Жанр: Электронное издание
337_364
...ьных лиц, различных групп, кланов,
партий, всевозможных институциональных субъектов и т.п.,
причудливые игры этих интересов, их сочетания, расхождения,
конфликты, непримиримые столкновения наиболее полно
публично представляются именно журналистикой, котор
ая тем самым выступает в качестве важнейшего фактора
социальной саморегуляции.
И тем не менее картины изображаемого в такого рода жанр
ах (особенно, когда дело касается политических и экономических
интересов, амбиций отдельных фигур) зачастую крайне
слабо соотносятся с критериями истинности. Это область
мнений и версий, излюбленное поприще "плюрализма". Чего
349
только не случается в жизни: может, и вправду человек укусил
собаку? Любой ценой привлечь внимание, обеспечить
рейтинг! Успех - путеводная звезда "журнализма". Способы,
цели, уровни отображения реальности, свойственные
"журнализму", его игровой произвол дают широкий простор
постмодернистской моде.
И в этом отношении противовесом "журнализму" и оппозицией
постмодернистской моде выступает научный способ
мышления, который, однако, не способен охватить гиг
антскую сферу информационных процессов, доступных
лишь журналистике. Остановимся на этом несколько подробнее.
Наука в ее развитой форме всегда выполняла в системе
культуры роль основания и стража объективности, проводник
а рационализма. Она очерчивала критерии существования,
задавая эмпирические и логические методы проверки
знания, доказательства его истинности, во многих случаях
успешно дискредитировала шарлатанство, ложные концепции,
субъективистские домыслы и параноидальные вымыслы.
Воздействуя на другие разделы культуры (включая обыденное
знание и религию), наука выполняла, помимо прочего,
"санитарную" миссию в развитии культуры, поддерживая
баланс во взаимодействии множества составляющих реалистического
отображения действительности и проектирования
практической деятельности.
Выдающиеся успехи науки в первой половине прошлого
века (особенно физики и химии) привели к росту так назыв
аемой сциентистской ауры, к заметной тенденции сциентиз
ации культуры, наука стала изображаться в виде главенствующего
раздела культуры, "улучшающего" остальные ее
отрасли. Эта тенденция вскоре вызвала волну критики, в результ
ате которой акции сциентизма резко упали. Однако в
последние десятилетия критика сциентизма переросла во
многих философских работах в чрезмерную критику науки,
на которую возлагают ответственность чуть ли не за все беды
нашей цивилизации.
Весьма часто наблюдается явное принижение роли науки
в системе культуры, что сопряжено с ростом иррационализм
а, размыванием границ между наукой и паранаукой (и псев350
донаукой). Это связано и с новейшими проблемами обоснов
ания знания, с тем, что называют кризисом рационализма,
который, на мой взгляд, сильно преувеличивают именно постмодернисты.
Шумят постмодернистские витии и близкие к ним по духу
философы, справляют траур по классическому рационализму,
среди ведущих эпистемологов смятение от нахлынувших
проблем, а могучий корабль науки все набирает и набирает
ход. Последние десятилетия отмечены величайшими, без преувеличения,
эпохальными достижениями научного знания.
Это прежде всего относится к системам знания, ответственным
за развитие информационных технологий, и к исследов
аниям биологической организации (расшифровка генетического
кода, генома человека, успехи генной инженерии; на
очереди расшифровка мозговых нейродинамических кодов
психических явлений). И все эти достижения основаны в
своей сущности на тех же "старых" принципах рационализм
а, требующих строгого соблюдения логики, эксперимент
ального подтверждения или опровержения, доказательства,
теоретической ясности и обоснованности, практического
воплощения предсказанных возможностей.
Разумеется, эти эпохальные (творящие новую эпоху) прорывы
научного знания порождают новые, столь же масшт
абные проблемы, в том числе в эпистемологии. Но что же
тут слишком нового? Чем дальше в лес, тем больше дров.
Вспомним историю науки: новое знание открывает новые
бездны незнания. Мы стоим на краю бездны, и поначалу у
нас кружится голова. Однако наука никогда не теряет под
ногами твердой почвы, и она суть почва рационализма,
впитавшая в себя его многовековые, проверенные историческим
опытом традиции, которые, понятно, постепенно
обогащаются, видоизменяются, но сохраняют значимость великих
достояний прошлого. Постмодернистские потуги сокрушить
эти традиции, не лишенные блеска и чувства правдоподобия,
представляют собой при серьезном анализе
местами ультрареволюционную демагогию, местами выражение
действительных слабостей современной эпистемологии,
а большей частью типичный порочный круг в аргументации.
