Жанр: Электронное издание
Дополнение ко второму изданию
Гражданство и национальная идентичность
Вплоть до середины 80-х годов казалось, что история
перешла в кристаллическое состояние
"posthistoire". Этим словом Арнольд Гелен характеризов
ал то примечательное чувство, что все изменяется,
но ничего больше не происходит. Rien ne va
plus-как полагали, ничего и в самом деле неожиданного
больше произойти не может. Под стеклянным
колпаком системных оков все возможности казались
лишенными своей привлекательности, все альтернативы-з
амороженными, а еще открытые варианты
выбора-бессмысленными. Со временем это настроение
изменилось. История вновь пришла в движение,
она приобретает ускорение и даже перегревается. Новые
проблемы смещают старые перспективы. Но что
еще важнее-они открывают перспективы на будущее,
исходя из которых мы вообще вновьоказываемся
способны различать практические альтернативы.
Три исторических движения нашей приобретшей
мобильность эпохи затрагивают отношение гражданств
а и национальной идентичности:
1) Немецкое объединение, освобождение восточно-
и среднеевропейских государств от советской опеки
и распространяющиеся по всей Восточной Европе
национальные конфликты придают неожиданную акту
альность вопросу о будущем национального госуд
арства.
2) Становление Сообщества Европейских Госуд
арств, важной вехой которого является вступление в
силу в 1993 году соглашения об общем внутреннем
рынке, по-новому освещает отношение национального
государства к демократии: демократические про209
цессы в рамках национальных государств безнадежно
отстают от [процессов ] экономической интеграции,
происходящих на наднациональном уровне.
3) Гигантская миграционная волна из бедных регионов
Востока и Юга, с которой в ближайшие годы
еще сильнее придется столкнуться Западной Европе,
придает проблеме беженцев новые масштаб и настоятельность.
Тем самым обостряется противоречие
между универсалистскими основоположениями демокр
атического правового государства, с одной стороны,
и партикуляристскими требованиями сохранения
цельности установившихся форм жизни-с другой.
Эти три темы служат поводом для понятийного
прояснения некоторых нормативных установок, которые
помогают нам лучше понять сложное отношение
гражданства и национальной идентичности*.
1. Прошлое и будущее национального государств
а.
События в Германии и в восточноевропейских
странах придали новый поворот дискуссии, которая
уже давно велась в Федеративной Республике, по поводу
пути к "постнациональному обществу"**. Многие
интеллектуалы выражали, в частности, сожаление
в связи с дефицитом демократизма в ходе объе-'
динения, которое было осуществлено на административном
и экономическом уровне без участия граждан;
сегодня им адресуют упреки в "постнациональном
высокомерии". Эти разногласия по поводу способа и
сроков государственного объединения имеют своим
источником не только противоположные настроения
спорящих партии, они объясняются также и использов
анием непроясненных понятий. Одна сторона поним
ает присоединение пяти новых земель к Феде*Я
благодарю Ингеборг Маус и Клауса Гюнтера за критические
предположения и импульсы к размышлению.
**Glotz P. Der Irrweg des Nationalstaats. Stuttgart, 1990.
J. Habermas. Vergangenheit als Zukunft. Z`urich, 1991.
ративной Республике как восстановление единства
национального государства, расчлененного четыре
десятилетия назад; с этой точки зрения нация выступ
ает как дополитичсское единство, как сообщество
исторической судьбы. Другая сторона понимает госуд
арственное объединение как восстановление демокр
атии и правового государства на той территории,
где начиная с 1933 г. гражданские права были так или
иначе лишены силы; с этой точки зрения старая Федер
ативная Республики-неменее, чем новая,-была
нацией граждан. В этом республиканском словоупотреблении
понятие нации как субъекта государства
(staatsnation) теряет как раз те коннотации дополитической
народности, которые сопровождали выражение
"национальное государство" в Европе периода
Нового времени. Исчезновение семантической связки
между [понятиями ] гражданства и национальной
идентичности отражает тот факт, что сегодня, с превр
ащением Европейского сообщества в политический
союз, постепенно исчезает и классическая форма национ
ального государства. Об этом говорит и экскурс в
историю его возникновения в начале Нового времени.
В Европе периода Нового времени оказалось нсспособной
к самостабилизации старая форма империи,
объединяющей множество народов,-империи,
продолжавшей существовать в виде старой Римской
империи германской нации 'или Российской и Осм
анской империй*. Среднеевропейский пояс городов
дал вторую, федеративную структуру формирования
государств. Прежде всего в Швейцарии возникла так
ая федерация, которая оказалась достаточно сильной
для того, чтобы снять этнические напряжения
мультикультурного гражданского союза. Но лишь
третья форма-централизованное территориальное
государство-для европейской системы государств
*
Ср. по поводу дальнейшего М. R. Lepsius. Der europ`aische
Nationalstaat,, in: ders., Interessen, Ideen und Institutionen. Opladen,
1990, 256 ff.
надолго приобрела структурирующую силу. Это госуд
арство-как в Португалии, Испании, Франции, Англии
и Швеции-вначале возникло из королевств и
позднее, в ходе демократизации по французскому обр
азцу, приобрело форму национального государства.
Эта государственная формация обеспечила рамочные
условия, в которых капиталистическая система хозяйствов
ания смогла распространить свое влияние на
весь мир. А именно-национальное государство сформиров
ало инфраструктуру для управления, воспит
анного в духе правового государства, и предоставило
гарантии существования определенного пространства
индивидуальной и коллективной деятельности, свободного
от государственного вмешательства. Наконец,
оно (и это нас интересует прежде всего) создало
основу для формирования культурной и этнической
гомогенности, благодаря которой с конца XVIII в.
смогла осуществиться демократизация государственной
системы-хотя, конечно, ценой подавления и
изоляции национальных меньшинств. Национальное
государство и демократия - близнецы, порожденные
французской революцией. В культурном плане они
стоят в тени национализма.
Это национальное сознание есть способ культурной
интеграции, специфичный именно для Нового
нремени. Политическое сознание национальной прин
адлежности возникает из определенной динамики,
которая только тогда способна охватить население,
когда это последнее уже вырвано из своих сословных
социальных связей благодаря процессам экономической
и общественной модернизации, когда оно, следов
ательно, мобилизовано и разобщено в одно и то же
время. Национализм - такая формация сознания, котор
ая предполагает отфильтрованное через историогр
афию и рефлексию усвоение культурных традиций.
Он возникает в среде образованной буржуазной публики
и распространяется через каналы современной
массовой коммуникации. И то и другое-литературное
опосредование и публицистическое распространение-прид
ает национализму искусственные
черты; будучи некоторого рода конструктом, он изнач
ально предрасположен к манипулятивным
злоупотреблениям, осуществляемым политическими
элитами.
История возникновения национального государств
а отражается в истории понятия "нация"*. У римлян
"Natio"-имя богини рождения и происхождения.
Слово "нация" относится, так же как и "gens" и "populus"
и в противоположность "civitas", к тем народностям
(часто-"диким", "варварским" или "языческим"
народам), которые еще не организованы в
качестве политических союзов. В соответствии с этим
классическим словоупотреблением нации представляют
собой родовые сообщества, которые интегриров
аны географически - через поселение и соседство
- и культурно - благодаря общности языка,
обычаев и традиций, - но еще не обладают государственной
организацией, которая бы интегрировала их
политически. В этом значении "нация" сохраняется
на протяжении средневековья и в XV в. входит в народные
языки. Даже Кант еще говорит: "то множество,
которое признает себя объединенным в гражданское
целое блaгoдaря общему происхождению,
называется нацией (gens)". Но уже в период раннего
Нового времени возникает конкурирующее словоупотребление:
нация как носитель суверенитета. Сословия
репрезентируют перед "королем" "нацию". С
середины XVIII в. оба значения - нация как родовое
сообщество и нация как "народ государства" - переплет
аются. Сийес и французская революция делают
"нацию" источником государственного суверенитета.
