невозможна.
Однако динамический регресс обладает следующей особенностью,
отличающей его от математического регресса: математический
регресс имеет дело, собственно, только со сложением
частей в целое или разложением целого на его части, и потому
условия этого ряда всегда следует рассматривать как части его,
стало быть, как однородные и потому как явления. В динамическом
же регрессе речь идет нс о возможности необусловленного
целого из данных частей или нсобусловленной части данного
целого, а о выведении состояния из его причины или о выведении
случайного существования самой субстанции из необходимого
существования, и потому здесь не требуется, чтобы условие
непременно составляло вместе с обусловленным один эмпирический
ряд.
Таким образом, из кажущейся антиномии, лежащей перед
нами, есть еще какой-то выход: оба противоречащих друг другу
положения могут быть истинными в различных отношениях,
а именно все вещи чувственно воспринимаемого мира совершенно
случайны, стало быть, имеют всегда лишь эмпирически
обусловленное существование, но для всего ряда существует
также неэмпирическое условие, т. е. безусловно необходимая
сущность. В самом деле, как умопостигаемое условие она вовсе
не должна принадлежать к ряду как член его (даже как высший
член) или делать какой-либо член ряда эмпирически не обусловленным:
весь чувственно воспринимаемый мир во всех его
звеньях она оставляет в его эмпирически обусловленном существов
ании. Следовательно, этот способ полагать безусловное
существование в основу явлений отличается от эмпирически не
обусловленной причинности (свободы), рассмотренной в предыдущем
параграфе, тем, что при свободе сама вещь как причин
а (substantia phaenomenon) все же еще входила в ряд условий
и только ее причинность мыслилась как умопостигаемая, здесь
же необходимая сущность должна мыслиться целиком вне ряда
чувственно воспринимаемого мира (как ens extramundaiium)
и только в умопостигаемой форме; лишь этим путем можно
избежать того, чтобы она сама не была подчинена закону
случайности и зависимости всех явлений.
Итак, регулятивный принцип разума в отношении этой нашей
задачи состоит в следующем: в чувственно воспринимаемом
мире все имеет эмпирически обусловленное существование,
и никакое свойство в нем не имеет безусловной необходимости;
в ряду условий [в чувственно воспринимаемом
мире] нет ни одного члена, для которого не следовало бы
ожидать и по возможности дальше искать эмпирических условий
в возможном опыте; ничто не дает нам права выводить
существование какого бы то ни было условия вне эмпирического
ряда или считать это существование в самом ряду абсолютно
независимым и самостоятельным, хотя этим не отриц
ается, что весь ряд зависит от какой-нибудь умопостигаемой
сущности (которая поэтому свободна от всякого эмпирического
условия и скорее содержит в себе основание возможности всех
этих явлений).
Однако мы вовсе не намереваемся доказывать таким путем
безусловно необходимое существование такой сущности или
обосновывать на этом хотя бы только возможность чисто
умопостигаемого условия существования явлений чувственно
воспринимаемого мира; подобно тому как мы ограничили разум,
чтобы он не потерял нити эмпирических условий и не
пускался в область трансцендентных оснований для объяснения,
невыразимых in concrete, точно так же мы лишь ограничив
аем теперь, с другой стороны, закон чисто эмпирического
применения рассудка, чтобы он не занимался решением вопроса
о возможности вещей вообще и не объявлял невозможным
умопостигаемое лишь потому, что оно не нужно нам для объяснения
явлений. Итак, это лишь показывает, что совершенная
случайность всех вещей природы и всех их (эмпирических)
условий вполне согласуется с произвольным допущением необходимого,
хотя и чисто умопостигаемого, условия; следовательно,
никакого настоящего противоречия между этими утверждениями
нет, и потому они оба могут быть истинными. Быть
может, такая безусловно необходимая сущность, мыслимая
рассудком, сама по себе невозможна, однако нельзя заключить
это исходя из общей случайности и зависимости всего, что
принадлежит к чувственно воспринимаемому миру, или из
принципа, требующего, чтобы мы не останавливались ни на
одном звене его, поскольку он случаен, и не ссылались на
причины вне мира. Разум идет одной дорогой в эмпирическом
применении и совершенно особой-в трансцендентальном.
Чувственно воспринимаемый мир не содержит в себе ничего,
кроме явлений, но явления суть только представления, которые
в свою очередь всегда чувственно обусловлены. И так как здесь
нашими объектами никогда не бывают вещи сами по себе, то
нечего удивляться тому, что мы никогда не вправе делать скачок
от какого бы то ни было члена эмпирического ряда за пределы
чувственности, как это было бы возможно, если бы мы
имели дело с вещами самими по себе, которые существовали бы
вне своего трансцендентального основания и которые можно
было бы оставить, чтобы искать причину их существования вне
их. В отношении случайных вещей это во всяком случае необходимо
было бы сделать, но не в отношении того, что есть только
представления о вещах, сама случайность которых есть лишь
феномен и может приводить только к регрессу, определяющему
феномены, т. е. к эмпирическому регрессу. Но мыслить себе умопостиг
аемое основание явлений, т. е. чувственно воспринимаемый
мир, свободное от случайности чувственно воспринимаемого
мира, не противоречит ни неограниченному эмпирическому
регрессу в ряду явлений, ни полной случайности их. Только это
мы и должны были сделать для устранения кажущейся антиномии,
и только таким образом можно было это сделать. Действительно,
если условие для всякого обусловленного (по своему
существованию) всегда есть чувственное условие и именно поэтому
принадлежит к ряду, то оно само также обусловлено (как это
доказывает антитезис четвертой антиномии). Следовательно, или
противоречие с разумом, который требует безусловного, должно
оставаться, или безусловное должно быть дано вне ряда в умопостиг
аемом, необходимость которого не требует и не допускает
никакого эмпирического условия и, стало быть, в отношении
к явлениям безусловно необходима.
На эмпирическое применение разума (в отношении условий
существования в чувственно воспринимаемом мире) не влияет
допущение чисто умопостигаемой сущности, а на основании
принципа полной случайности это применение восходит от
эмпирических условий к более отдаленным условиям, которые
всегда опять-таки эмпирические. Точно так же и это регулятивное
основоположение не исключает допущения находящейся вне
ряда умопостигаемой причины, когда дело идет о чистом применении
[разума] (в отношении целей). В самом деле, в таком
случае умопостигаемая причина означает лишь трансцендент
альное и неизвестное нам основание возможности чувственного
ряда вообще, и существование ее, независимое от всех
условий чувственного ряда и безусловно необходимое в отношении
их, вовсе не противоречит безграничной случайности
его, а следовательно, и нигде не заканчивающемуся регрессу
в ряду эмпирических условий.
Заключительное примечание
к антиномии чистого разума в целом
Пока понятия нашего разума имеют предметом
Закладка в соц.сетях
