Глава III

Логика в контексте философии XX века
Эта глава посвящена выявлению основных особенностей трактовки
логики, или ее основных образов, сложившихся в XX веке. Основная
идея данного раздела книги заключается в том. что тот образ логики,
который сложился в рамках логицизма и антиттсихологизма.
философии неопозитивизма, ана.титическоИ философии в целом предст
авляет собой доминирующий, но не единственный в наше время
образ логики. В главе рассматриваются особенности трактовки логики
Г.Фреге, Д.Гильбертом, А.Тарским. Как представляющие особый
интерес с точки зрения развигия идей неформальной логики обсуждается
влияние концепции Л.Витгенштейна на не-фрегевскую логику,
отношение М. Хайдеггера к классической формальной логике.
1. Трансформация образа формальной логики
в образ "формализованной логики"
Формальная логика XX века. в первую очередь, ассоциируется
с образом теоретической логики. При этом термин "теоретическая логик
а" часто воспринимается гак достаточно очевидный и не требующий
особых пояснений. Между тем, на мой взгляд, это тот самый пример
очевидности, которая требует специального рассмотрения. Истоки неприятия,
непонимания многими современными логиками идей. скрыв
ающихся за словосочетанием "практическая логика", "неформальная
логика", думаю, следует искать в том образе логики, который сложился
во второй половине XIX и первой трети .XX веков под влиянием,
в частности, Фреге, его борьбы против психологизма в логике и поиском
языка чистого мышления. Образ теоретической логики XX века
во многом был детерминирован тем образцом логики, который был
задан семантически ориентированной логикой Фреге, представленной
в его работах на рубеже веков (1879-1902. 1918-1923). Этот образ
уточняются благодаря работам Б.Рассела и А.Уайтхеда, в частности,
"Principia Mathematica" (1910-1913). работам Д. Гильберта, в частности.
его совместной книге с В.Аккерманом "Основы теоретической логики"
(работа опубликована в 1928 году), исследованиям А.Тарского и других
классиков теоретической логики XX века.
1. Транс(1'орМ!:1цчяа'')р(п(! формальной логики 75
Вместе с тем, думаю, .можно говорить о некотором "разрыве" между
текстами этих классиков теоретической логики и теми выводами,
когорые делались их пос.тедователями. В некотором смысле тексты
классиков, как это всегда бывает в истории культуры, как бы препариров
ались последователями. Из текстов в качестве примеров извлекались
некоторые образцы конкретных формальных рассуждений, эти образцы
рассматривались вне контекстов, вне определенных "точек соотнесения"
внутри разных видов (внутренних и внешних) контекстов. Таким
образом создавался образ логики XX века как жестко формализованной
системы.
Произошло, в определенном смысле, отождествление модели логики.
заданной в подобных образцах, с логикой как таковой. При этом
совершенно не учитывалось то. что в процессе представления образцов
происходила фактическая интерпретация текстов, при которой из текстов
каждого из классиков теорегической логики XX века "обрубалось"
все лишнее, неподходящее под уже готовые и хороню проинтерпретиров
анные схемы. Выделенные схемы, представлялись как абсолютно
аутентичные. В результате - очень часто последователи оказывались
жестче и категоричнее основателей. Логика при этом оказывалась областью
знания, наукой, существующей вне философских рассуждений,
вне контекстов культуры, в рамках которой она создавалась и на которую,
в свою очередь, оказывала влияние. В результате такого преп
арирования образцы логики и логических рассуждений, создаваемых
в контексте решения конкретных проблем, в рамках определенных
концепций (например, формализма в логике и математике или неопозитивизм
а в методологии и философии) и выделенных культурноисторических
ситуаций, стали предъявляться в последующих дискуссиях
по проблемам логики в качестве единственных и подлинных
представителей логики вообще.
Хотела бы сразу же подчеркнуть, что весь мой последующий анализ
и выявление истоков формирования образа теоретической формальной
логики XX века ни в коем случае не должны рассматриваться в качестве
очередной и давно уже никому не нужной, на мой взгляд, критики неопозитивизм
а и формализма. Более того. я думаю, что наступило время
исследований, в которых бы прослеживалась именно позитивное влияние
как формализма, так и неопозитивизма на всю философию, науку,
культуру XX века, включая экзистенциализм, герменевтику и последующий
постмодернизм. Выявление образа теоретической формальной логики
XX века предполагает новое, критически-аналитическое прочтение
этих текстов, но никоим образом не очередное критически-разгромное.

Прочтение этих текстов в контексте основной задачи настоящего
исследования позволяет мне говорить о существовании различий в трактовке
логики в рамках классических текстов по логике и о неоднозначности
ее образа как образа только формализованной науки. Так, Фреге
76 Глава III. Логика в контексте философии XX веко
в своем знаменитом "Исчислении понятий..." ("Begriffschrift..." переводится
на русский язык по-разному: "Запись в понятиях...". "Шрифт понятий...")
прямо пишет, что построенное им "исчисление понятии является
созданным для определенных научных целей вспомогательным средством,
которое поэтому не следует осуждать за то, что для других целей
оно не подходит" (курсив мой. — И. Г.) (цит. по: {Смирнова 1986. с. 18]).
Фреге решает глубинную философскую задачу: он ищет "чистое
мышление" и строит основания именно лдя его представления. "Фреге
видел свою задачу... в том, чтобы построить специальный искусственный
язык символов для "чистого мышления", адекватным образом
воспроизводящий отношения между понятиями и отношение логического
следования между высказываниями" {там же, с. 17). Понимание
идей теоретической логики Фреге оказывается зависимым от контекста
дискуссий по проблемам оснований логики и от контекста идей вокруг
возможности выделения "чистого мышления". Именно в этом контексте
как раз и можно говорить о теоретической логике, по Фреге. Эта логика
оперирует понятиями: мысль, истина, смысл, значение, предложение
и т.д. За каждым из этих понятий стоит глубинный теоретический
конструкт, но вместе с тем все они жестко взаимосвязаны между собой.
Например, что такое мысль, по Фреге? "Я буду называть мыслью, —
пишет Фреге, нечто такое, относительно чего встает вопрос об истине..."
{Фреге 1997, с. 25]. В свою очередь, характеристика истины, мысли
и т.п. нужны Фреге для того, чтобы отличить научное знание от ненаучного,
более того, точную науку от всех других, именно "точная наука
устремлена к истине, и только к истине". В утвердительном предложении,
по Фреге, "наряду с мыслью и утверждением, часто содержится
еще и третий компонент, на который утверждение не распространяется"
{там же, с. 29]. Этот третий компонент касается настроений, эмоций
и т.д. Этот компонент не имеет никакого отношения к "научному
изложению", этот компонент "опасен" для науки, по Фреге. его надо
стремится избегать. Это тот компонент, к которому логика безразлична.
Как это будет видно из дальнейшего изложения, отношение к этому
компоненту оказалось не столь однозначным как в последующей
истории логики, так и математики. Сам же Фреге во всех своих исследов
аниях наряду с разработкой технических вопросов предлагал анализ
и философских проблем. Это привело к тому, что техническая часть во
многом не принималась философами, философская — математиками.
а фрегевские идеи в целом - ни теми, ни другими.
Образ теоретической логики, заданный Д.Гильбертом и В.Аккерм
аном, иной. Пожалуй, можно говорить о том, что этот образ был
особенно важен для возвращения логики в Россию, в Советский Союз
в 1947 году. Именно такая абсолютно теоретическая, математическая
логика, не предназначенная для анализа практики рассуждений в политической
и обыденной сферах, могла рассчитывать на то. что ее
1. Трансформация образа формальной логики 77
не запретят в СССР. Книга Гильберта и Аккермана "Основы теоретической
логики", как об этом уже говорилось, была опубликована в 1928,
однако выросла эта работа из различных курсов лекций, которые читал
Гильберт в своих университетских лекциях в Геттингене в период с 1917
по 1922 год. Изложение же материала в основе своей было подготовлено
учеником Гильберта Аккерманом.
Думаю, что для того, чтобы задать образ логики Гильберта и Аккерм
ана, достаточно просто сформулировать названия этих курсов
лекций. Это, по выражению Гильберта, были лекции "по принципиальным
вопросам математики" {Гильберт и Аккерман 1947, с. 14], которые
включали в себя следующие цикуты:
 "Принципы математики" - зимний семестр 1917/18 гг.;
 "Логическое исчисление" - зимний семестр 1920 г.;

 "Основания математики" - зимний семестр 1921/22 гг.
Названия этих курсов говорят сами за себя, и поэтому неудивительно,
что Гильберт и Аккерман ставят знак равенства между теоретической
логикой и математической логикой, логическим исчислением и алгеброй
логики {там же, с. 14]. К. более подробному анализу роли идей
Гильберта в формировании образа формальной теоретической логики
XX века я вернусь позже.
В 1948 году вновь под редакцией С.А.Яновской (она была ред
актором и книги Д. Гильберта, и В. Аккермана) в Советском Союзе
выходит внешне столь же строгая и далекая от всяких практических,
обыденных проблем книга А. Тарского "Введение в логику и методологию
дедуктивных наук" (Тарский 1948). Образ самого автора у современных
логиков ассоциируется с человеком, который занимается
исключительно формальными проблемами: разработка методов решения
проблемы разрешения, развитие алгебраических методов изучения
исчисления предикатов, развитие идей многозначной логики и "других
разделов математической логики и оснований математики", основатель
формальной семантики {Философский энциклопедический словарь
1989, с. 642].
Не подвергая никаким сомнениям все эти оценки результатов
Тарского, хотелось бы заметить, что такая характеристика в определенном
смысле недостаточна. Дело не только в том, что Тарский
был одним из виднейших представителей Львовско-варшавской школы,
президентом Международного союза истории и философии науки
и т.д. {Финн 1970, с. 183]. На мой взгляд, в текстах Тарского явным
образом прослеживается его стремление соотнести создаваемые им
формализмы с возможностями их использования на уровне обыденной
жизни. Другое дело. что в любом исследовании нужно различать
стремление и результат. Так, в первых изданиях "Введения в логику
и методологию дедуктивных наук" Тарский для обсуждения проблем
логики брал примеры в основном из области математики. Такое
78 Глава III. Логика в кичтексте философии XX века
отношение к выделению области для примеров не было случайным.
Тарский анализировал именно математическую логику и трактовал ее
как логику, созданную "в целях укрепления и углубления основ математики"
{Тарскии 1948. с. 27]. Однако в последнем издании книги он часто
приводит "примеры из других областей, в частности - из повседневной
жизни" {ТарскиЧ 1948, с. 22].
Логику Тарский понимает как теоретическую дисциплину, анализирующую
"смысл понятий, общих всем наукам" и устанавливающую
"общие законы, которым подчиняются понятия". Тарского волнует место
логики в социуме, в целостной культуре. Он связывает "будущее
логики, равно как и всей теоретической науки", с приведением "в норму
политических и социальных взаимоотношений". Тарский, основатель
формальной семантики, имя которого чаще всего ассоциируется исключительно
с формализмом (см.. например: {Лакатос 1967, с. 65]),
обсуждает вопросы, связанные с местом и возможностями логики в системе
культуры. Позволю себе привести достаточно длинную цитату
из предисловия Тарского к "Введению в логику и методологию дедуктивных
наук": "Я не тешу себя иллюзиями, что развитие логической
мысли окажет очень существенное влияние на установление нормальных
человеческих взаимоотношении: но я убежден, что более широкое
распространение логических знаний может способствовать ускорению
этого процесса. Ибо. с одной стороны, внося в своей собственной
области точность и единство в значения понятий и подчеркивая необходимость
такой точности и единообразия во всякой другой области.
логика создает возможность лучшею взаимопонимания между теми,
кто к этому стремится. С другой стороны, совершенствуя и уточняя
орудия мысли она развивает в .тдях критические способности (курсив
мои. — И. Г.): а это делает менее вероятной возможность сбить их
с толку..." {Тарскии 1948, c.25-26j.
Математик, логи^. "может быть. философ" Тарский, как он пишет
сам о себе \Тпрскчи 1998, с. 127]. строит семантическую концепцию
истины как такую концепция, "работа" которой оценивается им самим
в контексте целостного гуманитарного знания. На мой же взгляд.
схема определения предиката "быть истинным высказыванием", предложенн
ая Тарским, может быть понята в качестве основы целостной
семантической теории только в контексте ею собственных рассуждений.
Именно поэтому следует начать с точного указания адреса знаменитой
работы Тарского "Семантическая концепция истины и основания
семантики". Работа была опубликована в 1944 году в журнале "Философские
и феноменологические исследования". В этой работе Тарский
ищет более точные выражения для интуиций, говорит о "скромности
семантики", о ее "скромных претензиях", о месте семантики, начиная
с античности, в контекстах рассуждений философов, логиков, филологов
{Тарский 1998. с. 96].