За каждой нацией следует теперь признать право на
политическое самоопределение. Место этнической
связи занимает сообщество демократической воли.
*Ср. статью "натион" in: Historisches W`orterbuch der
philosophie. Bd. 6. S. 406 - 414.
Таким образом, в период французской революции
"нация" из дополитичсского единства стала тем
признаком, который конститутивен для политического
сообщества. В конце XIX в. это отношение между
унаследованной национальной идентичностью и
обретенным, демократичсски конституированным
гражданством, при котором первое выступает как условие
для второго, уже переворачивается. Так, знаменитое
изречение Эрнсста PcHaHa"L'cxistcnccd 'line
nation est... un plebiscite de tous lc jours" (Существов
ание нации есть непрерывный плебисцит) уже находится
в контексте, направленном против национ
ализма. После 1871 г. Ренан только потому смог
отклонить претензии Германской империи на Эльзас,
используя как аргумент указание на французскую
национальность населения, что "нацию" он понимал
как нацию граждан, а не как родовое сообщество.
Нация граждан обретает свою идентичность не в
этничсски-культурных сходствах, но в практике
граждан, которые активно используют свои демокр
атические права на участие и коммуникацию.
Здесь республиканская компонента [идеи 1 гражданств
а полностью освобождается от принадлежности к
дополитическому сообщестку, интегрированному через
происхождение, общие традиции и язык. Рассмотренный
в этой перспективе, первоначальный сплав
национального сознания и республиканских убеждений
оказывается выполняющим лишь функцию
катализатора.
Национализм, опосредованный историзмом
(Ilistorisches Bcwusstscin) и романтикой, стало быть,
опосредованный в научном и литературном отношениях,
стал основой коллективной идентичности, котор
ая была фупкцunlll:lJlhln:iЛ.^',^ роли гражданина, возникшей
в период французской революции. А именно-в
плавильне национального сознания все аскриптивные
признаки происхождения превратились и
столь же многочисленные результаты сознательного
214
усвоения традиции. Из унаследованной национальности
возник обретенный национализм, форма духа,
конституируемая собственными силами. Он смог способствов
ать формированию такой формы идентифик
ации индивида со своей ролью, которая требует высокой
меры личной вовлеченности-вплоть до самопожертвов
ания: всеобщая воинская обязанность была
лишь обратной стороной гражданских прав. В готовности
бороться и умереть за свою родину проявлялись
в равной мере и национальное сознание, и республик
анские убеждения. Это служит объяснением того
взаимодополняющего отношения, в котором изнач
ально находятся национализм и республиканизм:
возникновение одного опосредовано другим.
И все же это социально-психологическая связь, а
нс концептуальная. Национальная самостоятельность
и коллективное самоутверждение в отношения х
с чужими нациями могут быть поняты как некий коллективистский
вид свободы. Эта национальная свобод
а нс совпадает с подлинно политической свободой
граждан во внутренних делах. Поэтому позднее современное
понимание этой республиканской свободы
может вновь отделиться от пуповины сознания национ
альной свободы, из которого оно возникло. Национ
альное государство лишь на время установило
тесную связь между "этносом" и "демосом"*. В соответствии
со своим понятием гражданство всегда было
независимо от национальноН идентичности.
Понятие гражданства развивается из понятия самоопределения
Руссо. Сначала "суверенитет народа"
понимался как ограничение или оборачивание королевского
су вере и итета, которое ос нов ывается на договоре
между народом и правительством. В противоположность
этому у Руссо и Канта суверенитет народа
нс понимается как какой-то перенос господской влас*
l^psilisM.R. l^hnoslilic! Dcrr.os.iir b-psilli (14401. S. 247- -
255.
Til сверху вниз или как разделение власти между двумя
партиями. Для них суверенитет народа означает
скорее трансформацию власти как господства в такое
состояние, когда сам (народ) дает себе законы
(Selbstgesetzgebung). Место исторического пакта, договор
а о господстве, занимает здесь общественный
договор как абстрактная модель способа конституиров
ания власти, которая легитимирует себя только
в осуществлении демократического законодательств
а, исходящего от самого народа. Благодаря этому
политическая власть теряет черты естественного насилия:
из "auctoritas" государственной власти должны
быть вытравлены все остатки "violenlia". В соответствии
с этим представлением "только единодушная и
объединенная воля всех, поскольку каждый обо всех
и все о каждом пришли к одному и тому же решению.
.. может быть законодательной" (Кант).
Тем самым отнюдь нс предполагается существов
ание субстанциальной всеобщности народной воли,
которая обязана своим единством некой предшествующей
гомогенности происхождения или формы жизни.
Консенсус, которого достигают в ассоциации свободных
и равных, покоится в конечном счете лишь на
единстве процедуры (Verfahrens), по поводу которой
пришли к согласию. Эта процедура демократического
формирования мнений и принятия решений, приобрет
ая дифференциацию, становится конституцией
правового государства. В плюралистическом государстве
конституция выражает формальный консенсус.
Граждане желают регламентировать свою совместную
жизнь в соответствии с теми принципами, которые,
поскольку они основываются на равных интерес
ах каждого, могут найти обоснованное одобрение
всех. Такая ассоциация структурирована благодаря
отношениям взаимного признания, в которых каждый
может рассчитывать на уважение к себе как к
свободному и равному со стороны всех. Каждая и каждый
должен (должна) найти признание в трех отношениях:
в своей неприкосновенности они должны
найти равную защиту и равное уважение как уник
альные индивиды, как члены этнической или
культурной группы и как граждане, т.е. как члены
политического сообщества. Эта идея самоопределяющегося
неолитического сообщества во многих
формах нашла правовое воплощение в конституциях
и вообще в политических системах
Западной Европы и США.
Конечно, в языке юристов "гражданство",
"citoyennete" или "citizenship" долгое время означало
лишь подданство или национальность; лишь с недавнего
времени это понятие расширяется и приобретает
смысл гражданского статуса, который описывают через
гражданские права*. Поддинстао определяет
принадлежность лиц к народу государства, существов
ание которого признается международным правом.
Эта дефиниция членства, безотносительно к внутренней
организации государственной власти, наряду с
территориальным определением пространства, находящегося
под суверенитетом государства, служит соци
альному ограничению государства. В соответствии
с тем, что демократическое правовое государство поним
ает себя как ассоциацию свободных и равных
граждан, подданство связано с принципом добровольности.
Традиционные аскриптивные признаки места
проживания и рождения (jus soli и jus sanguinis) отнюдь
не обосновывают безусловного подчинения верховной
государствен ной власти. О н и служат л и шь как
административные критерии для приписывания [населению
1 имплицитного одобрения, которое уравновешив
ают право на переселение и на отказ от подданств
а**.
*К дальнейшему ср. Grawert R. Staatsangeh`origkeit und
Staatsburgerschaft. Der Staat 23, 19S4. S. 179-204.
**
Shuck P. H., Smith R. M. Citizenship without Consent, New
Haven, 1985. Каp. 1. Конечно, отделение нормативного смысла подд
анства от аскриптивных признаков происхождения не везде проведено
последовательно. Так, статья 116 Основного закона [ФРГ]
вводит понятие так называемого немца по статусу, который может
принадлежать немецкому народу на основании получившего
объективное подтверждение "признания себя членом культурного
сообщества", не будучи при этом немецким подданным; он пользуется
привилегией (которая оспаривается сегодня в дебатах по поводу
конституционной политики) на получение прав гражданства.