Такие представители постмодернизма, например, как
Ж. Ф. Лиотар и Р. Рорти, отвергая всю философскую традицию
от Платона до Канта и далее, вплоть до постпозитивизма
(из которого, кстати, вышел Р. Рорти), атакуют принципы рацион
ализма, находят им замену в сугубо прагматических подход
ах к "легитимации" знания. Категории истины, субъективного
и объективного, реального и нереального, а вместе с ними
вся гносеология и методология науки, все "метадискурсы"
выбрасываются на свалку, остаются лишь аксиологические и
прагматические критерии. У Лиотара это критерии "эффективности",
"производительности", "результативности",
"продаваемости знания" (см. [11]), у Рорти - единственный
всеобъемлющий критерий "полезности": "Мы отвергаем, -
говорит Рорти, - различение "реальное" - "кажущееся"...
мы надеемся заменить различение "реальное" - "кажущееся"
различением "более полезное"- "менее полезное"" [14,
с. 23].
При этом авторов не смущает, что для определения даже
таких критериев они вынуждены решать гносеологическую
проблему соотношения эмпирического и теоретического,
представлять критерий в общем виде, а значит, использовать
"метадискурс", который ими столь решительно отвергается.
Можно было бы привести множество других вопиющих противоречий
и концептуальных провалов в "игровых" построениях
Рорти, Лиотара и др., у которых сплошь и рядом то,
что отвергается явно, используется неявно. В неоглядном релятивистском
раздолье, при таком безграничном "плюрализме"
логические доводы вообще теряют силу, ведь и они основ
аны на определенном "метадискурсе".
Рорти написал целую книгу, посвященную доказательству,
что гносеология (в его терминологии "эпистемология") должн
а быть изгнана из философии, ибо гносеологические проблемы
суть псевдопроблемы (см. [15]). Однако, преследуя такую
цель, он фактически строит "свою" гносеологию.
Интересный феномен! Я называю его "отрешенностью
от себя": например, Фуко провозглашает "смерть субъекта",
но сам действует как вполне живой субъект, которому позволено
судить и учить других, строить свои концепции, в том
числе о "смерти субъекта", претендующие на публичное при352
знание. То, что утверждается о людях вообще, об их свойствах,
их мышлении, не относится к тому, кто это утверждает. "Смерть
автора" наступила, но да здравствует автор, утверждающий
смерть автора. Так же и Рорти объявляет смерть гносеологии,
но "его" гносеологии жить дозволено. Ну и что ж тут
особенного? Себе позволяют то, чего не позволяют другим
("человеческое, слишком человеческое!").
Не имея возможности в рамках статьи анализировать игровые
трюки постмодернизма, отмечу лишь одно важное обстоятельство.
Категориальная структура философии четырехмерн
а (соответственно она имеет дело с четырьмя типами
проблем). Эти измерения следующие: 1) онтологическое;
2) гносеологическое; 3) аксиологическое; 4) праксеологическое.
Ни одно из них не может быть редуцировано, хотя основ
ательное рассмотрение любой из четырех проблем необходимо
предполагает рефлексию через остальные. Например,
нельзя основательно обсуждать вопросы о реальности (о существов
ании, бытии), не рефлексируя те познавательные
средства, с помощью которых описывается, объясняется, предск
азывается то, что полагается реальностью, не привлекая к
рассмотрению ценностные и целевые установки субъекта,
векторы и ресурсы его активности. Аналогично нельзя основ
ательно исследовать гносеологические проблемы, не рефлексируя
их сквозь призму онтологической, аксиологической и
праксеологической категориальных структур и т.п. (см. подробнее
об этом [7]).