79

В этой работе Тарский:
 обсуждает проблемы соответствия семантической концепции истины
философскому и обыденному употреблению этого понятия;
 обсуждает семантическую концепцию истины со "статистическим
методом опроса" отношения к ней в разных кругах;
 обсуждает проблемы метафизики в этой связи;
 рассматривает применимость семантики к конкретным эмпирическим
наукам;
 рассматривает место семантических понятий в "гуманитарном
знании" и "истории культуры" и отдельно в лингвистике;
 анализирует "применимость семантики к методологии эмпирических
наук";
 критикует Карнапа за излишний формализм;
 наряду с этим исследует применимость семантики к метаматематике
и математике;
 теоретически рассматривает вопросы "интеллектуального удовлетворения",
"лучшего понимания мира";
 все это постоянно соотносит с проблемами обыденного языка
[Тарский 1948].
Таким образом, можно говорить об отсутствии "жестких формализмов"
в стиле логицизма и формализма в работе, в которой закладыв
аются основы формальной семантики. "Формализм Тарского" учитыв
ает проблемы логико-математического взаимодействия, но не сводим
к ним.
В целом общность ряда проблем логики и математики зачастую
проявляется самым неожиданным образом. Так, для того, чтобы разобр
аться в проблемах современной неформальной логики в ее отличии
от логики формальной мне потребовалось ввести понятие "образ логики".
В.Я.Перминов считает, что при обсуждении идей математического
метода "мы явно или неявно исходим из определенного образа
математики как науки". При этом в работе Перминова выделяется
несколько образов математики. Это такие образы: "содержательный,
или предметный, формалистский (структуралистский) и функциональный,
или системный" {Перминов 1986, с. 9-10].
Само словосочетание "неформальная логика" вызывает, по край-
ней мере, недоумение у большинства современных профессиональных
логиков. Словосочетание же "неформальная математика", обсуждение
вопросов о хороших учебниках по неформальной математике {Лакатос
1967, с. 65], насколько мне известно, не вызывает недоуменных вопросов
в среде профессиональных математиков. На мой взгляд, общность
и в то же время различие взглядов на идеи формальных и неформ
альных логики и математики и соответствующих им образов особенно
четко проявляются при рассмотрении гильбертовской программы
формализма.

80

Программа Гильберта сформировалась в 20-х годах уходящего века
в процессе реализации его идей по обоснованию математики. Для Гильберт
а математический объект существует только в том случае, если он
задан логически, т.е. если он соответствуя системе аксиом теории
или непротиворечиво выведен в ней. В свою очередь, "процедура обоснов
ания математической теории, предложенная Гильбертом, включала
в себя два этапа. Теория должна быть, во-первых, формализована, предст
авлена как совокупность формул, строчек символов, соединенных
логическими константами. Для этого необходимо записать в логических
символах ее аксиомы и явно сформулировать допустимые правил
а логики. Формализация не требует сведения математики к логике,
превращения теорем в тавтологии, как это требовалось программой
логицизма, но просто состоит в использовании логических символов
для записи математических утверждений. Во-вторых, требуется доказ
ать непротиворечивость этой системы аксиом вместе с ее логическими
правилами, исходя только из ее формальной структуры, т.е. на чисто
синтаксическом уровне" [Перминов 1986, с. 135].

Наиболее четко идеи формализма и, в свою очередь, различие
между формальной и неформальной математикой проявляются, как
я полагаю, в развитии представлений о надежности математического
доказательства. Анализ же различий между формальной и неформальной
математикой предполагает в качестве своей важнейшей предпосылки
факт существования этих двух видов математики. Если, например,
И.Лакатос обсуждает проблемы сущности объектов математического
знания, природы математического знания, проводя различие между
именно формальной и неформальной математикой, то, например,
Х. Карри делает то же самое, выделяя позиции формализма и контенсивизм
а в математике. При этом термин "контенсивизм" Карри
вводит в качестве перевода немецкого "inhaltlich", то есть содержательный
{Карри 1969, с. 27]. На мой взгляд, понятия "неформальная
математика" и "контенсивная математика" в определенном смысле
просто являются синонимами. Такая синонимичность особенно четко
проявляется, как представляется, при рассмотрении различных проблем
доказательства.
Понятие "доказательство" в самой общей форме означает процедуру,
выраженную в последовательности рассуждений, предполагающую
возможность обоснования истинности исходно выдвинутого утверждения.
При этом сама процедура доказательства может быть представлена
как в качестве жестко формализованной, так и в более или менее
содержательном виде. Совершенно очевидно, что данная процедура
не может быть жестко формализована, например, в процессе судебного
заседания. Однако, оказывается, что жесткая формализация не всегда
может быть соблюдена и в различных математических процедурах.

81

Неформальный (содержательный) характер математики можно объяснить,
в частности, тем. что в новых математических результатах
практически всегда присутствует содержательная часть, связанная с интуицией,
убеждением и т.д. Содержательный, неформализованный
характер математических рассуждений проявляется и в том, что внутри
математического сообщества, между его членами как бы постоянно
присутствует необходимость убеждения друг друга в правильности доказ
ательств, в адекватности выделенных свойств объектов, очевидности
и возможности их преобразований. "При этом они (математики. -
И. Г.), как правило не вникают в анализ логической структуры доказательств
а и не ставят под сомнение норм обычной логики" {Пер.минов
1986, с. 15]. В том же случае, когда мы обращаемся к идеям математической
логики, к проблемам, связанным с основаниями математики.
возникает совершенно иное представление о доказательстве. Ставится
задача "сделать явной логику доказательства, узаконить каждый
шаг, с точки зрения определенного, заранее зафиксированного правил
а" {там же]. В результате возникает жесткая, раз и навсегда заданная
формализованная, механическая процедура. Эта процедура не просто
задается в явной форме, но и выделятся конкретная схема формализ
ации теории. В рамках заданной схемы только и может существовать
формальная, т. е. формализованная математика. В таком случае "форм
альное доказательство может быть определено как последовательность
формул в формализованной теории, каждая из которых является либо
аксиомой, либо формулой, выводимой из аксиом посредством допустимых
в данной теории правил вывода. Последняя формула в этой цепи
будет теоремой" {там же. с. 16].
Совершенно очевидно, что такая процедура доказательства прогекает
исключительно на синтаксическом уровне, без анализа области рассуждения.
В.Я.Перминов прослеживает истоки и эволюцию идей движения
в сторону столь жестко формализованного доказательства. В контексте
же данного фрагмента моего исследования мне хотелось бы еще
раз подчеркнуть, что именно программа формализма во многом определил
а "формализованный" образ формальной логики XX века. причем
этот образ стал надолго не просто доминирующим, но фактически единственным.
Программы логицизма и формализма по своим результатам
создавали, как представляется, единый образ логики конца второго тысячелетия.
Обе программы фактически по своим целевым установкам
решали общие проблемы обоснования математики, логика же в рамках
обеих программ рассматривалась, опять-таки фактически, как инструмент,
органон в классической терминологии, для решения основных
задач. Вместе с тем одновременно эти же задачи рассматривались
и в третьей программе по обоснованию математики - интуиционизме.
Однако последний оказал, как представляется, значительно меньшее
влияние на формирование образа формальной, формализованной