Сегодня, конечно, понятия "гражданство", или
"citizenship", употребляются не только в связи с членством
в такой организации, как государство, но и в
связи с тем статусом, который содержательно определен
гражданскими правами и обязанностями. Основной
закон ФРГ не содержит, правда, определения
гражданского статуса, подобного швейцарскому активному
гражданству, в явном виде*; но, основываясь
на статье 33, абзац 1 Основного закона и исходя из
всей совокупности гражданских прав и обязанностей,
в особенности из основных прав, правовая догматика
разработала понятие единого статуса, понимаемого
сходным образом**. В республиканском понимании
проблема самоорганизации правового сообщества
является отправным пунктом, а права на политическое
участие и коммуникацию образуют ядро гражд
анства. Р. Граверт понимает его как "правовой институт,
благодаря которому отдельный подданный
*Winzeler R. Die politischen Rechte des Aktivb`urgers nach
schweizerischem Bundesrecht. Bern, 183.
**
Hesse K. Grundz`uge des Verfassungrechts. Heidelberg, 1990.
S. 113: "Как субъективные права, они (основные права) определяют
и гарантируют правовое состояние индивида в его основаниях; как
(объективные) основные элементы демократического порядка и
порядка правового государства, они включают его в этот порядок,
который со своей стороны может стать действительностью лишь
благодаря актуализации этих прав. Обоснованный и обеспеченный
основными правами Основного закона кoнституциoннo-pравoвoй
статус индивида есть материальный правовой статус, т. е. статус,
имеющий конкретно определенное содержание, которым не могут
неограниченно распоряжаться ни индивид, ни государственные
власти. Этот конституционно-правовой статус образует ядро общего
гражданского статуса, который, помимо основных прав, определяется
также и законами".
включается в конкретную связь деятельности госуд
арства, участвуя в ней"*. Статус гражданина фиксирует,
в частности, демократические права, которые
индивид может рефлективно использовать, чтобы изменить
свое материальное правовое положение.
В философии права соперничают две противоположные
интерпретации этого активного гражданства.
В либеральной традиции естественного права, начало
которой было положено Локком, откристаллизовалось
индивидуалистичсски-инструмснталистское поним
ание роли гражданина, в республиканской традиции
учения о государстве, использующей Аристотеля,-коммунит
аристски-этическос. В первом случ
ае гражданство понимается по образцу членства в
какой-либо организации, которое обосновывает правовое
положение [гражданина], во-втором-по модели
принадлежности к самоопределяющемуся этически-культурному
сообществу. В соответствии с
первым истолкованием, индивиды остаются внешними
государству, они вносят определенный вклад в его
воспроизводство-например, своими голосами при
выборах и налоговыми выплатами-с тем, чтобы взамен
воспользоваться результатами его организационной
деятельности. В соответствии со вторым истолков
анием граждане интегрированы в политическое
сообщество как части в целое-таким образом, что
они могут сформировать свою личностную и социальную
идентичность только в горизонте общих традиций
и признанных политических институтов. Согласно
либеральной интерпретации, граждане, в сущности,
не отличаются от частных лиц, которые отстаивают
перед государственным аппаратом свои
дополитичсскис интересы: согласно республиканской
интерпретации, гражданство актуализирует себя
* Grawcrik. StaalsvolklilidSlaalMiigchorigkcil. I landliiich dcs
Staalsrechts.hg. v.J. lseiisccundi'. Kirchof. Heidelberg. IOS7, 6"S4 ff.
только в коллективной практике самоопределения.
Чарльз Тейлор описывает эти конкурирующие понятия
гражданства следующим образом: одна (модель)
в центр помещает прежде всего индивидуальные
права и принцип равенства перед законом, а также
осуществление практики управления, которая
учитывает предпочтения граждан. Именно это должно
быть гарантировано. Способность быть гражданином
состоит прежде всего в способности актуализиров
ать эти права и добиваться соблюдения принципа
равенства перед законом, а также-оказывать влияние
на лиц, принимающих решения... Эти институты
имеют совершенно инструментальное значение...
Участию в управлении как таковому нс придается
никакой ценности... Другая модель, напротив, определяет
участие в самоуправлении как сущность свободы,
как часть того, чтодолжнобыть гарантировано.
Это... существенная компонента способности быть
гражданином. Полное участие в самоуправлении рассм
атривается как способное, по крайней мере иногда,
внести свой вклад в формирование наличного консенсус
а, который мог бы обеспечить идентификацию индивид
а и группы. Управлять и быть, в свою очередь,
управляемым-это значит, что, по крайней мере некоторое
время, правителями можем быть "мы", а не
только "они"*.
Хотя модель сообщества как целостности, в которую
без остатка инкорпорированы граждане, по многих
отношениях нс соответствует современным политическим
отношениям, она все же имеет некоторое
преимущество перед той организационной моделью,
в соответствии с которой индивиды изолированно
противостоят государственному аппарату и связаны с
ним только через функционально специфицирован*
Taylor Ch. The Liheral-Communitariaii Dch.itc, in:
Rosenhium N. (Hd.). Liberalism and lhc Moral l.ilc. Cambridec, Mass.
1989,178ГГ.
ные отношения членства. А именно-она делает ясным,
что политическая автономия есть та самоцель,
воплотить которую в действительность никто не может
сам по себе, в частном преследовании собственных
интересов; воплотить ее могут лишь все вместе,
на пути интерсубъективно осуществляемой практики.
Правовое положение гражданина конституирует
себя в сети эгалитарных отношений взаимного призн
ания. Оно требует от каждого принятия перспективы
участника, перспективы первого лица множественного
числа-а не только перспективы наблюдателя,
перспективы ориентированного на собственный
успех наблюдателя или действующего лица (Aktor).
Но отношения признания, гарантированные правом,
репродуцируются не сами по себе, они нуждаются
в объединенных усилиях граждан, т. с. в практике,
к которой никто нс может быть принужден через правовые
нормы. Современное право, определяющее меры
принуждения, по веским причинам нс распространяется
на мотивы и убеждения сто адресатов. Правовой
долг, скажем, активного использования
демократических прав-нечто, отдающее тоталитаризмом.
Поэтому статус гражданина, конституиров
анный правовым образом, остается зависимым от
того, насколько созвучен ему фон тех мотивов и убеждений
ориентированного на общее благо гражданина,
к которым нельзя принудить через право. Республик
анская модель гражданства напоминает о том, что
институты, гарантированные конституционным правом,
лишь в той мере имеют ценность, в какой делает
их ценностью население, привыкшее к политической
свободе, обжившееся в практике самоопределения,
которая осуществляется в перспективе "мы". Институцион
ализованная правом роль гражданина должна
быть вписана в контекст свободной политической
культуры. Поэтому коммунитаристы настаивают на
том, что гражданин должен "патриотически" идентифициров
аться со своей формой жизни. Так, Тейлор
постулирует некое оощес сознание, которое возникает
из идентификации с сознательно принимаемыми
традициями собственного политически-культурного
сообщества: проблема состоит в том, сможет ли наш
патриотизм выжить в условиях маргинализации самоупр
авления, основанного на принципе участия?
Как мы видели, патриотизм-это общая идентифик
ация с историческим сообществом, основанным на
определенных ценностях. Но это должно быть такое
сообщество, фундаментальные ценности которого
воплощают (принцип 1 свободы*.
Это, как кажется, противоречит нашему тезису о
том, что между республиканизмом и национализмом
существует лишь исторически случайная, а не понятийн
ая связь. Но при ближайшем рассмотрении
оказывается, что из размышлений Тейлора вытекает
лишь то, что универсалистские основоположения демокр
атического правового государства нуждаются в
некотором политически-культурном укоренении.