Основной концептуальный порок постмодернистских построений
типа Лиотара, Рорти и других представителей этого
направления, рассматривающих природу познания, состоит
в попытках элиминировать гносеологические и большей
частью онтологические проблемы. В результате этого структур
а философского знания и исследования сплющивается до
двух измерений - прагматического и аксиологического (причем
последнее берется в крайне усеченном виде), следствием
чего и служит релятивизм, "плюрализм", непомерный
прагматизм, а с ними игровая экстравагантность, темнота и
неопределенность "дискурсов".Да, многие крупные философы
акцентировали свое внимание на каком-либо одном типе
проблем, что вполне понятно. Однако не раз бывало, когда
философ или целая школа пытались элиминировать какоелибо
одно из указанных измерений, редуцировать его к другому.
Это со временем приводило к глубоким теоретическим
противоречиям и отказу от прежней позиции. Так, логические
позитивисты демонстрировали крайний гносеологизм
и эмпирицизм, пытались решительно элиминировать онтологические
проблемы, а вместе с ними и "метафизические",
считая их псевдопроблемами. В итоге возник теоретический
тупик, школа распалась, на ее развалинах возникло постпозитивистское
движение, которое полностью реабилитировало
онтологическую и "метафизическую" проблематику. Аналогичн
ая судьба ждет и постмодернизм. Собственно, такой
процесс разложения и метаморфоз уже давно происходит.
Действительно, первая фаза информационного общества
резко актуализировала прагматическую и аксиологическую
проблематику, выдвинула трудные задачи обоснования (выр
аботки критериев "принятия") знаний, выступающих в форме
оценочных и прескриптивных утверждений, открыла неведомые
ранее области неопределенности, возникшие прежде
всего в коммуникативной сфере. Она по-новому поставила
вопросы о производстве, передаче и потреблении информации,
об ее оценках, использовании в качестве фактора управления.
В свете этого обострились давние проблемы лингвистической
относительности, языковых игр, дезинформации,
обмана и самообмана, манипуляций личностью и массами,
изощренной полуправды как средства защиты интересов,
многие другие проблемы, касающиеся межличностных отношений
и социальных взаимодействий.
Здесь требуется новый уровень научных исследований -
традиционные подходы и методы малоэффективны. Указанн
ая проблематика охватывает область повседневной практики
и так называемого вненаучного знания, где оценки и решения
принимаются на основе здравого смысла, интереса,
личного опыта, интуиции, неосознаваемых влечений, сложившихся
символов веры. Именно тут раздолье для иррационализм
а и постмодернистской моды, которая стремится принизить
научный способ мышления. Но, пожалуй, единственная
форма деятельности, которой по силам охватить такое гигантское
многообразие, - это журналистика. С помощью Интернет
а любой из нас тоже способен к ней приобщиться -
грядет новая эра массовой журналистики (подобно тому как
умение писать становилось все более массовым, так и сей-
час все более массовым становится умение писать в
журналистских жанрах и стремления такого рода; в этом
можно усмотреть при желании ростки нового типа социальной
саморегуляции). Способность глобального охвата всех
сфер человеческой жизни и деятельности, способность пусть
поверхностного, но быстрого вхождения в любое событие, явление,
в любой фрагмент социальной жизнедеятельности и
"участия" в нем - привлекательная, привилегированная черт
а журналистики.
Быть может, в этом заключена одна из важнейших причин
того, что культура все в большей степени "журнализируется".
Она пропитывается атмосферой рынка, в ней непомерно
разбухает коммуникативная составляющая в ущерб
"спокойному", скрытному росту творческого духа. Интеллекту
альная деятельность и ее продукты все более охотно приобрет
ают современную коммуникативную форму, т.е. рассчит
аны на немедленное потребление и дивиденд.
Прагматически-аксиологическая доминанта массовых
коммуникаций в условиях нарастающих темпов умножения
информации и представления ее через посредников резко осл
абляет контакт с подлинной реальностью, ибо утрачиваются
критерии различения реального от нереального, ценности
от ее суррогата, правды от обмана, не говоря уже о том, что
нас постоянно окунают с головой в ситуацию полуправды
и полуобмана, разбираться в которой нет времени и средств;
все осложняется еще и тем, что нас иногда обманывают из
благих побуждений, а полуправда способна выступать в качестве
шага к полной правде и может оказаться весьма ценной
информацией (см. подробнее [8]). В результате состояние
неопределенности неуклонно возрастает, так как
информация остается несанкционированной в плане ее соответствия
подлинной реальности, более того, все чаще размыв
аются основания и для ее адекватной вероятностной
оценки.