82 Глава HI. Логика в кон тексте фч.юсофии XX века
логики. Скорее, наоборот, последний способствовал и способствует постепенному
разрушению единственности сложившегося образа логики.
Интуиционизм, по Карри. как раз и принадлежит к одной из "разновидностей
критического контенсивизма" {Карри 1969. с. 28], тогда как две
первые программы принадлежат формализму. При этом, как замечает
Карри, терминологически можно говорить о том. что само "понятие
"логицизм" расплывчато, поскольку термин "чистая логика" неопределен".
Поэтому и оказывается, что логицизм не может представить единый
взгляд на природу математики в целом. Исторически этот термин
первоначально применялся только к системам Фреге и Рассела, затем
его стали применять к работам других мыслителей, например, Рамсея,
Витгенштейна. Льюиса. Карнапа и Куайна. Что же касается формализм
а в плане отношения к логике, го он использует часть логицистского
тезиса, в соответствии с которым "математику можно разумным образом
применять к логике, так что некоторые математические системы
являются логическими по своей природе^ {Карри 1969, с. 39-42].
Почему так произошло? Почему в рамках одного и того исторического
промежутка времени существует несколько образов математики
и практ ически один - логики? Нс предлагая единственного и однозначного
огвета. могу лишь высказать предположение: может быть. это связ
ано с тем. что математика и математики оказались более демократичными.
По крайней мере. можно показать, что в математическом научном
сообществе этого периода одновременно сосуществовало несколько
образов математики. Применительно же к логике, можно говорить
о том. что совсем недавняя победа антипсихологизма в логике (начало
XX века) фактически привела к отмене, по крайней мере на уровне декл
араций, плюрализма в видении и интерпретации логики и ее теоретических
основ. Это как раз и привело, р частности, к тому, что в восприятии
логики как внучри логического научною сообщества, так и за его
пределами начиная 'доминировать именно "формалистский" образ логики.
Причем, хотела бы еще раз повторить, что это происходило и происходит
вне зависимости оттого, в рамках какой конкретной доминирующей
программы влогике XX века мы булег анализировать этот образ.
Отдельную страницу истории теоретической логики XX века заним
ает описание провала программ и логицизма, и формализма в связи
с появлением в начале тридцатых годов двух знаменитых теорем
К. Геделя: о неполноте н о непротиворечивости. Однако рассмотрение
непосредственно самого "провала" программ не входит в сферу моего
анализа. В рамках моего исследования может быть описана иная
не менее интересная, на мой взгляд, и вполне парадоксальная ситу-
ация. "Провальност")" этих двух мощных программ в истории логики
и математики никоим образом не означала "провала", распада образа
теоретической логики, возникшего под влиянием этих программ.
1. Трансформация обрспа формальной логики 83
Пожалуй, представление этого образа наиболее четко можно проследить
по текстам самих классиков теоретической логики XX века.
в частности, по докладу Д. Гильберта "Естествознание и логика", с которым
он выступил в сентябре 1930 года на съезде Общества немецких
естествоиспытателей и врачей. В определенном смысле в этом докладе
Гильберт суммирует свои взгляды на научно-теоретическую деятельность
как таковую. В контексте моего исследования доклад Гильберта
интересен, с одной стороны, с точки зрения представления (создания)
им самим образа теоретической науки XX века, а в связи с этим - -
и образа теоретической логики, с другой стороны - его реакцией на тот
образ теоретической логики, который уже сложился во внелогических
кругах. "Парадоксальность ситуации" заключалась в том. что именно
в то время, когда Гильберт представлял свой докатал в Кенигсберге, "австрийский
математик Курт Гедель заканчивают свою знаменитую статью,
в которой показал, что в формализованной математике существует форм
ально неразрешимое предложение, и при определенных естественных
условиях в качестве такого предложения может быть взято утверждение
о непротиворечивости арифметики" {Брюшичкин 1990, с. 117].
"Логическая наука", по Гильберту, позволяет создать основы искусств
а построения здания теоретической науки, в частности, физики.
Вместе с тем "логическая наука" рассматривается им в качестве противоположности
технике эксперимента. Для него логика - это наука, базирующ
аяся на аксиоматическом методе. В свою очередь, основная идея
аксиоматики "основывается на том факте, что для большинства, к тому
же самых обширных областей знаний достаточно немногих суждений.

называемых аксиомами, чтобы затем чисто логически построить все
здание теории" {Гильберт 1990, с. 119]. Существо аксиоматического метод
а Гильберт демонстрирует на примерах геометрии Евклида, истории
развития физико-математического знания, законах наследственности.
Логика отождествляется им с дедуктивной, аксиоматической логикой.
а ценность знания определяется, в первую очередь, наличием в нем "понятийной
дедукции", позволяющей получать всю совокупность знания
финитными средствами из исходных аксиом и законов мира. открытых
в опыте.
По Гильберту, характерные признаки науки XX века заключаются
в том, что любая теоретическая наука в своих исследованиях применяет
"формальные процессы мышления и абстрактные методы". К числу последних,
в первую очередь. Гильберт относит аксиоматический метод,
т.е. тот метод, который разрабатывается в рамках логики. При этом.
думаю, важно обратить внимание на то, что сама логика оказывается
не просто теоретической наукой, но такой наукой, которая вместе
с математикой является фундаментом построения для всех иных теоретических
наук.
84 Глава IU. Логика в контексте фи.юс()фии XX веки
Вместе с тем для Гильберта сохраняет свое значение и кантовская
теория познания, позволяющая "исследовать условия возможности всякого
понятийного познания л одновременно всякого опыта" {там же,
с. 123]. При этом недостатками кантовскон теории познания, по Гильберту,
является то, что в ней переоценивается роль и объем априорного
знания и что в неи "все еще содержатся остажи антропоморфизм
а" {там же. с. 125]. От тех и других, по Гильберту, необходимо
избавляться. Для Гильберта инструментом, позволяющим избавиться
от выделенных недостатков, является математика, при помощи которой
может быть построен мост между теорией и практикой. "Тем самым,
считает Гильберт, получается, что вся наша современная культура, /70ско.1ьку
она покоптел но духовном проникновении в природу и подчинении ее,
находит свои основания в математике" (курсив мой. - И. Г.) {там же,
с. 125J. Таким образом, логика и математика, по Гильберту, конституируют
современную науку.
Такой ход рассуждений как бы вынуждает Гильберта обратиться
к анализу уже сложившегося в общественном сознании образа теоретической
логики. Ведь доклад делается не в логико-математической среде,
где нет необходимости предлагать апологию современной логики. Докл
ад делается в обществе врачей и естествоиспытателей, для которых
достоинства логики не столь очевидны. Поэтому-то Гильберт и замеч
ает. что "под словом "логика" большинство понимает нечто скучное
и трудное" {там же{. Для Гильберта такой подход к логике не просто
неприемлем, он хочет изменить сложившееся отношение к логике.
В связи с этим он замечает, что в настоящее время логическая наука
"стала удобопонимаемой и очень интересной", что было обнаружено,
что "уже в обычной жизни применяются методы и понятия, которые
требуют высокого уровня абстракции и могут быть поняты только как
бессознательное применение аксиоматического метода" {Гильберт, 1990,
с. 1 19-120). Трудно сказать, насколько аргументация Гильберта по этому
вопросу оказалась убедительной для его слушателей. В контексте
нашей работы важен сам факт фиксации одним из классиков логики
XX века ее образа за пределами логико-математического сообщества.
Чем же определяется образ теоретической логики этого периода
во внелогических кругах? Думаю, не ошибусь, если скажу, что этот
образ определяется, в первую очередь, той совокупностью понятий,
которые как раз и конституируют теоретическую логику выделенного
периода. Это такие понятия как полнота, непротиворечивость, формализ
ация и т.д. Смысл и значение этих понятий во внелогических кругах
остается неясным, их практическая значимость за пределами научных
георетических кругов воспринимается на нулевом уровне. В результате:
 логика как таковая отождествляется с образом теоретической
логики этого периода:
1. Трансформация обри-шформальнои логики 85
 делается вывод о ненужности, бесполезности "логических умствов
аний" за пределами профессиональной теоретической логической
и физико-математической деятельности:
 так понятая логика оказывается весьма далека от реальной жизнедеятельности
конкретных людей.

Сформировавшийся образ теоретической логики в дальнейшем
лишь подтверждаются эмпирическим опытом изучения логики в рамках
конкретных университетских курсов логики, чтением учебников пологике.
описанием логики в материках "вокруг логики". Этот образ.
в свою очередь, формировал общее впечатление от науки "логика" как
чего-то совершенно далекого от философии, но что почему-то, скорее
всего по традиции, называемого философской дисциплинок. Тем более.
что этот образ оказываются далеким как от всех иных гуманитарных дисциплин,
так и от реальной практической жизнедеятельности обычного.
нормального человека. Образ теоретической логики XX века включает
в себя, на мой взгляд, представление о логике как одной из эзотерических
дисцигьтин со всеми вытекающими отсюда последствиями. В частности,
в соответствии с таким подходом оказывается, что введение логики
в конкретные профессиональные современные учебные программы
"перегружает" их необязательным знанием. Образ современной теоретической
логики способствует тому, что логика попадает в круг дисциплин,
которые оказываются не нужны для большинства людей, работающих
в гуманитарной сфере, включая журналистов, политиков, соци-
альных работников, порой даже юристов. Логика трактуется как наука.
которая имеет право на существование, но лишь в качестве специаль- 
ной области анализа для небольшой группы людей - логиков. Понятие
о логике замыкается на представление: логика для логики и логиков.
В "Доказательствах и опровержениях" И.Лакатос. рассматривает
идеи "древней неформальной логики", смысл которых заключается
в том, что она является логикой "доказательства, u.'iu мысленного эксперимент
а, или построения". Лакатос считает ее "энтимематнческоч"
логикой, т.е. такой логикой, рсоторая содержится в мысли в свернутом
состоянии. Другая важнейшая характеристика неформальной
логики, по Лакатосу, заключается в том. что неформальная логика, как
и математика, считают, что "общий случай может быть логически эквив
алентен частному" {Лакатос 1967, с. 132]. С точки зрения Лакатоса.
"древнюю неформальную логику (курсив мой. — И .1'.) энергично защищ
али Декарт, Кант, Пуанкаре: все они пренебрегали аристотелевской
формальной логикой, отбрасывая ее как бесплодную и не относящуюся
к делу и в то же время восхваляя непогрешимость плодовитой неформ
альной логики" \Лакатос 1967. с. 113]. Можно специально обсуждать
предложенную Лакатосом трактовку неформальной логики и отношения
к ней Канта. Для меня же в данном случае важен, с одной стороны.
сам факт различных трактовок кантовской логики с точки зрения как
86 Глав;] III. Логика в контексте философии XX века
формальной, так и неформальной логик, с другой стороны - общность
теоретических предпосылок в трактовке как неформальной логики, так
и неформальной математики. И та. и другая рассматриваются Лакатосом
в качестве "альтернативы машинного рационализма и иррационального
отгадывания вслепую" {Лакатос 1967. с. 9].
Принимая этот вывод Лакатоса. думаю, следует обратить внимание
и на другие следствия, связа.нные с отказом от рассмотрения логики
исключительно в ее формалистическом образе. Отказ от сугубо формалистского
взгляда на логику является, на мой взгляд, важным стимулом
возвращения с одной стороны, к метафизике в постпозитивистской
философской мысли, с другой стороны — к онтологической аристотелевской
трактовке логики. Пожалуй, одним и? ярких примеров такого
возвращения является статья М. Вартофского "Эвристическая роль мет
афизики в науке". В этой статье Вартофский пишет, что "логика
не просто близка метафизике, а является ее частью", что нет больше
"логики без онтологии", что ""чисто" логическир структуры обладают
лишь весьма незначигельной связью с эмпирическими, проверяемыми
компонентами научной теории" {Вартофскии 1978. с. 95].
2. Логика и проблемы субъективности.
Хайдеггер против логики?
Отвечая на вопрос, какое место занимает логика в различных философских
течениях XX века. нельзя ограничиться только обращением
к логическому позитивизму или - более широко - к аналитической
философии. Утверждение фон Вригта. что "именно логика была отличительным
признаком философии нашей эпохи", что XX век - это
Золотой век логики {Врчгт фон 1992] не означает однозначно позитивного
отношения к лотке в целом в философии XX века, поскольку
в нашем веке были и есть и другие влиятельные философские течения.