Конституционные принципы только тогда могут
оформиться в общественные практики и стать движущей
силой динамически понятого проекта создания
ассоциации свободных и равных индивидов, когда они
занимают такое место в контексте истории какой-
либо нации граждан, что образуют единство с мотив
ами и убеждениями граждан.
И примеры мультикультурных обществ-таких,
как Швейцария или США-показывают, что политическ
ая культура, в которой могут пустить корни
конституционные принципы, отнюдь не должна основыв
аться на фундаменте общих для всех граждан этнических,
языковых и культурных истоков.
Либеральная политическая культура образует лишь
общий знаменатель конституционного патриотизм
а, который одновременно обостряет ощущение многообр
азия и неприкосновенности различных форм
* Taylor(1989).l'.17S.
жизни, сосуществующих в мультикультурном обществе.
И в будущем европейском федеральном государстве
одни и те же правовые принципы должны будут
интерпретироваться исходя из перспектив/различных
национальных традиций, различных национальных
историй. Собственная традиция должна будет усвоен
а с точки зрения, релятивированной с помощью перспектив
других традиций, так, чтобы она могла стать
частью наднациональной западноевропейской конституционной
культуры. Такого родапартикулярнстское
укоренение не лишило бы суверенитет народа и
права человека ни грана их универсалистского смысл
а. Итак, ясно: демократическое гражданство не нужд
ается в укоренении в национальной идентичности
какого-либо народа; однако, будучи индифферентным
к многообразию различных культурных форм
жизни, оно требу от социализации всех граждан в рамк
ах общей политической культуры.
II. Национальное государство и демократия в
объединенной Европе.
Политическое будущее Европейского Сообществ
а высвечивает отношение между гражданством и национ
альной идентичностью с другой стороны. Понятие
гражданства, развитое Аристотелем, безусловно,
было рассчитано на масштабы городов или городовгосуд
арств. Превращение населения в нации, формирующие
государство, происходило, как мы видели,
под знаком национализма, который, как казалось,
согласовал республиканские идеи с масштабами территори
альных государств Нового времени. В политических
формах этого национального государства
получило развитие современное хозяйственное обращение.
Подобно бюрократической государственной
системе, капиталистическое хозяйство приобрело
специфическое системное своенравие. Рынки товаров,
капиталов и труда подчиняются собственной, нсз
ависимой от намерений субъектов логике. Наряду с
административной властью, такой, как она воплоще223
на в государственной бюрократии, деньги стали анонимным,
действующим поверх голов участников
средством общественной интеграции. Эта системная
интеграция начинает конкурировать с социальной
интеграцией, осуществляющейся через ценности,
нормы и взаимопонимание, т. е. опосредованной созн
анием действующих лиц. Политическая интеграция,
осуществляющаяся с помощью [института ] демокр
атического гражданства, образует один из
аспектов этой всеобщей социальной интеграции. По
этой причине капитализм и демократия находятся в
довольно напряженных отношениях, что часто отриц
ается либеральными теориями.
На примере развивающихся стран видно, что
между формированием демократического правового
государства и капиталистической модернизацией не
существует линейной связи. В столь же малой степени
было каким-то автоматическим процессом становление
компромисса [в рамках 1 социального государств
а, который формировался в странах западной демокр
атии с конца второй мировой войны. Развитие Европейского
Сообщества отражает то же самое напряжение
между капитализмом и демократией в других
формах. Здесь оно проявляется в вертикальном переп
аде между системной интеграцией хозяйства и упр
авления, которая происходит на наднациональном
уровне, и осуществляемой на уровне национальн"
государства политической интеграцией. Texнoкpa^ .
чески и облик Европейского Сообщества усиливает
поэтому и так уже возникшее сомнение по отношению
к нормативным ожиданиям, связанным с
ролью гражданина демократического государства. Не
являлись ли эти ожидания у же в пределах национального
государства по большей части иллюзиями? Быть
может, временно достигнутый симбиоз республиканизм
а и национализма лишь маскирует тот факт, что
понятие гражданина в лучшем случае отвечает лишь
не очень сложным отношениям этнически гомогенно224
го и обозримого сообщества, в котором традиции и
обычаи все еще продолжают играть роль
интегрирующих сил?
Из "Европейского Экономического Сообщества"
сегодня возникло "Европейское Сообщество", которое
демонстрирует политическую волю к формиров
анию "Европейского Политического Союза". Примером
такого политического образования, которое
должно объединить около 320 миллионов жителей,
являются, если не принимать в расчет Индию, только
Соединенные Штаты. Конечно, США представляют
собой мультикультурное общество, которое объединяет
одна политическая культура и (пока) один язык,
в то время как Европейский Союз был бы многоязычным
государством, состоящим из различных национ
альностей. Этот союз, даже если бы он, что еще деб
атируется, больше походил на федеральное
государство, чем на федерацию частично суверенных
отдельных государств, все же сохранял бы определенные
черты "Европы отечеств" де Голля. Прежние национ
альные государства даже в такой Европе должны
были бы сохранять значительную структурообразующую
силу.
Конечно, на тернистом пути к Европейскому Союзу
национальные государства представляют собой
некоторую проблему нестолько из-за непреодолимых
претензий на суверенитет, сколько потому, что демокр
атические процессы вплоть до настоящего времени
более или менее сносно функционируют только
в их границах. Одним словом, политическая общественность
до сих пор оставалась фрагментированной-
на уровне национальных государств. Поэтому напрашив
ается вопрос: возможно ли вообще европейское
гражданство? Я имею в виду не возможность преодолев
ающего границы коллективного политического
действия, но сознание "обязанностей, диктуемых общим
благом Европы"*. Еще в 1974 году Раймон Арон
*
Kielmannsegg P. Ohne historisches Vorbild (FAZ, vom
7.12.1990).
ответил на этот вопрос решительным "нет". На надн
ациональном уровне управления с помощью правовых
и административных средств в скором времени
будет организован крупномасштабный европейский
внутренний рынок, в то время как бедный полномочиями
Европейский парламент и в дальнейшем
вряд ли может рассчитывать на серьезное отношение
со стороны политической общественности госуд
арств-членов ЕС. Политические права гражданина
до сих пор не распространяют свою действенность за
пределы национальных государств.
Судопроизводство Европейской судебной палаты
ориентируется на "Пять свобод Общего рынка", интерпретируя
в качестве основных прав свободное обр
ащение товаров, право свободного передвижения и
повсеместного проживания работающих по найму,
право предпринимателей на открытие филиалов, свободу
обращения услуг и платежей. Это соответствует
тем полномочиям, которые, согласно статье 3 Римских
Договоров, предоставлены Совещанию Министров
и Высшей Комиссии. Эти последние, в спою очередь,
объясняются из указанной в статье 9 цели: "Основой
сообщества является таможенный союз, который
распространяется на весь объем товарообмена".
Тот же смысл имеют формирование внутреннего рынк
а и запланированная организация автономного центр
ального банка. Новый уровень экономических
взаимозависимостей заставляет предполагать возра
стание потребности в координации также и для
других политических областей, например политики
защиты окружающей среды, налоговой и социальной
политики, политики в области образования и т. д. И
эта потребность в регулировании вновь могла бы быть
удовлетворена по мере обеспечения равноправных
отношений в соревновании, прежде всего,-с точки
зрения критериев экономической рациональности.
До сих пор эти задачи решались европейскими орг
анизациями, которые сплелись в плотную администр
ативную сеть. Новые элиты функционеров, конечно,
формально связаны с правительствами и институт
ами стран их происхождения, но фактически они
уже переросли свои национальные контексты. Профессион
альные чиновники образуют оторвавшуюся
от демократических процессов бюрократию.