Переживания виртуальной реальности и действительной
реальности в ситуации неопределенности утрачивают четкую
границу между ними, а это чревато непредсказуемыми негативными
последствиями, связанными с неверными оценками
наличного положения вещей и наличных возможностей.
Ведь виртуальная реальность - это форма или вид информ
ационной реальности, а информация способна служить причинным
фактором (это информационная причинность, дей-
ствующая в системе кодовых зависимостей, т.е., в частности,
в системах внутриличностных, межличностных и социальнокультурных
связей).
Мои мечты и надежды существуют - это реальность, ложное
сообщение, принятое на веру, есть реальность (и нередко
весьма грозная по своим последствиям), события кинофильм
а, любое произведение искусства есть реальность, как и все
безграничное содержание коммуникативных процессов, компьютерных
артефактов, игровых имитаций, знаковых и -
шире - кодовых систем; наконец, галлюцинация есть тоже
реальное явление.
Однако нормальный человек не смешивает субъективную
реальность своей мечты с подлинной объективной реальностью,
изображение на экране компьютера и тот объективно
существующий предмет, который изображается, далеко не
всегда принимает на веру то, что ему говорят, касается ли это
объективной реальности вчерашних событий или субъективной
реальности говорящего, его чувств, намерений, оценок
и т.п. Для каждого из нас важно, жизненно необходимо знать
правду, т.е. определить подлинную реальность. И это относится
не только к объективно реальным предметам, событиям,
обстоятельствам, но и к субъективной реальности других
людей (особенно к их действительным намерениям, чувствам,
решениям, о которых они сообщают публично).
Эти, казалось бы, тривиальные вопросы приобретают на
нынешнем этапе развития цивилизации глубочайший, судьбоносный
смысл. Культура, если так можно выразиться, все
дальше уходит от природы, нагромождая все новые и новые
этажи опосредствований, ролевых, игровых, компенсаторных
фантомов, изощряя способность самообмана как средства
поддержания идентичности и деятельной способности (стран356
но: вне поля зрения теоретиков остается тот факт, что нигде
человек не достигает такой тонкости, изобретательности, таких
творческих вершин, как в области самообмана; вот на что
уходит огромная деятельная энергия).
Объективные критерии реальности во все большей степени
подменяются критериями правильного исполнения роли,
трафаретами моды, суггестивными клише, сформированными
средствами массовых коммуникаций. Начальный этап информ
ационного общества, вызвавший гигантское расширение
и умножение виртуальности в столь короткие сроки, создал
угрозу фундаментальным механизмам диагностики подлинной
реальности, выработанным в ходе биологической эволюции
и антропогенеза.
Мы испытываем нарастающий дефицит чувства подлинности
- и в межличностном общении, и как участники массовых
коммуникаций. Не потому ли так возросла тяга к общению
с животными, привязанность и любовь к домашним
животным? Собака не разыгрывает роли, не лжет, выражение
ее эмоций, желаний, ее поведение несут для нас целительный,
столь экзистенциально значимый бальзам подлинности.
Все острые проблемы, очерченные выше, суть проблемы
прогрессивного развития. У нас пока нет четкой программы
их разрешения, к некоторым из них мы не знаем даже как
подступиться, они таят в себе угрозу гибели, и земная цивилиз
ация в цейтноте. Но что же делать в такой ситуации? Впад
ать в пессимизм и безволие, нагнетать настроения алармизм
а и катастрофизма? Молиться Богу? Или, приструнив
паникеров и невротиков, крепить силы духа, веру в будущее,
веру в себя, в наши творческие способности, в умение реш
ать труднейшие проблемы, поддерживать слабых, напрягаться,
искать, работать и твердо надеяться на лучшее? (Вот язык
простых истин, от которого отвыкли высокомерные "продвинутые"
интеллектуалы, заигравшиеся в свои словесные игры
игр.)
Залогом такой веры и надежды служит история: прочность
и "мудрость" биологической самоорганизации, на которой
зиждется социум, тот факт, что живые самоорганизующиеся
системы вынесли бесчисленные внешние катаклизмы, суме357
ли сохраниться и продолжить развитие в условиях самых невероятных
экстремальных ситуаций, продемонстрировав неиссяк
аемые ресурсы творческой саморегуляции ("решения
проблем"); это же в принципе демонстрируют нам и развитие
цивилизации, история общества, пусть не столь убедительно,
но тем не менее вполне достаточно, чтобы сохранять
веру в способность преодолевать критические состояния, генериров
ать новые ресурсы самоорганизации, чтобы не впад
ать в постмодернистскую эйфорию катастрофизма и противостоять
ее разрушительному, деморализующему действию.