определившие некоторые тенденции будущего развития логики,
позволяющие ставить вопросы о иных трактовках логики.
К таким направлениям, безусловно, можно отнести философию
М.Хайдеггера. С именем Хандеггера связывают негативное отношение
к формальной логике, к основанной на ней. рациональности. Однако.
следуя принятому в настоящей книге подходу всякий раз уточнять, что
в данном конкретном случае понимается под логикой, какой ее образ
имеется в виду. необходимо с таких же позиций проанализировать
и хайдеггеровскую позицию по отношению к логике, что невозможно
сделать без обращения к тексту известной лекции Хайдеггера "Что
такое метафизика?" {Хачдеггер 1993], которая часто трактуется как
"атака на логику".
2. Логика и проблемы субъективности. Хшдсггер против логики? 87
Эту лекцию Хайдеггер прочить в 1929 YOU) на общем собрании
естественнонаучных и гуманитарных факультетов при вступлении
в должность профессора философии Фрейбургского университета.
Текст лекции посвящен онтологии Ничто, один из возможных контексов
- пересмотр господствующего в этот период образа логики,
отказ от сложившихся к этому времени идеалов логицизма. Хайдеггер
не формулирует в аудитории своих коллег общеизвестные тезисы логицизм
а и победившего к тому времени антипсихологизма. Ведь они
должны быть хорошо известны аудитории, которая живет в контексте
интеллектуальных дискуссий эпохи. Хайдеггер сразу же формулирует
свои антитезисы к этим хорошо известным тезисам. Он формулирует
их как в форме утверждений, так и вопросов. Например:
 "Как обстоит дело с этим Ничто? Случайность ли, что мы
невзначай вдруг о нем заговорили? Вправду ли, что это просто манера
речи - и больше ничто?" {Хайдеггер 1993. с. 17].
 "Но зачем нам хлопотать об этом Ничто? Ведь как раз наука
отбрасывает Ничто и оставляет его как не имеющее никакого значения"
{там же}.
 "Математическое познание не строже, чем историко-филологическое.
У него есть разве что характер "точности", не совпадающий
со строгостью" {там же. с. 16].
 "Человек - сущее среди прочего сущего - "занимается наукой""
{там же, с. 17].
 ""Логика" высится как последняя инстанция... Как. неужели
можно покуситься на господство "логики"?" {Хайдеггер 1993. с. 18].
 "Философию никогда нельзя мерить на масштаб идеи науки"
{там же, с. 26].
По поводу последнего отмеченного пункта замечу, что антипсихологизм,
как известно, стремился построить философию как строгую
науку. Как я уже сказала, часто хайдеггеровское отношение к логике
трактуется как неприятие им логики, более того. как определенное
требование отказа от логики. Так ли это? На мой взгляд, нет. В начсте
XX века и в первой трети его в логике и в культуре в целом бурно
обсуждаются проблемы психологизма (см. об этом: {Сорина 1993]). Среди
этих проблем наряду с другими стоят вопросы о сущности логики
и науки как таковой, о возможности получения достоверного истинного
знания. Хайдеггер был непосредственно вовлечен в круг этих вопросов
не только как человек, который тесно сотрудничал с Гуссерлем в течении
двенадцати лет и после отъезда последнего в Маобург получил его
кафедру философии во Фрейбургском университете. Опубликованная
Хайдеггером в 1914 году докторская диссертация была непосредственно
обращена к проблемам психологизма, что отразилось уже в ее названии
"Учение о суждении в психологизме".
88 1лава III. Логика в контексте философии XX веко
Победа антипсихологизма, как известно, привела к формулировке
ключевых и господствующих логико-методологических позиций в науке
и культуре. К их числу принадлежит тезис логицизма о "непогрешимости"
математического знания, о его строгости и истинности,
т.е. утверждения о том, что математические истины являются "истинными
во всех возможных мирах". В рамках победившего в начале
века антипсихологизма, во-первых, задается идеал научности, во-вторых,
он отождествляется с логико-математическим знанием. Хайдеггера
не устраивает ни то. ни другое. Именно в связи с этим он как раз и критикует
фактически сложившийся образ логики как особой науки и как
всеобъемлющего эталона для всех других наук. Однако при этом сам
Хайдеггер сохраняет классическую аристотелевскую логику в качестве
образна корректной формы рассуждений с четко проведенной системой
аргументации.

В одном из своих писем 1927 гола Хайдеггер достаточно определенно
выражает свое отношение к формальной логике. Это письмо
Хайдеггера к его ученику Левиту, где он замечает: "Формальное истолков
ание. критика обычного учения об aprioi'i, форматизация и т.п. -
все это сохраняет для меня свое значение, даже если я сейчас об этом
не говорю. Мое философское развитие мало меня интересует, но если
оно становится предметом разговора, то не следует выносить о нем
поспешные суждения, исходя лишь из последовательности лекций
и сказанного только в них. При столь поспешном рассмотрении забыв
ают о центральных перспективах и побуждениях" {Хайдеггер 19956,
с. 356]. Однако это письмо было опубликовано лишь в 90-е годы, и уже
в силу этого оно не могло снять напряжения в философском сообществе
в связи с хайдеггеровской оценкой логики.
В этом смысле именно рассматриваемая лекция является, пожалуй,
важнейшей дта понимания явного выражения Хайдеггером его отношения
к логике. При этом я хотела бы заметить, что в этой "явности"
хайдеггеровского текста очень много неявных контекстов, требующих
дополнительной реконсгрукции. Лекция Хайдеггера сформулирована
в виде вопроса: "Что такое метафизика?", но она и сама влечет за собой
целую серию вопросов, практически каждый из которых оказывается
связан лишь с одним из возможных вариантов ответов. Например, почему
обсуждение проблем метафизики влечет за собой необходимость
рассмотрения проблем логики? Кому принадлежат тезисы, относительно
которых Хайдеггер формулирует антитезисы? Возникает и целый ряд
других, контексгуально зависимых вопросов. Хайдеггер задает, говоря
его же словами, "пространство мыслящего диалога между мыслящими"
\Хсшдеггер 1997, с. II]. в котором находятся Аристотель. Кант. Гуссерль,
Витгенштейн. Ясперс. другие "мыслящие" предшественники и современники.
В этот же контекст входит и доминирующий в современную
ему эпоху комплекс философско- гуманитарных ц философско-методо2.
Логики ч проблемы субъективности. Хайдеггер протич логики" 89
логических проблем. Хайдеггер не всегда явным образом обозначает
этот комплекс, но он всегда, н конечном счете, может быть "вычитан"
из него.
Первый из возможных диалогов-дискуссий в этои лекции обращен,
как представляется, к Канту, который в "Критике чистого разума" пишет
о необходимости ограничения возможных метафизических вопросов.
Хайдеггер, наоборот, на протяжении всей своей лекции постоянно
формулирует метафизические вопросы, "развертываег" их, обосновывает
само право задавать метафизические вопросы. В этом смысле он как
бы, во-первых, формулирует антитезис по отношению к кантовскому
тезису о необходимости ограничения мегафизических вопросов и, вечвторых,
предлагает систему обоснования своей позиции: "...Всякий мет
афизический вопрос охватывает метафизическую проблематику в целом...
Всякий метафизический вопрос может быть задан только так, что
спрашивающий - в качестве спрашивающего — тоже вовлекается в него,
т.е. тоже попадает под вопрос... Мы задаемся вопросом здесь и теперь,
для нас. А наше присутствие - в сообществе исследователей, препод
авателей и учащихся - определяется наукой" {Хаидеггер 1993. с. 16].
Как же соотносятся между собой кантовское и хайдеперовск.ое
отношение к проблемам вопрошания, к возможности задавать мет
афизические вопросы? Насколько мне известно, в канюведческои
литературе проблема роли вопросов в философии Канта практически
не обсуждалась. Исключением являются две работы 1. В.СориноИ \Сорин
а 1992, 1993]. В отличие от Канта, Хайдеггер отстаивает право
и необходимость формулировки метафизических вопросов. Процесс вопрош
ания позволяет Хайдеггеру продемонстрировать. 410 представляет
собой метафизика сама по себе. показать бытипность Ничто, вскрыть
особенности трансиенденции. Для Хайдеггера само "подлинное" вопрош
ание имеет глубинный метафизический смысл. В послесловии
к лекции "Что такое метафизика?" Хайдеггер возвращается к проблем
ам вопрошания и фактически дает сжатую характеристику целостной
теории вопрошания. Он пишет: "Всякий вопрос по делу — уже мостик
к ответу. Ответ по существу - всегда просто последний шаг
спрашивания. А он остается неисполнимым без длинного ряда первых
и последующих шагов. Огвет по существу черпает свою подъемную силу
из настойчивости спрашнванпя. Ответ по существу есть лишь начало
ответственности. В ней просыпается более изначальное спрашивание.
Поэтому подлинный вопрос наиденным ответом и не снимается" (курсив
мой. -'И. Г.) {Хайдеггер 1993. с. 37].