Для граждан тем самым увеличивается разрыв
между вовлеченностью (Betroffensein) и участием.
Все возрастающее число мер, решения о которых приним
аются на наднациональном уровне, вовлекает в
свою орбиту все большее число граждан во все более
широких жизненных сферах. Но поскольку роль
гражда-нина эффективно институциализирована
только в пределах национальных государств, граждане
лишены всяких реальных возможностей тематизиров
ать всеевропейскис решения и оказывать на них
влияние. М. Р. Лепсиус формулирует это в лапидарной
форме: "Европейского общественного мнения не
существует"*. Является ли эта несоразмерность лишь
временным нсравновесным состоянием, которое могло
бы быть устранено парламентаризацией брюссельской
экспертократии? Или, быть может, в этой бюрокр
атии, работающей в соответствии с критериями
экономической рациональности, лишь более ясно
проявляется тот процесс, который уже давно и неудержимо
идет и в пределах национальных госуд
арств-автономизация экономических императивов
и огосударствление политики, которые выхолащивают
статус гражданина и опровергают его республик
анские притязания?
Т. X. Маршалл** на примере Англии исследовал
процесс экспансии гражданских прав и обязанностей
в контексте капиталистической модернизации. Его
* l^psius М. R. Die Eliropaischc Gcmcinschafl. Bcilrag /.iim 20.
Dcutschen So/.iologciilag. l-'rankflirl.i. Main, 1990.
** Marshall T. II. Cili/.enship and Social Class. Cambridge,
Mass, 1950.
разделение гражданских прав на "civil", "political" и
"social rights" следует известной юридической классифик
ации. В соответствии с ней либеральные ограничительные
права (Abwehrrcchte) защищают частного
правового субъекта от незаконного посягательств
а государства на свободу и собственность, политические
права на участие (Teilnahmcrechtc)
обеспечивают активному гражданину возможность
участия в формировании мнений и воли, социальные
долевые права (Teilhabercchte) гарантируют клиенту
государства благосостояния минимальный доход и соци
альную безопасность. Маршалл защищает тезис о
том, что в современных обществах статус гражданина
последовательно расширялся и укреплялся. Сначала
негативные права на свободу были дополнены демокр
атическими правами, затем социальные права
вновь дополнили эти два классических вида основных
прав, причем таким образом, что все более широкие
круги населения шаг за шагом приобретали всю полноту
своих прав как членов государства.
Даже если отвлечься от исторических деталей,
это предположение некоего в общем и целом прямолинейного
развития справедливо только для того
процесса, который социологи, обобщая, называют
"включением". В обществах, приобретающих все более
широкую функциональную дифференциацию,
все большее количество лиц получаст все более широкие
права на доступ ко все большему количеству
подсистем и на участие в их деятельности-идет ли
речь о рынках, предприятиях и рабочих местах, о
служащих, судах и постоянных армиях, о школах и
больницах, театрах и музеях, о политических объединениях
и средствах массовой коммуникации, партиях,
самоуправляющихся учреждениях или парламент
ах. Для индивида тем самым умножаются
возможности быть членом организации, расширяются
пространства выбора. Этот образ линейного прогресс
а, конечно, обязан своим существованием такому
22S
описанию, которое остается нейтральным по отношению
к проблеме возрастания или потери автономии.
Оно слепо по отношению к фактическому использов
анию статуса активного гражданина, с
помощью которого индивид может воздействовать на
демократическое изменение своего собственного статус
а. Ведь только политические права участия обосновыв
ают рефлексивное, саморефсрентное правовое
положение гражданина. Напротив, негативные права
на свободу и социальные долевые права могут выступ
ать как патерналистский дар. Правовое государство
и социальное государство в принципе возможны и без
демократии. Даже там, где, как в "демократическом
и социальном правовом государстве" Основного закон
а (ФРГ), институциализированы все три категории
права, как раз эти ограничительные и долевые права
остаются неким двуликим Янусом.
Либеральные права, которые, если взглянуть на
них с исторической точки зрения, кристаллизовались
вокруг общественного положения частного собственник
а, в функциональном плане могут быть поняты
как институциализация рыночной хозяйственной
системы, в то время как в нормативном плане они
гарантируют индивидуальные свободы. Социальные
права в функциона^чьном плане означают формиров
ание бюрократии государства благосостояния, в норм
ативном плане они обеспечивают компенсаторные
требования справедливого распределения общественного
богатства. Конечно, как индивидуальные свободы,
так и социальные гарантии могут быть рассмотрены
и как правовой базис той общественной независимости,
которая впервые делает возможным
эффективное использование политических прав. Но
при этом речь идет об эмпирических, а не о каких-то
концептуально необходимых связях. Ведь права на
свободу и на долю с тем же успехом делают возможным
и приватистский отказ от роли гражданина, котор
ая тем самым редуцирует себя до роли клиента
заботливых и предусмотрительных органов управления.
Синдром гражданского приватизма и исполнение
роли гражданина, которое руководствуется только
интересами клиента, становятся тем более вероятными,
чем сильнее экономика и государство, которые
институциализированы через те же самые права, выр
абатывают в себе некое системное своенравие и оттесняютгр
аждан на псрифериНныероли простых членов
организации. Системы хозяйства и управления
имеют тенденцию изолироваться от мира, окружающего
их, и следовать только собственным императив
ам денег и власти. Они взрывают модель сообществ
а, которое самоопределяется с помощью совместной
практики самих граждан, фундаментальная республик
анская идея политически сознательной
интеграции "сообщества" свободных и равных явно
слишком конкретна и слишком проста для современных
отношений, во всяком случае тогда, когда апеллируют
к нации или вообще к некоему этннческп
гомогенному, связанному общими традициями сообществу
[исторической 1 судьбы.
К счастью, право является тем средством, которое
допускает существенно более абстрактное представление
о гражданской автономии. Сегодня гражданский
суверенитет народа трансформируется в институци
ализированную правом процедуру и ставшие
возможными благодаря основным правам неформальные
процессы формирования мнений и воли, которые
в большей или меньшей мере имеют дискурсивный
характер. Тут я имею в виду переплетение различных
форм коммуникации, которые, конечно, следует орг
анизовать таким образом, чтобы была надежда на то,
что они смогут связать публичное управление рацион
альными принципами и на этом пути дисциплиниров
ать в социальном и экологическом плане также и
экономическую систему, не затрагивая се собственнойлогики.
Это-модель делчберативчоН политики.
Ее исходный пункт-это уже нс тотальный субъект
общественного целого, но лишь анонимно сцепляющиеся
друг с другом дискурсы. Она перекладывает
главный груз нормативных ожиданий на демократический
процесс и на инфраструктуру питающейся из
спонтанных источников политической общественности.
Основная масса населения может сегодня использов
ать права на политическое участие только в форме
интеграции в (и влияния на) неформальный круговорот
общественной коммуникации, который в целом
не поддается организации, но скорее основывается на
либеральной и эгалитарной политической культуре.
В то же время обсуждения в принимающих решения
органах должны были бы оставаться проницаемыми
для тем, ценностных ориентаций, предложений и
программ, которые притекают к ним из свободной от
принуждения политической общественности и только
если бы возникло такое взаимодействие между институцион
ализированным формированием мнений и
воли, с одной стороны, и неформальными общественными
коммуникациями, с другой,-только тогда
гражданство могло бы и сегодня быть чем-то большим,
чем агрегатом дополитических частных интересов
и пассивного использования патерналистски
переданных прав.