Постмодернистская мода с ее пафосом деструкции, разрушения,
с ее привкусом некрофильства - это вовсе не призн
ак творческого стиля наступающей новой эпохи, не форма
выражения причастности к высшему уровню культуры, а всего
лишь одна из реакций части интеллектуальной элиты на мучительные
трудности вставших перед нами проблем. Это
реакция невротизированного таланта, изощренного, эстетизиров
анного, пылающего жаждой "новаторства" интеллекту
ализма, обделенного, однако, жизнеутверждающей силой.
Такой интеллектуализм способен ярко, увлекательно выраж
ать "недовольство культурой", его главная специализация
"бить в набат", любимое занятие - состязание в эпатаже, в
шокирующих новациях, производимых путем "сокрушения"
общепринятых, основополагающих ценностей, норм общения,
приличия, добронравия. Но ему неведом подвиг сотворения
новых высокозначимых ценностей и смыслов, призванных укреплять
и возвышать целостность, единство, гармонию; он
этим и не озабочен.
Постмодернистская мода представлена и в нашей философской
литературе. Это особая тема, заслуживающая отдельной
статьи. Здесь хочется только заметить, что у нас типичные черты
постмодернистского текста - "ирония, метаречевая игра,
пересказ в квадрате" (слова Умберто Эко [17, с. 228]) выступ
ают слабее, чем у западных авторов, зато сильнее выражена
стилистика расплывчатого, "медитативного" письма, обходящего
потребность в концептуально скрепленных, аналитически
выверенных утверждениях (примером этого, на мой взгляд,
могут служить многие публикации обладавшего несомненным
талантом Мераба Мамардашвили; быть может, это не так бы
бросалось в глаза, если бы он сам готовил к печати изданные
в последние годы его книги).
В такой стилистике - явные следы гегельянско-марксоидной
манеры письма, ментальности лидеров советской "ди-
алектики" (разработчиков и оракулов диалектической логики).
Словесная игра ведется по ежеминутно меняющимся
правилам. Длиннейшие "диалектические" пассажи полубан
альностей, среди которых вдруг мелькает интересный ход
мысли, яркая метафора, и снова "диалектическое" коловращение
вроде бы понятных в отдельности смыслов, но в своей
сопряженности ввергающих в состояние неопределенности
(и недоумения: что важного или нового хотел сказать автор,
зачем это написано?). Тут зачастую нет даже привлекательности
оригинальной словесной игры (столь высоко чтимой
по стмодерниствующими интеллектуалами).
Допускаю, что некая сокровенная глубина недоступна мне
из-за ограниченности, недостаточной продвинутости. И я ищу
поддержку у чтимых мной философов, вспоминаю слова Ницше:
"Они для меня недостаточно опрятны: все они мутят свою
воду, чтобы глубокой казалась она" [12, с. 93].
Да, нашим далековато до ужимок и прыжков мысли, до
сплошной метафоризации, сплошной метаметафоризации
всей страны дискурсов, которые являют нам, скажем, Делез
или Деррида. Хотя, впрочем, есть у нас один философ, который
запросто может дать фору двум последним. Это Федор
Гиренок, несомненно, яркий талант, истинный поэт в философии,
чтение текстов которого способно раздражать, вгонять
в шизоидный транс, но и доставлять удовольствие не только
любителям словесных игр. Этому автору есть что сказать, но,
как мне кажется, постмодернистская манера вряд ли повыш
ает способность выражения его "дословности".
Вот как характеризуют постмодернистский текст и его
разрушительные функции В. В. Бычков и Л. С. Бычкова в своей
содержательной статье "XX век: предельные метаморфозы
культуры": "Прерывистость, фрагментарность, дисгармоничность,
иронизм, интертекстуальность, эклектизм,
эротизм - характернейшие черты постмодернистского текст
а (в широком смысле слова), т.е. и постмодернистского артеф
акта, и дискурса как такового. И шире - ПОСТ-культу359
ры в целом как переходного этапа от Культуры к чему-то иному.