Сама система хайдеггеровской аргументации, встроенная в последов
ательность вопрошания, позволяет ему сформулировать 70, 410.
на мой взгляд, можно оценивать как собственное, хайдеггеровское
понимание логики. Хайдеггер не просто провозглашает какие -то позиции,
он их последовательно доказывает, подводит итог проведенному
90 Глава III. Логика в контексте философии XX века
доказательству, утверждая факт доказанности выдвинутых тезисов, например:
"Тем самым, - заявляет Хайдеггер в своей лекции, - вышен
азванный тезис у нас в общих чертах доказан" \там же, с. 23]. Свои
доказательства Хайдеггер проводит, вводя понятия порой вполне в стиле
классической логики, порой - через вопрошание, иногда - используя
последовательность определений, иногда - через показ невозможности
проведения самой процедуры определения. "И неопределенность
того, перед чем и от чего берет нас ужас, есть не просто недостаток
определенности, а принципиальная невозможность что бы то ни было
определить* (курсив мой. - //. Г.) {там же, с. 20].
Вместе с тем, Хайдеггер всегда уточняет и определяет понятия там,
где, с его точки зрения, это возможно и необходимо. Это находит свое
выражение в Кассельских докладах, в его работе по физике Аристотеля,
других работах. Например, в сравнительно недавно опубликованном
тексте хайлеггеровского доклада "Нищета" {Хайдеггер 1995а], прочитанного
им в июне 1945 года, он не только отвечает на вопросы, что такое
нищета и как выжить. Хайдеггер уточняет необходимые ему для этого
понятия "дух", "свобода". В уже упоминавшемся письме к Левиту
Хайдеггер говорит о поиске "понятийной интерпретации" здесь-бытия,
о "понятийных отношениях" в онтологии и собС7'венно о понятиях
"онтология", "фактическое" {Хачдеггер 19956, с..355].
Как мне представляется, в контексте этих идей Хайдеггера лежит,
в том числе, еше одна из многочисленных идеи реформы логики. Эта идея
вполне прочитывается и в тексте анализируемой лекции: "Ничто -
источник отрицания, не наоборот. Если таким образом могущество
рассудка надламывается в области вопросов о Ничто и бытии, то
решается и судьба господства "логики" внутри философии. Само идея
"логики" расплывается в водовороте более изначального вопрошания"
(выделено мною. - И. Г.) \Хаидеггер 1993. с. 23].
В хайдеггеровской реформе логики, если ее можно так назвать,
прочитывается еще одно пространство "мыслящего диалога между мыслящими":
Хаидеггером и Аристотелем. Здесь в некотором смысле происходит
поворот Хайдеггера к иному, неклассическому типу логики -
к интеррогативной логике. Несомненно, что строгость в рассуждениях
- через предпосылки вопросов - явным образом представлена
в рассуждениях Сократа и Платона. В их рассуждениях есть жесткая
логика, однако они еще не опираются на логику как науку, она будет
построена позже Аристотелем. Вместе с тем. как известно, "Органон"
Аристотеля, который впоследствии назвали логикой, строился в качестве
жесткой системы утвердительных предложений. Однако, точно так
же хорошо известно, что Аристотель рассматривает и вопросительные
предложения, природу которых видит, в частности, в удивлении. А вот
как Хайдеггер в своей лекции явным образом выделяет основной источник
вопрошания: "Только когда нас теснит отчуждающая странность
2. Логика и проблемы субъективности. Хайдеггер против логики? 91
сущего, оно пробуждает в нас и вызывает к себе удивление. Только
на основе удивления - т. е. открытости Ничто - возникает вопрос
"почему?". Только благодаря возможности этого ''почему?" как такого
мы способны спрашивать целенаправленным образом об основаниях
и обосновывать" {там же. с. 26]. Хайдеггер говорит о необходимости
"думающего вопрошания". (выделено мною. - //. /'.). которое невозможно
без субъекта, формулирующего вопрос {там же. с. 37, 39].
Критикуя логику. Хайдеггер сам термин "логика" берет в кавычки.
Он выступает против всесильности формального правила, запрещающего
противоречие, против господства формальных дефиниции как
стремления "укладывать" все в "определения", против введения "форм
альных понятий" как самоцели. Но это означает, на мои взгляд, лишь
то, что Хайдеггер выступает против образа логики и науки, сформиров
авшегося в рамках ангипсихологизма. отличительной чертой которого
является стремление вывести субъекта за свои пределы. Хайдепер пок
азывает, что порой сущее приоткрывается нам через настроения, ощущения,
которые, в свою очередь, не укладываются в жесткую логику.

что в рамках "логицистской". антипсихологистически ориентированной
логики (и именно такая логика им критикуется) нельзя исследовать
Ничто. В связи со всем этим Хайдеггер ставит вопрос "о правомерности
господства "логики" в метафизике" {там же. с. 25] и отрицает
такое господство, потому что "метафизика принадлежит к "природе
человека"" {там же, с. 26].
Вместе с тем важно отметить, что предпосылкой рассматриваемых
высказываний Хайдеггера является существенная для моего исследов
ания мысль, характеризующая роль логики в истории философии:
выделяется и подчеркивается "господство "логики"" в метафизике.
И действительно, как уже отмечалось ранее, Рассел (который как раз
в значительной степени и сформировал господствующий в XX веке
обра.з логики) видел в логике "ключ к метафизике", считая, в частности,
что вся монадология Лейбница вытекает из сугубо логической
идеи аналитичности суждений, включенности предиката суждения в его
субъект. Поэтому, как мне преде тавляется, важно также отметить, что
"вчитывание" в текст лекции Хайдеггера позволяет утверждать, что он
отрицает господство только "традиционной логики с ее логосом как
началом категорий", "способы мышления" которой не дают возможности
"задуматься об истине бытия" {Хайдеггер 1993. с. 37] и фактически
говорит о необходимости разработки и использования там. где обычная
логика не работает, иных типов логики. Одна из них - логика вопросов,
достоинство которой, по Хайдеггеру. проявляется именно в ее
адекватности "бытийному мышлению" {там же, с. 39].
Как известно, Хайдеггер вынужден был спустя десятилетия, в 1943.
а затем в 1949 годах, разъяснять позиции, сформулированные им
в лекции "Что такое метафизика?". Он вынужден был это делать.
92 Глава III. Логики в контексте философии XX века
поскольку вокруг его лекции сложилось множество сомнений и, что
самое главное, "ложных мнений", по собственному выражению Хай-
деггера. Одно из таких ложных мнений, против которых он протестует,
непосредственно касается логики. Хайдеггера подозревают в том, что
его "лекция решительно выступает против '"логики"" \там же, с. 37].
Хайдеггер не согласен с такой оценкой.
Каким же образом возникло это мнение и что ему противопоставляет
Хайдеггер? Позиция, в соответствии с которой Хайдеггер будто
бы выступает вообще против логики, сформировалась в неопозитивистской
среде. Такой вывод позволяет сделать, во-первых, непосредственный
анализ хайдеггеровских текстов, во-вторых - анализ контекстных
историко-философских дискуссий. Традиционную формальную логику
Хайдеггер критикует за то. что она приносит "бытие как стихию мысли"
в жертву "технической интерпретации мышления" {Хайдеггер 1993,
с. 193]. Такая логика, по Хайдеггеру. ведет к логицизму (логистике),
что и позволяет ему использовать понятие "логика" в кавычках. Он это
объясняет тем. что его не устраивает логика, "чьим закономерным вырождением
может считаться логистика" {там же. с. 39]. т.е. логицизм.
Он не может принять такой принцип бытия, который соответствует
широко известному тезису логицизму: быть - это значит быть значением
квантифицируемой переменной. Для Хайдеггера "рассчитывающее
мышление" порочно, ибо оно не способно ощущать, не способно
"схватить" истину, потому что в нем нет "бытийного мышления", а значит.
нет возможности установить, "что тем. что по законам "логики"
должно считаться "правильным", исчерпывается все мыслимое и все
требующее осмысления и все заданное мысли как задача" {там же,
с. 74]. Хайдеггер подвергает сомнению претензии логицизма на право
представлять истину и быть истиной.
Для него истина выступает как "представленность предмета", а
"объективность имеет свое основание в субъективности". В так понятой
объективности Хайдепер оставляет место и логике, но уже без кавычек.
Он пишет: "Логика как развертывание существа "логоса" в смысле
единящего представления есть сущность существования и основание
истины как объективности" {там же. с. 163]. Он не принимает логику,
которая избавляет себя от постановки вопроса о существе логоса. Хай-
деггер специально подчеркивает, что он не занимается ниспровержением
логики. Он пишет: "Мь.сль. пробивающаяся в этом направлении,
не нападает на логику (выделено мною. - И. Г.), но тратит себя на дост
аточное определение .югоса. г.е. того сказа, в котором дается слово
бытию как единственно достойному осмысления" \там же, с. 380].

Дополнительные аргументы в пользу предлагаемой интерпретации
хайдеггеровского отношения к. логике дает обращение к его
работе "Кант и проблема метафизики" {Хайдеггер 1997], в которой
Хайдеггер рассматривает "Критику чистого разума" Канта как работу
2. Логика и проблемы субъективности. Хаидеггер против логики" 93
по обоснованию метафизики. Хайдеггер аргументирует свою позицию
буквально в системе пошагового вопрошания. Для него, как отмечает
он сам, процесс обоснования основного тезиса выдвинутой им позиции
равнозначен ответу на центральный вопрос его книги: "почему обоснов
ание метафизики стало для Канта "критикой чистого разума"?" В свою
очередь, возможность получения ответа на этот вопрос он ставит в зависимость
от ответов на следующие три частных, с его точки зрения.
вопроса: "1. Каково преднайденное Кантом понятие метафизики. 2. Каков
подход к обоснованию этой традиционной метафизики. 3. Почему
это обоснование является "критикой чистого разума"?" \там же. с. '.Ц.
Сама постановка задачи нового обоснования метафизики, анализ
предшествующих обоснований как бы исходно залает то искомое "простр
анство мыслящего диалога между мыслящими", о котором Хайдепер
говорит в предисловии ко второму изданию своей работы и на которое
я уже неоднократно ссылалась. В частности, мне кажется, что здесь
неявно прослеживается постоянный диалог Хайдепера с его в каком-то
смысле учителем и в то же время оппонентом Гуссерлем. "Пространство
мыслящего диалога" с Гуссерлем определяется той исходной задачей.
которую ставит перед собой Хайдеггер в рассматриваемой работе и которую
ставил перед собой Гуссерль в работе, с которой он вошел в мировую
философскую мысль однажды и навсегда. Гуссерль в предисловии
к "Логическим исследованиям" формулирует свою цель в качестве
"нового обоснования чистой логики", которая для него неотделима от теории
познания {Гуссерль 1909, с. VII]. В связи с этим он рассматривает
традиционные подходы к решению этой проблемы, скрупулезно анализирует
понятийный аппарат, необходимый для решения проблемы.
Аналогичную задачу, с совершенно аналогичной структурой и методом
рассмотрения, но по отношению к метафизике, решает Хайдеггер.
Вместе с тем в книге "Кант и проблема метафизики" Хайдеггер
продолжает обсуждение проблемы места и роли лотки в системе мет
афизики. Во-первых, Хайдеггер утверждает, что Кант в "Аналитике
понятий", ставя вопрос о сущностном единстве чисгого познания, вынужден
обращаться к общим знаниям о мышлении вообще, в том числе
"почерпнутым из традиционной формальной логики". У Хайдепера
не вызывает сомнений, что для обоснования онтологии, "для архитектонического
овладения и представления "necrpoii ткани человеческого
знания", собственно и выявляемой аналитикой "Критики". Кант нужд
аются в определенной школьной структуре, которую создаваемая логик
а чистого познания верно унаследовала от формальной логики" (курсив
мой. - И. Г.) {Хайдеггер 1997. с. 37-38].
"Бездна метафизики" вступает для Хайдеггера в противоречие с традицией,
"в соответствии с которой рацио и логос притязают на цен гральнуто
функцию в истории метафизики" \там же, с. 96]. Это вынуждает
Хайдеггера вновь и вновь фактически сформулировать вопрос о месте
94 Глава III. Логика и контексте философии XX веки
и роли логики в метафизике. Он понимает, вслед за Канто.м. что
бесконечная метафизика не может базироваться на конечной школьной
логике. В то же время совершенно очевидно и для Хайдеггера.
в частности, что кантовская метафизика нуждается в логике, что Кант
строит специальную логику для метафизики', трансцендентальную,логику.
Однако для Хайдеггера \тям же. с. 95-97] все-таки важнее оказывается
заключительный поворот Канта: от проблем трансцендентальной логики
к философской антропологии. Впрочем, здесь Хайдеггер вполне
следует за самим Кантом и идейно, и через непосредственные ссылки
на четыре знаменитых кантовских вопроса:
"!. Что я могу знать ?
2. Что я должен делать"
3. На что я смею надеяться?
4. Что такое человек?" {Кат-п 1980. с. 332].
Однако Хайдеггер почему-то забывает, в важнейшей для его творческой
эволюции работе "Кант и проблема метафизики" уточнить, что
Кант формулирует 'эти знаменитые вопросы все-таки в "Логике".