Здесь я не могу более подробно останавливаться
на этой модели*. Однако для оценки шансов будущего
европейского гражданства из ретроспективного
взгляда на историю национально-государственной
институциализации гражданских прав могут быть извлечены,
по крайней мере, некоторые эмпирические
отправные точки. Схема, согласно которой гражданские
права представляются, в сущности, как результ
ат борьбы классов, явно является слишком узкой**.
* CM. Habermas J. l-'akti/.ilat iiiid Gcitung. l-'rankflirt a. Main,
1992. KapVII.AbschnII.
** Turner B. S. Citizenship and Capitalism, l^ndon, 1 ЧЯЬ.
Социальные движения другого рода, прежде всего
миграции и войны, также ускоряли развитие, ведущее
к формированию полного гражданского статуса.
Крометого, факторы, которыестимулируют правовое
оформление новых отношений включения, также
оказывают влияние на политическую мобилизацию
населения и тем самым способствуют более активному
использованию уже имеющихся гражданских
прав*. Эти и подобные им соображения позволяют
осторожно экстраполировать на европейские процессы
оптимистические ожидания, которые освобождают
нас от заведомой разочарованности.
Европейский внутренний рынок создаст условия
для возникновения еще большей горизонтальной мобильности
и сделает более многообразными контакты
между представителями различных национальностей.
Крометого, иммиграция из Восточной Европы и
бедных районов третьего мира будет увеличивать
мультикультурное разнообразие общества. Конечно,
это вызовет социальное напряжение. Но это напряжение,
если оно подвергнуто продуктивной проработке,
может способствовать политической мобилизации,
которая даст новый импульс эндогенным, возникшим
уже в рамках национального государства соци
альным движениями нового типа (таким, как
движение за мир, экологическое или женское движение)
. Это могло бы усилить релевантность общественных
тем для жизненного мира. Одновременно возр
астет давление проблем, для которых существуют
только решения, скоординированные на европейском
уровне. В этих условиях в структурах общественности
европейских стран могли бы сформироваться коммуник
ативные связи, которые создали бы благоприятный
контекст как для парламентских органов вновь
присоединившихся регионов, так и для снабженного
более широкими полномочиями Европарламента.
BarbalelJ. М. Citi/.eiiship. Siralford, Kiigland, 19KS.
Конечно, вплоть до настоящего времени политик
а ЕС в государствах-членах не является предметом
споров, влияющих на общую легитимацию. Национ
альные сферы общественности в культурном отношении
все еще весьма изолированы друг от друга.
Это значит, что они укоренены в контекстах, в которых
политические вопросы приобретают значение
только на фоне соответствующей национальной истории.
Но в будущем из различных национальных
культур могла бы отдифференцироваться общая политическ
ая культура. Могла бы произойти дифференци
ация всеевропейской политической культуры
и национальных традиций в искусстве и литературе,
историографии, философии и т. д., которые формируются
с начала Нового времени. При этом культурным
элитам и средствам массовой коммуникации вып
адает важная роль. Европейский конституционный
патриотизм, в отличие от американского, должен выр
асти из различных, определенных национальными
историями толкований одних и тех же универсалистских
правовых принципов. Швейцария даст пример
того, что такое общее политически-культурное самопоним
анис может отделиться от культурных ориент
аций различных национальностей.
Для этого необходима не столько уверенность н
существовании общих-в европейском средневековье-истоков,
сколько новое политическое самосозн
ание, которое соответствует роли Европы в мире
XXI столетия. До сих пор мировая история предоставлял
а возникающим и исчезающим империям только
одну возможность появиться на ее арене. Это относится
к царствам Древнего мира точно так же, как и к
современным государствам-Португалии, Испании,
Англии, Франции и России. В качестве исключения
из правила сегодня Европе как целому выпадает второй
шанс. Этот шанс она, конечно, больше не сможет
использовать, продолжая проводить свою старую силовую
политику, но-лишь учитывая изменившиеся
условия, стремясь достигнуть не-имперского взаимопоним
ания с другими культурами и обучаясь у них.
III. Иммиграция и шовинизм благосостояния.
Дискуссия.
Диагноз Ханны Арендт, состоящий в том, что лишенные
родины, бесправные и беженцы будут определять
лицо XX века, получил подтверждение в ужас
ающих масштабах. "Displaced persons" (перемещенные
лица), которых оставила за собой в центре
Европы вторая мировая война, давно сменились беженц
ами и иммигрантами, которые с Востока и с Юга
стекаются в мирную и зажиточную Европу. Старые
лагеря беженцев больше не могут выдержать наплыва
новых миграционных волн. Статистики ожидают в
ближайшие годы появления 20-30 миллионов переселенцев
только из Восточной Европы. Теперь эту
проблему можно решить только с помощью общих
политических действий затронутых ею европейских
государств. При этом воспроизводится та же диалектик
а, которая в меньших масштабах уже проявилась
в процессе немецкого объединения. Транснациональные
миграционные движения действуют как санкции,
которые вынуждают Западную Европу принять на
себя ту ответственность, которую возложило на нее
банкротство государственного социализма. Одно из
двух: или она предпримет значительные усилия, чтобы
жизненные условия в бывших регионах Средней i
Восточной Европы быстро улучшились, или будет затоплен
а беженцами и переселенцами.
Эксперты спорят о границах поглощающей способности
собственных экономик. Но готовность к политической
интеграции экономических эмигрантов
зависит также и от того, как местное население восприним
ает социальные и экономические последствия
переселения. Только это мы и будем здесь обсужд
ать. Праворадикальная защитная реакция на засилье
иностранцев усилилась по всей Европе. Относительно
отчужденные (deprivierten) слои - все равно,
грозит ли им только снижение их социального статус
а, или они уже скатились в сегментированные погр
аничные группы-особенно явно идентифицируют
себя с идеологизированным превосходством собственного
коллектива и отвергают все чуждое. Это-обратн
ая сторона усиливающегося повсюду шовинизма
благосостояния. Так "проблема беженцев" вновь проявляет
латентное напряжение между гражданством и
национальной идентичностью.
Пример этого-националистические и антипольские
настроения в новых федеральных землях. Вновь
приобретенный статус гражданина ФРГ был там связ
ан с надеждой на то, что федеральная граница благосостояния
будет немедленно перенесена на Одер и
Нейсе. Свое новое гражданстно многие принимают с
этноцентрическим удовлетворением в том, что уж
теперь-то с ними наконец перестанут обращаться как
с немцами второго сорта. Они забывают о том, что
гражданские права своим характером гаранта свободы
обязаны содержанию универсальных прав человек
а. Уже статья 4 революционнои конституции
1793 года, в которой идет речь "О состоянии гражданств
а", с полной последовательностью гарантировала
каждому взрослому иностранцу, который прожил во
Франции один год, не только подданство, но и
активные гражданские права.