Фактически это характеристики глобальной системы расш
атывания, деконструирования, демонтажа Культуры как некоей
могучей целостности; разборка Храма. На руинах его уже
мельтешат какие-то новые фигуры и фигуранты. Монтируется
что-то, но за клубами пыли от рушащихся святилищ еще
нельзя разобрать почти ничего вразумительного" [3, с. 82]).
С этой образной характеристикой трудно не согласиться.
Думается только, что такое разрушение не ведет к созиданию
равновеликого нового, это катастрофа; мельтешащие в
пыли руин фигуры - в лучшем случае спасающие свой скарб,
в худшем - мародеры. В истории культуры тотальное разрушение
всегда отбрасывало к варварству. Конечно, в переломные
времена случались бунты в рядах интеллектуальной элиты,
архиреволюционные порывы ("Долой Пушкина с корабля
современности!" и т.п.). Хорошо помним также "Весь мир
насилья мы разрушим до основанья, а затем...", хорошо помним,
что было затем.
В истории культуры действует нечто наподобие принцип
а соответствия в физике (новая фундаментальная теория не
отрицает старую, а включает ее в себя как частный случай;
гении видят дальше, потому что стоят на плечах гигантов).
Ни одна культурная великая ценность прошлого до сих пор
не отменялась, на их фоне постмодернистские ультра - жалкие
пигмеи, одержимые комплексом Герострата. Надо ли повторять
эти прописные истины?
Но здесь уместно все же провести аналогию с развитием
живой системы. Для нее революция, чрезмерно быстрое, резкое
изменение - катастрофа. Подобно тому как параметры
генетического кода плотно защищены, а их нарушение сверхсильными
воздействиями чреваты, как правило, негативными
мутациями и гибелью организма, точно так же существуют
фундаментальные коды культуры, которые воплощают
основополагающие ценности, нормы общежития, фиксируют,
если хотите, основные параметры человеческой природы
(а она практически не изменилась - почитайте хотя бы
"Характеры" Теофраста). Эти ценности и нормы выполняют
ключевую функцию управления и регуляции в поддерж
ании целостности, жизнеспособности социальной само360
организующейся системы, их резкое нарушение неизбежно
влечет распад, хаос, необратимую деградацию - тоже прописн
ая истина, таящая, однако, в себе еще не выявленные
смыслы.
Всякое продуктивное изменение основополагающих культурных
кодов и соответствующие преобразования социальной
самоорганизации мыслимы лишь в качестве эволюционного
процесса, а в нем всегда доминирует фактор созидания, а не
разрушения, последнее совершается "осторожно", неспешно
под контролем созидания и принципа сохранения целостности.
Беда в том, что мы еще не стали прилежными ученик
ами живой природы, ее опыта самоорганизации, который
обогащался многие миллионы лет и несоизмерим с опытом
социальной самоорганизации.
Наряду с экологическим кризисом и другими хорошо известными
глобальными проблемами (перенаселение, дефицит
энергетических ресурсов и т.д.) угрозу существованию земной
цивилизации представляет бурное, неконтролируемое
разрастание виртуальной реальности. Как отмечалось выше,
это связано с негативным воздействием непосредственно не
на соматические процессы, а на управляющие регистры соци
альной саморегуляции, на закрепленные антропогенезом мех
анизмы диагностики подлинной реальности, регулятивы
межличностных и социальных взаимодействий, т.е. как раз
на фундаментальные коды культуры, которые защищены гор
аздо слабее в сравнении с генетическими кодами живых систем.
Воздействия виртуальной реальности становятся сверхсильными,
темп вызываемых ими изменений превышает
адаптивные и эволюционные возможности управляющих систем
на различных уровнях социальной самоорганизации,
возникают сбои и "поломки" в функционировании фундамент
альных кодовых связей.
Поэтому важнейшей задачей культуротворческой деятельности
является освоение виртуального мира, которое включ
ает разумную редукцию избыточной информации путем ее
дезактуализации в коммуникативных контурах, оптимизацию
в них с этой целью информационных фильтров (как бы ни
кричали о свободе, такие фильтры всегда были, есть и будут,
вопрос в том, для чего они и кто их устанавливает; разуме361
ется, это мыслится не
Закладка в соц.сетях