Вместе с тем и этот кантовский поворот оказывается для Хай-
деггера недостаточным, что связывается Хайдеггером с традиционной
формальной логикой, которую теперь он называет ее исходным именем,
т. е. органоном. Позволю себе вновь обратиться к тексту Хайдеггера:
"Ни одна антропология, понимающая свою собственную проблематику
и ее предпосылки... не может даже притязать на разработку проблем
обоснования метафизики... За необходимо связанное с обоснованием
метафизики исследование, "что ес"ь человек?", берется метафизика
Dasein" {Хайдеггер, 1997, с. 134].
Как же эта позиция коррелируется с логикой и почему она является
для Хайдеггера отрицанием "примата" классической логики в философии?
Думаю, что в качестве вполне адекватного ответа можно выделить
следующую мысль Хайдеггера: поюму что "Метафизика Dasein не есть
раз и навсегда положенный "органон"" {там же}. Хайдеггер противопост
авляет конечность логики (ор1анона) бесконечности бытийного
состава Dasein.
Свой анализ бытия и времени. MCCIB в их понимании логики (органон
а) Хайдеггер пытается рассмотреть как "подрыв господства разума
и рассудка". Хочу заметить, что Хайдеггер ведет речь о "подрыве господств
а", оо отказе от тотального доминирования, но не об отказе
от разума и рассудка как таковых. Такой "подрыв", с точки зрения
Хайдеггера. приводит к тому. что о.югика лишается издавна приписыв
аемого ей метафизического первенства", что "что ее идея становится
проблемой" ^курсив мой. - /"/. /".) \там же. с. 141].
Можно ли такую хайдеггеровскую позицию рассматривать как тог
альный отказ от логики? На мой взгляд, нет. Скорее, ее можно назвать
необычной формоп логической строгости, в соответствии с которой,
2. Логика и проблемы субъективности. Хайдеггер против логики ? 9^
выделив определенный метод, способ рассуждения, надо четко обозн
ачить возможную область, границы его применения, а это вполне
соответствует даже неопозитивистскому тезису о корректном использов
ании языка.
Наконец, прежде, чем перейти к анализу взаимоотношений между
Хайдеггером и неопозитивизмом, в частности с Карнапом, можно
сформулировать еще один вопрос. Насколько категоричен Хайцеггер
в своих рассуждениях и выводах? Ответ на этот вопрос, на мой взгляд,
легко и просто прочитывается в тексте Хайдеггера. который считает.
что результат его интерпретации "Критики чистого разума" заключается
в том, что сама проблематика фундаментального кантовского труда
"получила большую остроту и конкретность". В этом смысле, я думаю,
ту же самую "большую остроту и конкретность" получило обсуждение
проблем логики в разных ее ипостасях. Хайдеггер некатегоричен в своих
выводах. Он заключает свою работу мыслью о том, "410 нам остается
лишь одно - вопрошанием удерживать исследование открытым" (курсив
мой. - И.Г.) {там же, с. 142]. К. сожжению, не все увидели эту некатегоричность
и своеобразную в некотором смысле все-таки строгость
Хайдеггера.
Хайдеггеровское отношение к логике, его диалог с Кантом по поводу
допустимости/недопустимости метафизических вопросов есгественным
образом переходит и в диалог с Карнапом по этой же проблеме.
Думаю, не ошибусь, если скажу, что в книге Карнапа "Значение
и необходимость" можно проследить его очередной, но неявный спор
с Хайдеггером (точнее, не в самой книге, а в приложении "Эмпиризм.
семантика и онтология").
В этой работе Карнап вводит три важнейших понятия, которые
позволяют понять, во-первых, "онтологию Карнапа", во-вторых
его отношение к метафизическим вопросам, еше точнее, к метафизическому
вопрошанию. Это - следующие понятия: "языковой карк
ас", "внутренние вопросы", "внешние вопросы". Языковой каркас.
по Карнапу, возникает в результате введения системы новых "способов
речи, подчиненных новым правилам", для описания на языке
новых объектов. Введение языкового каркаса позволяет Карнапу различить
два вида вопросов о существовании. Вопросы о существовании
объектов внутри каркаса Карнап считает оправданными и корректными.
Это - внутренние вопросы. Ответы на подобные вопросы,
по Карнапу, могут быть найдены либо чисто логически, либо эмпирически.

Достоинство внутренних вопросов Карнап видит в том, что
понятие реальности, встречающееся в них. "является эмпирическим,
научным, неметафизическим понятием" (курсив мой. - //. /'.) {Карнап
1959, с. 301]. Признание вещи или события реальными происходит
в соответствии с правилами каркаса. В таком случае оказывается, что
аля Карнапа "быть реальным в научном смысле слова значит быть
96 Глава III. Логика в контексте философии XX века
элементом системы" {там же}. В качестве таких систем Карнап рассм
атривает. например, мир вещей, где могут быть,оопустимы следующие
вопросы:
 "есть ли на моем столе клочок белой бумаги?"
 "Действительно ли жил Король Артур?"
 "Являются ли единорош и кентавры реальными или только
воображаемыми существами?"
и ответы на них. которые основываются на эмпирических исследов
аниях. В качестве примера системы, природа которой является
преимушественнологической. а не фактической. Карнап рассматривает
систему ччсс.1. Здесь для Карнапа допустимым оказывается, в качестве
примера, следующий внутреннии вопрос: "Существует ли простое число
больше ста?".
Эти вопросы Карнап настоич;!во предлагает отличать от внешних
вопросов, которые являючся философскими, метафизическими вопрос
ами и в которых ставятся фактически вопросы о существовании самих
систем объектов. Такие вопросы Карнап считает псевдовопросами, которые
лишь "переодеты" Б формы теоретических вопросов, однако
философы, которые формулируют подобные вопросы не способны,
по Карнапу, сформулировать своп вопросы "в терминах обыкновенного
научного языка" {там же. с. 304]. Фактически различение двух
основных видов вопросов Карнапу необходимо, в первую очередь,
для запрещения одного и? них. а именно — метафизических вопросов.
Его полиция сформулирована ясно и однозначно: "принятие какого-либо
языкового каркаса не должно рассматриваться как подразумевающее
какую-то метафизическую доктрину" {там же. с.." II].
Сама идея необходимости "преодоления метафизики" является одной
из важнейших философских идей Карнапа, именно поэтому одна
из известнейших его статей так и называется "Преодоление метафизики
логическим анализом языка" ( 1930-1^31) {Карнап 1993]. Думаю, что
само появление этой работы во многом было определено полемикой
с Хайдеггером.
Карнан последовательно стремится обосновать тезис о том. что
вся и всякая метафизика состоит из псевдопредложений, использующих
бессмысленные слова. Tor факт. 410 основным объектом его
критики оказывается именно Хайлепер. а еще точнее его лекция "Что
такое метафизика"". Карнап объясняег тем, что это именно то мет
афизическое учение, "которое ч настоящее время в Германии имеет
сильное влияние" {Карнап 1993. с. 18]. Уже в добавлении к корректуре
своей статьи Карнап вновь подчеркивает, что метафизика, преодолеть
которую он хочет в настоящее время, это - "метафизика
Ничто" Мартина Хайдеггера. ^десь же Карнап удовлетворенно замеч
ает. что "энергичной протест против современной философии-ничто"
3. Витгенштеич и не-фрегевская логика 97
кроме него, уже выразили Оскар Краус и Давид Гильберт {Карнач
1993, с. 26].
Повторять в конце XX века критические замечания в адрес неопозитивистских
идей о выделении протокольных предложений, о необходимости
сведения к ним всех иных предложений, о проблемах
верификации было бы, по крайней мере. некорректно. Мое обращение
к программной статье Карнапа и всего неопозитивизма связано с другим.
Сравнительный анализ работ Хайдеггера и Карнапа позволяет
сделать следующие выводы:
 две внешне очень различные философские системы оказываются
взаимозависимы:

 они обусловливают друг друга в том смысле, чго каждая из них
вынуждает другую оттачивать свои аргументы:
 оказывается, что в сердцевине споров по проблемам метафизики
лежат проблемылогики, точнее, вопросы о соотношении междулогикой
и метафизикой, о месте логики в метафизике, о ее роли для метафизики.
Но. пожалуй, самое удивительное, на мой взгляд, в критике Хайдеггер
а Карнапом заключается в том. что последний вынужден признать
тот факт, что Хайдеггер фактически в своих метафизических построениях
ищет аргументы, полемизирует, то есть стремится к доказателы-ости
рассуждений. Аргументированность же и доказательность, как это хорошо
известно, являются важнейшими характеристиками логичности.
Другое дело, что высказывая эту мысль Карнап все равно в нега1ивном
ключе. Для Карнапа вся метафизика возникает "из потребности
выражения чувства жизни", из эмоционального отношения человека
к миру. В этом смысле она оказывается близка искусству, которому
не нужны аргументы для выражения чувств и эмоций, которое, в отличие
от метафизики, не оперирует бессмысленными выражениями
и псевдопредложениями.
3. Витгенштейн и ш"-фрсгсв('кая логика
Один из возможных путей реализации подхол.а. требующего выявления
философских предпосылок логики, предполагает обращение
к логической семантике, поскольку именно семантические методы, обосновыв
ающие логические процедуры, с одной стороны, существенно
зависят от онтологических и гносеологических допущений, а. с другой.
сами определяют принимаемые системы рассуждений. Уже на этом
уровне анализа можно говорить об определенной степени "неформ
альности" логики, поскольку эти принимаемые системы рассуждений
несут определенную информацию о предметной области и в этом
смысле не являются "чисто" формальными. Основной целью данного
раздела книги является демонстрации указанной зависимости на примере
не-фрегевской логики, построенной польским логиком Р.Сушко
98 Глава III. Логика в контексте философии XX века
(см.: {Slis^ko 1968а. 19686]), которую можно рассматривать каклогику,
базирующуюся на сушественно от.чичагсплихся от фрегевскихлогико-сем
антических и онтологических идеях "Логико-философского трактата"
Л. Витгенштейна.
Как правило, при логико-семантическом анализе языка выделяют
два типа языковых категорий: имя и предложение. При этом господствуюшеЦ
является идущая от Г. Фреге трактовка всех самостоятельных
выражений языка как имен, а отношения именования как определяющего
отношения языка и деиствнтельности. Такая семантическая
установка вполне согласуегся с неопозитивистской концепцией логики
и. 'лире. науки вообще, которая должна иметь принлипиально дескриптивный
характер, а между исследователем и объектом должна
существовать дистанция. Отношение именования, называния объекта
как раз и выражает эту днстанцированность, а придание этому отношению
универсального характера задает, в частности, исключительно
референциальную трактовку логических форм и процедур, в которых
нет места применяющему их субъекту.
Семантические методы анализа предложения, основанные на фрегевском
понимании предложения как особого имени, задают тип
экстенсиональной, референциальной логики. Примером такого типа
логики является классическая пропозициональная логика, которую
в этом смысле можно назвать фрегевской. Соответственно, логику,
базирующуюся на ином подходе к семантике предложения, принято
называть не-фрегевской. Первые системы не-фрегевской логики были
построены польским логиком Р.Сушко с целью формализации,
вернее, частичной формальной реконструкции, онтологии "Логикофилософского
трактачая Л. Витгенштейна. Логико-философские идеи
Витгеншгейна во многом составили методологическую основу не-фрегевской
логики. Несмотря на то, что логический позитивизм в своей
программе во многом опира-тся на идеи Витгенштейна, образ логики,
задаваемый "Трактатом", как мне кажется, сушественно отличается
от неопозитивистского.
Вот почему, прежде чем провести анализ не-фрегевской логики с целью
показа влияния предметной области (в данном случае - множества
определенным образом трактуемых ситуаций) на систему принимаемых
типов рассуждении, имеет смысл провести небольшое исследование
особенностей онтологии "Логико-философского трактата" (по изданию
{Витгенштеин 1958]. с привлечением результатов сравнительного
анализа различных вариантов (русского, польского и английского) переводов
с оригиналом на немецком языке. Мне представляется более
адекватным модальному характеру онтологии "Трактата" перевод немецкого
"Sachvei'halie" как "положение вещей" (а не "атомарный факт".