В ФРГ, как и в большинстве правовых систем
Запада, правовое положение чужеземцев, иностранцев,
лишенных родины, и лиц. не имеющих подданств
а. все же уподобилось статусу гражданина. Поскольку
архитектоника Основного закона определена
идеей прав человека, защитой конституции пользуются
все жители. Иностранцы имеют тот же самый
статус в области обязанностей, налогов и правовой
защиты, как и коренные жители: в плане экономического
статуса та к же соблюдается, за небольшими исключениями,
принцип равенства перед законом. Наличие
большого числа законов, не учитывающих
фактор государственной принадлежности, делает тот
факт, что кто-то гражданства не имеет, относительно
незначимым. Та компонента [института [ гражданств
а, которая определена правами человека, приобрет
ает еще большее значение благодаря существованию
наднациональных прав, в особенности Европейского
гражданского права, причем даже в отношении ее
ядра-политических возможностей формирования
[управления ]. В этой связи примечательным кажется
одно предложение в обосновании решения Конституционного
суда от 31 октября 1990 года. С одной стороны,
право иностранцев участвовать в районных и общинных
выборах, т. е. коммунальное избирательное
право для иностранцев, объявляется в нем
противоречащим конституции: но с другой стороны,
в этом обосновании все же признается сам принцип, к
которому аппелируют инициаторы рассмотрения: "В
основе такого понимания лежи т, очевидно, преаставленис
о том, что в соответствии с идеей демократии, в
особенности в соответствии с содержащейся в ней
идеей свободы, следовалобы произвести согласование
[положений ] лиц, обладающих демократическими
политическими правами, и лиц, длительное время
находившихся в подчинении определенной государственной
власти. Это верно как исходный пункт..."*
Эти тенденции означают только то, что из норм
ативного содержания (идеи 1 1'раждннств:1, в значительной
мере отделившегося от национальной идентичности,
невозможно илн.чепь никаких оснований
для ограничительной или сдерживающей политики в
вопросах предоставления убежища и гражданстпа.
Однако остается открытым вопрос, может ли и доджноли
Европейское Сообщество сегодня, перед лицом
огромных миграционных потоков, проводить такую
же либеральную политику, какую в свое время про*Europ`aische
grundrechtszeitschrift, 1990. S. 443.
водили якобинцы. Соответствующая дискуссия в обл
асти теории морали, рассмотрением которой я здесь
ограничусь, вращается вокруг понятия "special
duties", то есть тех особых обязанностей, которые существуют
только внутри социальных границ какоголибо
сообщества. Ведь и государство образует некое
конкретное правовое сообщество, которое налагает на
подданных особые обязанности. Не столько беженцы,
сколько экономические иммигранты ставят членов
европейских государств перед следующей проблемой:
возможно ли обосновать приоритет особых обязанностей,
связанных с принадлежностью к определенному
государству, перед обязанностями универсальными,
преодолевающими границы государств. Я бы хотел
воспроизвести эту происходящую среди философов
дискуссию в пяти пунктах.
а) Особые обязанности имеют определенные лиц
а по отношению к другим определенным лицам, которые
"близки" им как "причастные" (Angehorige),
т. е. как члены собственной семьи, как друзья и соседи,
как сограждане, принадлежащие одной политической
общности или нации. Родители имеют особые
обязанности перед своими детьми-и наоборот,
консульские представительства за границей приним
ают на себя особые обязанности по отношению к
нуждающимся в защите подданным, а эти последние,
в свою очередь,-по отношению к институтам и закон
ам своей страны. При этом мы имеем в виду прежде
всего позитивныеобязанности, которые являются неопределенными,
поскольку требуют такой меры помощи
и солидарности, внимания и вовлеченности, ко
торую невозможно установить точно. Не от каждого
и не в любое время можно требовать любого рода
помощи. Особые обязанности, которые возникают
благодаря принадлежности к конкретным сообществ
ам, могут быть поняты как социальное выражение и
предметная спецификация таких изначально неопределенных
обязанностей.
С утилитаристских позиций особые обязанности
пытались обосновать, принимая за отправную точку
взаимную пользу, которую члены какого-либо сообществ
а извлекают из взаимных же действий друг.эруг
а. Нации и государства тоже понимаются здесь как
такие "mutual benefit societies"* (общества взаимной
выгоды). В соответствии с этой моделью каждый член
может ожидать, что") долговременная выгода, которую
он извлекает из меновых отношений с другими член
ами, будет пропорциональна тому вкладу, который
он сам вносит в интсракцнюс ними. Отсюда получает
оправдание взаимное соответствие особых обязанностей
и прав, которое, к примеру, запрещает дискримин
ацию рабочих-иностранцев. Конечно, эта модель
нс может обосновать никаких обязанностей по отношению
к слабым членам (инвалидам, больным, старик
ам) или поотношению к нуждающимся в помощи.
например к иностранцам, ищущим убежища. Инструмент
альный этноцентризм, базирующийся на ожид
аниях взаимной пользы, мог бы дать рекомендации
для такой миграционной политики, которая допускает
приток иностранцев только к том случае, если они
не нарушают существующего равновесия вкладов и
требований (например, в системе социального страхов
ания).
b) Этотконтраинтуитивный результат выступает
как основание для отказа от утилитаристского подход
а в пользу другой модели, в соответствий с которой
за отправной пункт в объяснении принимается не взаимн
ая полезность обмена продуктивной деятельностью
между членами одного коллектива, но координ
ация действий с помощью морального разделения
труда, организованного из некоторого центра**. Ведь
особые обязанности отнюдь не изменяются в точном
*Goodin R. What is so Special about Fellow Countrymen? -
Ethics 98, July 1988. S. 663-685.
**
Shue H. Mediating Duties. Ethics 98, July 198S. S. 687 -704.
соответствии с изменением социальной дистанции.
так, чтобы требования тех, кто находится к нам в
соответствующей ситуации ближе, постоянно имели
бы приоритет перед требованиями тех, кто находится
дальше. Эта интуиция соответствует только ближней
сфере семьи и соседства. Но она вводит нас в заблуждение,
поскольку все лица по ту сторону непосредственного
круга знакомых для нас в равной мере и близки,
и далеки. Этих "чужаков" мы обычно восприним
аем, относя к категории "других", все
равно-принадлежат ли они нашей собственной нации
и являются ли согражданами или нет. Особые
обязанности по отношению к "другим" вытекают в
первую очередь не из принадлежности к какому-либо
конкретному сообществу. Скорее они возникают из
абстрактной координации действии, осушествляемои
ппавовмми институтами, которые приписывают определенным
кругам лиц или органам определенные
обязанности, с тем чтобы социально и предметпо специфициров
ать и придать значимость позитивным
обязанностям, которые иначе остались бы неопределенными.
В соответствии с этим пониманием особые
обязанности возни кают из и петиту циопально опосредов
анного приписывания специфических форм ответственности
определенным аарееатам, действующим в
системе морального разделения труда. В рамках такого
урегулированного Ираном морального разделения
труда социальные границы какого-либо правового сообществ
а выполняют только ту функцию, что они
упорядочивают распределение форм ответственности.
Это не означает, что наши обязанности кообше
заканчиваются на этих границах. Скорее национальные
правительства должны зaoo^ игься и о том, чтобы
позитивныеобязанности. которые граждане имеют по
отношению к не-членам, например по отношению к
нуждающимся в убежище, находили свое исполнение.
Конечно, тем самым еще не найден ответ на
вопрос о том, что это за обязанности.
c) Моральная точка зрения обязывает нас судить
об этой проблеме непредвзято, т. е. нс односторонне,
из перспективы жителя региона благосостояния, но
также и из перспективы иммигранта, который ищет
здесь свое счастье (Heil), или, скажем так-свободное
и достойное человека существование, а нс только политическое
убежище. Как известно, Дж. Роулс предложил
мысленный эксперимент, моделирующий некое
изначальное состояние, которое оставляет всех в
неведении по поводу того, в каком обществе они родились
и какое положение в нем занимают. Что касается
нашей проблемы, то результат моральной проверки,
предпринятой в отношении мирового
общества, очевиден. "Под "покровом незнания" при
рассмотрении возможных ограничений свободы индивид
принимает перспективу того, кто мог бы оказ
аться из-за этих ограничений в наиболее невыгодном
положении, т. е. в данном случае-перспективу иностр
анца, который хочет иммигрировать. В изначальном
состоянии, таким образом, индивид будет настаив
ать на том, чтобы право на иммиграцию было
включено в систему основных свобод по тем же сообр
ажениям, по которым он бы настаивал на том. чтобы
в нес было включено право на религиозную свободу:
оно может оказаться существенным для самого плана
его жизни"*. Легитимные ограничения права на иммигр
ацию могли бы быть обоснованы разве только с
противоположных точек зрения, например с точки
зрения требования избегать социальных конфликтов
и нагрузок такого масштаба, который представлял бы
серьезную опасность общественному порядку и экономическому
воспроизводству общества. Соображения
происхождения, языка и воспитания-или даже
"признания себя членом культурного сообщества"
страны переселения, как в случае "немцев по статусу"-не
могут обосновать привилегий на переселение
и получение гражданства.
*
Carens J. H. Aliens and Citizens: The case for Open Borders.
Relief of politics 49. 1987. S. 258.
d) В противоположность этому, коммунитаристы
указывают на одно обстоятельство, которое было ост
авлено без внимания упомянутыми только что индивиду
алистскими подходами. Социальные границы
политической общности имеют не только функцион
альное значение, как это предполагает модель мор
ального разделения труда, упорядоченного правовыми
средствами. Скорее они регулируют принадлежность
к сообществу исторической судьбы и к политической
форме жизни, которые конститутивны
для идентичности самого гражданина: "Гражданство-это
ответ на вопрос "Кто я?" и "Что я должен
делать?", поставленные в общественной сфере"*.
Принадлежность к политической общности обосновыв
ает особые обязанности, за которыми стоит патриотическ
ая идентификация. Этот вид лояльности
выходит за границы значимости институционально
опосредованных правовых обязанностей: "Каждый
член признает лояльность к сообществу, проявляющуюся
в готовности принести в жертву личную выгоду
ради интересов сообщества"**. Возражения против
исключительно морального или правового рассмотрения
проблемы опираются на коммунитаристскос
понятие гражданина, с которым мы уже познакомились.
Безусловно, оно уже не соответствует отношениям
сложных обществ, но оно подчеркивает TV этическую
компоненту, о которой не следует забывать.
Современное государство тоже представляет собой
такую политическую форму жизни, которая не
растворяется полностью в абстрактной форме институци
ализации всеобщих принципов права. Эта
форма жизни образует политически-ку.чьтурныЧ
контекст, в который должны быть вписаны универ*
H. R. van Gunsteren. Admission to Citizenship, Ethics 98. July
1988. S. 752.
**
Miller D. The Ethical Significance of Nationality, Ethics 98.
July 1988. S. 648.
салистские основоположения конституции, ибо только
привыкшее к свободе население может поддержив
ать жизнь институтов свободы. Поэтому М. Вальцер
полагает, что право на иммиграцию находит свою
границу в праве какого-либо политического сообществ
а на сохранение целостности своей формы жизни.
По его представлениям, право граждан на самоопределение
включает в себя право на самоутверждение
собственной формы жизни*.
е) Этот аргумент допускает, конечно, два противоположных
истолкования. Согласно коммунитаристской
интерпретации, он должен наложить дополнительные
нормативные ограничения на либеральное
иммиграционное право. К функциональным огр
аничениям, которые диктуются условиями
воспроизводства экономическои и общественной системы,
добавляются ограничения, которые обеспечив
ают безопасность этнически-культурной субстанции
соответствующей формы жизни. Тем самым аргумент
приобретает партикуляристский смысл, в соответствии
с которым гражданство связано если и не
с национальной идентичностью, то, во всяком случае,
с определенными исторически сформировавшимися
культурными идентичностями. Так, Х.-Р. ван Гунстерен
совершенно в духе Х. Арендт формулирует
следующее условие предоставления гражданства в
демократическом сообществе: "Будущий гражданин
должен быть способен и готов выступить как член
данного особого исторического сообщества, его прошлого
и будущего, форм его жизни и институтов, в
рамках которых мыслят и действуют его члены. В
сообществе, которое придает значение автономии и
мнениям своих членов, это требование явно не является
требованием простой конформности. Это скорее
требование знания языка и культуры и требование
признания тех институтов, которые способствуют
*Walzer M. Spheres of Justice. N.Y. 1983. s. 31 - 63.
воспроизводству граждан, которые способны к автономному
и ответственному суждению"*.
И все же необходимую в данном случае способность
"действовать как гражданин данной особой политической
общности" (this particular policy) следует
понимать совершенно иначе, а именно в универсалистском
смысле, если сама эта политическая общность
включает в себя универсалистские конституционные
основоположения. Идентичность политической
общности, на которую не должна посягать даже
иммиграция, держится прежде всего на укорененных
в политической культуре правовых принципах, а не
на особой этнически-культурной форме жизни в целом.
Поэтому от переселенцев следует ожидать лишь
готовности усвоить политическую культуру их покои
родины, не отказываясь при JTOM от культурных форм
жизни, существующих в тех странах, "ткуда они родом.
Необходимая политическчи аккультурацип не
распространяется на всю целостность их социализации.
Скорее переселенцы с помощью импортированных
новых форм жизни могут расширить или сделать
более многообразными те перспективы, исходя из которых
в любом случае должна интерпретироваться
общая политическая конституция. "Люди живут в сообществ
ах с определенными ограничениями, но эти
ограничения могут быть различными. В либеральном
обществеони должны бытьсовместимыми слиберальными
принципами. Открытая иммиграция изменила
бы характер сообщества, но она не лишила бы сообщество
всякого определенного характера"**.
В дискуссии, которую мы проследили в пунктах
(а)-(е), вырисовывается определенный нормативный
результат-европейским государствам следует
объединиться в либеральной иммиграционной политике.
Попытка окопаться в наскоро сколоченных ук*H.R.
van Gunsteren (1988). S. 736.
**
Carens (1987). S. 243.
реплениях шовинизма благосостояния, укрывшись
тем самым от напора иммигрантов и ищущих убежище,
им заказана. Демократическое право на самоопределение,
безусловно, включает право на сохранение
собственной политической культуры, которая
формирует конкретный контекст для гражданских
прав, но оно не включает права на самоутверждение
некой привилегированной культурной формы жизни.
В рамках конституции демократического правового
государства могут равноправно сосуществовать многообр
азные формы жизни. Они должны, конечно, соприк
асаться друг с другом в границах общей политической
культуры, которая со своей стороны открыт
а для импульсов со стороны новых жизненных форм.
И только демократическое гражданстно. которое
нс замыкает себя партикуляристски, может подготовить
путь для утверждения статуса гражданина
мира, который уже сегодня приобретает определенный
облик во всемирных политических коммуникациях.
Вьетнамская война, революционные преобразов
ания в Восточной и Средней Европе, как и война в
Персидском заливе,-суть первые ассмирнополитчческие
события в строгом смысле этого слова. Благод
аря электронным средствам массовой информации
они были единовременно предъявлены вездесущей
(ubiquilaren) общественности. Кант в связи с французской
революцией ссылался на реакции проявляющей
интерес и участие (teilnehnienden) публики. Уже
тогда он зафиксировал феномен мировой общественности,
которая только сегодня становится политической
реальностью р. коммуникационных связях сообществ
а граждан мира. Даже мировые державы должны
считаться с реальностью мировых протестов. И
еще продолжающее сохраняться естественное состояние
в отношениях сражающихся государств, которые
уже отказались от своего суверенитета, все-таки
отжило свое. Всемирно-гражданское состояние теперь
уже не простой фантом, даже если мы все еще
далеки от него. Гражданство (отдельных стран) и мировое
гражданство образуют единый континуум, который
в своих основных чертах несмотря ни на что
уже начинает вырисовываться.
Закладка в соц.сетях