как в русском переводе), a "Sachlage" - как "ситуация".
3. ВитгенштеПн ч не-фрегевская логика 99
Я думаю, неслучайно "Логико-философский трактат" начинается
с онтологических тезисов. Витгенштейн, в отличие от неопозитивистов,
не отказывается полностью от рассмотрения проблем метафизики.
Прежде всего, отмечу, что. с моей точки зрения, онтология Виггенштейн
а представляет собой онтологию фактов:
1. Мир есть все то, что имеет место.
1.1. Мир есть совокупность фактов, а не вещей.
1.11. Мир определен фактами и тем. что это все факты \Витгенштсчн
1958, с.:?1).
Коротко остановлюсь на двух основных неверных, на мои взгляд,
пониманиях этих тезисов, поскольку понятие факта (ситуации) является
центральным в анализе семантических концепций предложения. В зависимости
от его понимания формируются те логико-методологические
предпосылки, которые лежат в основе логических посчроений. Первое
неверное понимание заключается, как мне представляется, в том. что
факты Витгенштейна отождествляются с событиями.
Второе связано с утверждением, что из онтологических тезисов
следует, что Витгенштейн признавал только существование фактов
и отрицают существование вещей.
Взгляды Витгенштейна. на мой взгляд, имеют мало общего с тем.
что иногда называют "эвентизмом" - направлением, возникшим в нач
але двадцатых годов, главным образом, в результате философских
спекуляций на основе новейшей физики. Основной тезис эвентизма
заключается в том, что мир состоит из собьпиН. Однако ни физика,
ни психология не оказали практически никакого влияния на концепцию
Витгенштейна: в этот период его интересовала только логика.
Понятия события и факта можно развести следующим образом: под событием
понимать то, что связано с понятием времени, а под фактом —
с понятием существования. События всегда локализуются во времени,
составляют поле отношения "раньше - позже", в отношении них
всегда можно осмысленным образом поставить вопрос "когда?" (если
не путать его с вневременным "когда" - например: когда число делится
на три?). Как пишет А. Т. Ишмуратов: "Более точным критерием
отличия события от несобытия может служить сравнимость объектов
во времени. Если выражения "х одновременно у" или "х раньше у"
осмыслены, то х, у - события" {Ишмуратов 1977. с. 146].
Таким образом, содержание понятия "событие" включает в себя
временные параметры, которые не предусматриваются в содержании
понятия "факт". Говоря словами Карнапа. эти выражения подчиняются
различным постулатам значения (правилам смысла). Разграничение
этих двух понятий представляется мне важным и по другой причине:
понятие события является одним из основных понятий, на которых
основывается современный логический анализ временных контекстов.
100 1лава III. Логика в контексте фп-юсофии XX века
Моей же целью является выявить те основные предпосылки, абстр
акции. которые детерминируют семантический метод анализа предложения
вообще как определенной языковой единицы, без учета специфических
структур различных видов предложений.
В таком случае можно следующим образом представить связь понятий
события и факта: всякое действительное событие есть факт,
но не наоборот. Теперь я коротко рассмотрю смысл витгенштейновского
тезиса о том. что мир есть совокупность фактов, а не вещей. На мой
взгляд, это не означает отрицания существования в мире вещей. Ответ
на этот вопрос я связываю с витгенштейновским пониманием имени.
Оно является у него первичным знаком, не разлагаемым далее никакими
определениями, имеющим значение - тот объект, который оно
именует.
Однако "3.3... только Б контексте предложения имя имеет значение"
{Витгенштеин 1958. с. 39]. Точно так же не существует вещей вне
их связи друг с другом, любая вещь может мыслиться лишь в контексте
какого-то положения вещеи.

Тезис 1.1 означает лишь. что мир определяется только через факты,
совокупность вещей не определяет действительного мира, а только бесконечное
множество возможных миров. Л. факты говорят о том, какой
из элементов этого множества фактически осуществляется в нашем
мире. Именно в этом, как мне кажется, суть его следующего тезиса:
"1.13. Факты в логическом пространстве суть мир" \там же, 0.31],
где под логическим пространством понимается совокупность всех возможных
положений вещей, т.е. всех возможных соединений существующих
вещей. Веши в таком понимании есть нечто устойчивое,
неизменное, вечное, первичное, но вместе с тем в каждой из них уже
содержится возможность соединения с другими вещами, возможность
атомарных фактов. В этом смысле возможна аналогия с шахматной
игрой: шахматная позиция - это мир. фигуры этой позиции - вещи.
а отношения между фигурами - факты. Поэтому для задания мира
достаточно знания совокупности фактов, но не вещей. Это можно выр
азить и на семантическом уровне: если дано множество всех истинных
предложений какого-то языка, то дано тем самым и множество имен
этого языка, т.е. словарь. По если дан только словарь, то еще не даны
истинные предложения, которые можно в нем формулировать.
Одной из трудностей, связанных с оперированием понятием факт
а, является проблема того. как избежать его гипостазирования, если,
конечно, факт. не рассматривать как реальный фрагмент действительности.
Однако такого понимания, как мне кажется, и не должно
быть в "Трактате", так как предложение рассматривается в нем
не как именующее, но как описывающее факт - поэтому понятие
факта у Витгенштейна. как оно ни онтологизировано, должно в той
или иной степени носить интенсиональный характер. Вся концепция
3. Витгенштеш и не-фрегевская логика 101
Витгенштейна направлена против трактовки предложения как имени.
а, значит, и против истолкования факта как некоторой сопоставляемой
ему сущности. Называть, именовать у Витгенштейна можно только вещи.
Причем, лишь простые вещи - объекты (если в начале "Трактата"
термины "вещь", "предмет", "объект" не различаются (см.. например,
2.01 {Витгенштейн 1958. с. 31]). то здесь начинает выступать их
различие). Объекты Витгенштейна - это простые вещи, R отличие
от них сложные вещи он называет комплексами. Понятие объекта -
это, скорее, некоторая теоретическая конструкция. Как пишет Рассел
во введении к "Логико-философскому трактату", объект это
"логическая необходимость, требуемая теорией, подобно электрону
в физике" {там же. с. 16]. Это - результат предельно возможного
(логически) анализа атомарного факта. Вещи же. с которыми мы
фактически имеем дело - сложные, комплексы. Понятие комплекса
появляется следующим образом:
"2.0201. Каждое высказывание о комплексах может быть разложено
на высказывания об их составных частях, а также на предложения,
полностью описывающие эти комплексы". Объекты же "образуют субст
анцию мира. Поэтому они не могут быть составными" \та.м же, с. ?3].
Всякий комплекс является фактом, поскольку он есть соединение
своих составных частей. Поэтому комплекс, как всякий факт, нельзя
назвать, о нем лишь можно что-то высказать, описать его.
"3.24. Комплекс может быть дан только через свое описание, и это
описание будет или правильным, или неправильным. Предложение.
в котором идет речь о несуществующем комплексе, будет не бессмысленным,
а просто ложным" {там же. с. 33]. Естественный же язык
нередко вводит нас в заблуждение в этом вопросе, т. е. комплексы в нем
нередко рассматриваются как именуемые.
Для иллюстрации этой мысли я воспользуюсь примером из книги
Б. Вольневича {Wolniewic^ 1968, р. 82]. В языке есть слово "ливень". Грамм
атическая форма его (существительное) вызывает стремление рассматрив
ать в качестве его значения определенный объект. Однако на самом
деле такого объекта не существует. Квазиобъект, названный "ливень" —
есть гипостаза того факта, о котором говорит предложение "льет дождь".
Предложение это стилистически превращается в оборот "то, что .1ьет
дождь", который мы и заменяем существительным "ливень". В конце
концов, в результате таких стилистических переработок мы начинаем
считать, что существительное это должно что-то обозначать. Замечу,
правда, что в истолковании такого рода примеров Витгенштейн будет
близок к реистам. Отличать его от них будет то, что аналогичный
ход рассуждения предполагается, на мой взгляд. "Логико-философским
трактатом" практически для всех реальных вещей (ибо всякую
вещь можно рассматривать как сложную, если не указать критерия
простоты: например, функциональный). Тогда и имена превращаются

102

у нас в скрытые описания своих объектов (старая проблема различения
дескрипции и собственного имени), и практически имена начинают
пониматься тоже как предельно простые знаки, не разложимые далее
никакими определениями. Трудности, которые здесь встают, вытекают,
на мой взгляд, из понимания Витгенппейном объектов. Отказывая
им в наличии у них каких-то свойств самих по себе. считая, что все
свойства - лишь относительные, приобретаемые в зависимости от отношений
с другими объектами, лишь через то, что они входят с другими
объектами в состав некоторого факта, Витгенштейн тем самым должен
был неизбежно прийти к точке зрения, что объекты неотличимы. Вот
почему само понятие объекта становится у него в результате псевдолонятием.
чисто формальным. Сказать, что х - объект, значит, ничего
не сказать, считает Витгенштейн. С этим и связан способ обозначения
объектов как таковых с помощью переменных.
"4.1272. Переменное имя "x" есть собственно знак псевдопонятия
"объект"" {Витгенштеин 1958, с. 53]. Там же. где слово "объект"
употребляется как собственно понятийное слово, возникают, по Витгенштейну,
бессмысленные псевдопредложения (например: "имеются
объекты", "существуют n объектов").
В трактовке Витгенштейном факта можно выделить еще один
интересный момент, когда понятие факта играет, по сути дела, роль
знака утверждения.
"4.21. Простейшее предложение, элементарное предложение утвержд
ает существование положения вещей" [Витгенштейн 1958. с. 55].
То есть, если какое-то предложение p является элементарным, то
оно представляет некоторое положение вещей, если же это положение
существует, является фактом, то мы можем его утверждать. Однако
утверждение факта нельзя выразить через высказывание типа или , так как не является именем (обозначением
некоторого объекта), но предложением (описанием некоторого положения
вещей) и поэтому не может выполнять роли субъекта в предложении
(тем более, что существование вообще не рассматривается Витгенштей-
ном как свойство). Правильной же языковой формой для утверждения
факта будут следующие выражения:
1) является фактом, что p
или
2) то, что p, является фактом (имеет место).
По сути дела, у нас получилась общая форма суждения, которую
можно записать как
|-(t набоку) p. Сводя, таким образом, роль понятия факта
к роли знака утверждения, Витгенштейн оказывается близким к взгляд
ам Фреге. Чтобы оценить общность их позиций, нужно вспомнить,
что Фреге считал, что в предложении самом по себе еще не содержится
утверждения истинности: просто высказанная мысль еще не есть
суждение. Знак |- употребленный в "Principia Mathematica", был уже

103

модификацией знака Фреге. У Фреге это был сложный знак, поскольку
в его системе, в отличие от системы Рассела - Уаитхеда, все переменные
- одного рода. Однако не все может быть предметом суждения,
им может быть только некоторое содержание, поддающееся суждению.
Тогда то, что в данном контексте переменная x может принимать значение,
поддающееся суждению, обозначалось у Фреге "-x". А чтобы
показать, что содержание это утверждается в суждении, Фреге ставит
еще вертикальную черту "|-x". Таким образом, горизонтальная
черта оказывается у него "чертой содержания", а вертикальная - "чертой"
суждения. В современной логической символике "черта содержания",
по сути дела, "'поглощается" видом переменной. Можно заметить
связь между "пропозициональным содержанием" Фреге и "положением
вещей" Витгенштейна. Однако здесь возникает непростой вопрос:
на какую "сторону" корреляции Мир-Язык поместить эти пропозицион
альные сущности Фреге? Если мы отнесем их к миру. то они
окажутся попросту идентичными с положениями вещей. Если же -
к языку, то осмысленным предложениям, т.е. языковым коррелятам
положений вещей. За вторую возможность, кажется, выступает то, что
Фреге позже отождествил эти пропозициональные сущности с мыслями.
Но дело в том, что. во-первых, мысль у Фреге, как известно,
понимается как некоторое идеальное образование, но существующее
объективно. Во-вторых, отождествление мысли с пропозициональной
сущностью может быть только частичным, гак как Фреге разделил эти
сущности на мысль и логическое значение, где первое составляет смысл
предложения, а второе - его значение. А в этом пункге Фреге начинает
уже расходиться с Витгенштейном. Если "мысль" Фреге еще как-то соответствует
осмысленному предложению Витгенштейна, то "логическое
значение" Фреге явно не то же самое, что положение вещеН Витгенштейн
а. Кардинальное отличие Випенштейна от Фреге (и от многих
других концепций) заключается, на мой взгляд, в том. что у него как
мир, так и язык имеют реализованную и нереализованную (возможную)
часть, причем корреляции между языком и миром охватываю'"
обе эти части. У Фреге же сфера возможною бытия и сфера возможного
в языке выделяются, по сути дела. в одну — сферу идеальных
образований. Таким образом, в области идеального корреляции языка
и мира заменяются у него их тождеством. Это же является причиной
того, почему один из основных терминов, используемых в современной
логике и лингвистике для анализа поднятия смысла предложения -
суждение - имеет достаточно неопределенную трактовку, колеблющееся,
если можно так сказать, между субъективным и объективным
пониманием.

Выявленное отличие Витгенштейна от Фреге проявляется и в поним
ании ими суждения. Если в суждении утверждение у Фреге "присоединяется"
к предложению (возможно, в силу того. что предложение

104

рассматривается им как имя. а говорить, что имя может что-то утвержд
ать - бессмысленно), то у Випенштейна каждое осмысленное предложение
выполняет две функции одновременно: оно 1) что-то предст
авляет и 2) что-то утверждает. Тем. что предложение представляет,
является некоторое положение вещей, а тем, что оно утверждает - существов
ание этого положения вещей, т. е. факт. В этом смысле позиция
Витгенштейна близка к теории речевых актов, поскольку всякое осмысленное
предложение не просто воспроизводит какие-то отношения,
связи действительности, но в нем самом уже содержится утверждение
о наличии этой связи. Таким образом, утверждение как бы "загоняется"
внутрь предложения. В этом смысле, всякое предложение является,
с точки зрения Витгенштейна, экзистенциальным.
С учетом проведенного анализа основные корреляции междуязыковыми
выражениями и внеязыковой действительностью, с точки зрения
Витгенштейна. можно, видимо, представить следующим образом:
Имя - Объект
Предложение (любое осмысленное) - Ситуация
Предложение элементарное (любое осмысленное) - Положение
вещей
Предложение истинное - Факт
Предложение элементарное истинное - Атомарный факт
Анализ будет неполным без рассмотрения проблемы истолкования
ложных предложений. Как уже говорилось ранее, у Фреге все ложные
предложения представляют собой имена одного и того же абстрактного
объекта - Ложь (Das Falsche). Виггенштейновская же трактовка
ложных предложений связана, на мой взгляд, с допущением в его онтологии
различных способов суш.ес'1вования. т.е. его онтология носит
модальный характер. Если с этой точки зрения рассмотреть основные
понятия онтологии: объект, положение вещей, факт, то получается
следующая каргина: "2.0141. Форма объекта - его способность вхождения
1; положение вещей" {Вчтгенштеин 1958. с. 32]. Возможность,
что два объекта войдут в конфигурацию некоторого положения вещей.
Витген штейн и называет их логической формой. В языке она
проявляется в синтаксической категории имен этих объектов. "2. То,
что имеет место, что является фактом - это существование положений
вещей" (в моей терминологии, в русском переводе - "...существование
атомарных фактов") {Витгенштеин 1958. с. 31].
Таким образом, факт - это существование некоторого положения
вещей, а то. что их отличает - это способ существования. Положения
вешей принадлежат сфере возможного, а факты обладают действительным
бытием. В отличие от чех и тругих, объекты вечны, неизменны,
устойчивы - необходимы. Именно в этом, как мне кажется, заключается
смысл следующего утверждения Витгенштейна: "2.04. Совокупность

105

всех существующих положений вещей есть мир" {там же, с. 34]. Витгенштейн
фактически онтологизирует логику, логика у него. как он сам
говорит, "наполняет мир": "2.0124. Если даны все объекты, то этим самым
даны также и все возможные положения вещей". "2.014. Объекты
содержат возможность всех положений вещей" {там же. с. 32].
Проведенное в данном разделе исследование позволяет мне сделать
вывод, что изменения в понимании характера тех сущностей, к которым
относятся наши высказывания, ведут к иным способам рассуждений.
На примере сравнения методов семантического анализа предложения,
лежащих в основе классической и не-фрегевской пропозициональных
логик можно показать, как трактовка области значений пропозицион
альных переменных отражается на особенностях принимаемой логики.
Рассмотрение различных концепций значения предложения позволяет
утверждать, что в основе большинства их лежит фрегевский
метод анализа, трактующий предложение как именующее выражение.
Онтологические допущения, связываемые с такого рода семантическим
методом, приводят к классической пропозициональной логике,
область значений пропозициональных переменных которой исчерпыв
ается лишь двумя предметами - особыми ситуациями, появляющимися
как результат абстрагирования от смысла наших высказываний,
от задаваемых ими конкретных ситуаций. Такого рода предпосылки
ведут и к определенной трактовке тождества: оно сводится в обычной
пропозициональной логике к отношению материальной эквивалентности;
определяют функционально-истинностный характер всех связок,
поскольку весь перебор значений осуществляется на том же двухэлементном
множестве, делают тривиальным смысл квантифицирования
пропозициональных переменных. Несмотря на то, что именно Фреге
указал на необходимость учета двух видов значений при семантическом
анализе всякого языкового выражения, вопрос о смысле предложения.

т.е. о способе связи предложения с задаваемой им ситуацией, сводится
в его концепции к постулированию двух абстрактных ситуаций 1 и 0 таких,
что. зная лишь истинностное значение пре^тожения. оказывается
возможным сразу сопоставить ему соответствующую ситуацию. С этим
связана экстенсиональная неразличимость всех истинных, с одной стороны,
и всех ложных предложений, с другой.
Вместе с тем трактовка предложения как имени еще не определяет
однозначно характера тех сущностей, которые считаются именуемыми
предложением.
Второй подход к значению предложения я связываю как раз с отк
азом от трактовки предложения как имени. В качестве представителя
второго подхода мною рассматривался Л. Витгенштейн периода
"Логико-философского трактата" с его концепцией изображения ре-
альности в языке, для которой одним из сущее) венных моментов
является как раз разведение имени и предложения по характеру их
106 Глава III. Логика в контексте фч.юсоф1ш XX века
связи с действительностью. Проведенный анализ "Трактата" позволяет
сделать вывод, что некоторые идеи его: трактовка предложения не как
именующего, понимание мира как совокупности фактов: двоякое истолков
ание факта: модальный характер его онтологии - составили
влажные предпосылки не-фрегевских логик.
Не-фрегевская логика, на мои взгляд, есть особый тип интенсион
альной пропозициональной логики, в основе которой лежит иной, чем
идущий от Фреге, метод семангического анализа предложения. Она -
логика, предполагающая онгологию ситуаций. Расширение универсума
значений пропозициональных переменных приводит в не-фрегевской
логике к переосмыслению харакгера обычных связок: они могут рассматрив
аться как операция на ситуациях и со значениями, являющимися
ситуациями.
Таким образом, проведенное в разрезе сопоставления фрегевских
и не-фрегевских пропозициональных логик исследование показало,
сколь существенен для логики лежащий в ее основе метод семантического
анализа, тесно связанный с определенными философскими,
онтологическими допущениями и абстракциями. Именно они, с одной
стороны, определяют особенносги построения логических систем,
т. е. способов выявления логических сгруктур, с другой, опосредованно
связывают эти структуры с действительностью, которая их, видимо,
в конечном счете, детерминирует.

Закладка в соц.сетях