Жанр: Электронное издание
part6
...льзы не останется..."
Еще бы! Не раз вспоминал Скорина о чудесном искусстве московского
живописца. С такими двумя помощниками, как Тихон и Товий, можно смело
смотреть в будущее.
Георгий с легким сердцем отправился в дорогу вместе со своим
другом. А через две недели Кривуш вернулся в Вильну с печальной вестью
о том, что Скорина, обвиненный в умышленном бегстве от суда, взят под
стражу и заключен в познанскую тюрьму.
Глава VIII
Друзья Георгия не теряли времени. Собрав членов братства, Якуб
Бабич поведал им о случившемся:
- Все дело сие затеяно по наущению сильных и злобных врагов,
ненавидящих Францишка Скорину и весь народ наш. Они рассчитывают,
лишив нас главы, отнять у братства могучее орудие просвещения. Им
надобно не только замучить и убить Францишка, но и опорочить его перед
народом и духовенством, представить славного и благородного мужа
вероотступником, алчным плутом, присвоившим богатство покойного нашего
брата Юрия Адверника. Для того барон Рейхенберг возвел на Скорину
поклеп о мнимых связях его с Лютером, пытался навлечь на него позор
судом о наследстве, а ныне замыслил новую напраслину... Не позволим мы
этого! Все города русские на ноги поднимем, до самого короля Жигмонта
дойдем, а Скорину вернем. Помните, братья, не о судьбе одного человека
идет речь, но о судьбе всего дела нашего.
По призыву Якуба каждый из братчиков внес свою лепту в это дело.
Отправлены были люди в Витебск и Могилев, в Полоцк и Минск, чтобы
побудить местное купечество и духовенство писать королю челобитные об
освобождении Скорины.
По просьбе Георгия, переданной через Кривуша, Богдан Онкович был
послан в Гданск, дабы разыскать Романа Скорину и получить от него
подтверждение, что Георгий отказался от наследства, оставшегося по
смерти брата Ивана.
Якуб Бабич сам решил везти в Краков, к королевскому двору,
челобитную от виленского братства. Николая же Кривуша с крупной суммой
денег послали в Познань для сношений с тамошними судьями и с
тюремщиками Георгия.
Маргарита... Нужно ли говорить, в каком состоянии находилась она!
Друзья окружили ее нежной заботой, утешали как могли, уверяли, что
Георгий скоро вернется домой целым и невредимым. Но тревога и тоска не
покидали ее.
Когда Маргарите становилось особенно тяжело, она думала о
ребенке, который скоро должен родиться, о своих обязанностях матери, и
спасительная эта мысль облегчала душевные муки...
Чем ближе подходил срок родов, тем сильнее напрягала она свою
волю, чтобы обрести столь необходимое спокойствие.
"Наше дитя не должно погибнуть... Франек увидит его живым и
здоровым", - говорила она себе.
Выполняя наказ мужа, Маргарита заботилась о Товии и не раз сама,
превозмогая усталость, навещала его. Мало-помалу, знакомясь с Товием,
Маргарита стала глядеть другими глазами на этого тихого, доброго и,
по-видимому, очень несчастного человека. Она, конечно, не могла
должным образом оценить его знания и глубокий ум. Но она убедилась в
том, как был Товий предан ее мужу, как горячо любил он его. Этого было
достаточно, чтобы старик стал для нее близким другом. Товий почти
безвыходно сидел в своем ветхом домике, но никогда не оставался
праздным. Маргарита доставляла ему некоторые инструменты, и он по
целым дням вырезал по дереву, готовя гравюры для будущих изданий
Скорины.
А Георгий все томился в познанской темнице, ничего не зная ни о
течении его дела, ни об участи близких. В сером сумраке крошечной
каморки он не мог читать и писать. Зато у него оставалась возможность
думать. Никакие тюремщики не могли лишить его этой последней радости.
Сперва мысли его были сосредоточены на поисках пути к освобождению.
Вскоре он оставил это. Бесполезно было ему, узнику, пытаться придумать
выход. Он знал, что друзья не оставят его в беде, не сомневался в том,
что они делают все возможное для его спасения. Бежать? Без посторонней
помощи это невозможно. Да и к чему привело бы бегство? Нет, он
предстанет пред судом, чтобы разоблачить козни низких врагов... И он
думал теперь не о себе и даже не о семье своей, а только о них, врагах
своих. Он не испытывал ни горя, ни тоски. Гнев наполнял его душу.
Вся жизнь прошла перед ним в эти тягостные дни. Он снова и снова
с удивительной ясностью видел перед собой то покойного лирника,
замученного воеводой, то лицо Иоганна фон Рейхенберга, то Федериго
Гварони в дыму и пламени костра, то зверские рожи пражских
ландскнехтов... И все это один и тот же жестокий, неумолимый, подлый
враг!.. В звенящей тишине он слышал голос давно умершего своего
учителя:
"Мир объят войной более страшной и беспощадной, нежели все войны
между королями и народами..."
"Да, война не на живот, а на смерть! И не должно быть в такой
войне милости и сострадания к врагам. Уничтожать их! Разить мечом и
словом, топором и мыслью, не колеблясь и не щадя. Ты был прав, Сымон,
и в делах твоих больше мудрости, чем в обманчивых речах
проповедников!.."
Четверть века взбирался Георгий Скорина к вершинам знания.
Спотыкался, падал, вновь карабкался вверх по трудным, скользким
ступеням. И казалось, уже добрался до цели и познал истину... А на
самом деле все то, что почерпнул он из книг и научных опытов, было
только половиной истины, и лишь теперь, во мраке темницы, постиг он ее
всю целиком... Как поздно пришло это к нему, и все же хорошо, что
пришло!..
На исходе второго месяца заключения Георгия неожиданно перевели в
другое, несколько более светлое и просторное помещение. Два дня спустя
привратник передал ему записку, написанную по-латыни, в которой
коротко сообщалось о хлопотах виленчан и о том, что Маргарита здорова
и находится в безопасности. Записка не была подписана, но Георгий без
труда узнал руку Николая Кривуша. А еще через две недели сам Николай в
сопровождении тюремщика вошел в каземат и горячо обнял друга.
Хлопоты виленского братства сделали своё. Король Сигизмунд,
избегавший ссоры с белорусским купечеством, не мог не посчитаться с
челобитными многих городов. К тому же Роман Скорина, лично приехав в
Краков, засвидетельствовал, что дядя его отказался от наследства и
ответчиком по всем долгам покойного Ивана Скорины является он, его сын
и наследник.
Королевская грамота об освобождении доктора Францишка была
вручена Якубу Бабичу, который немедленно и с верным человеком отправил
ее в Познань.
Наконец Георгий был свободен и через десять дней вернулся в
Вильну. Он поднялся по лестнице, поддерживаемый друзьями и слугами,
чьих лиц не мог различить. Наверху стояла Маргарита с крошечным
свертком на руках, и он видел только ее.
- Сын? - спросил Георгий задыхаясь.
Она кивнула ему, слезы мешали ей говорить.
Георгий взял ребенка, развернул покрывало. Красное личико
младенца сморщилось, послышался пронзительный, звонкий крик.
- Голосист! - сказал Георгий. - Как зовут?
- Еще не крещен, - ответила Маргарита. - Тебя дожидалась...
Младенец кричал, размахивая крошечными кулачками.
- Эге, Франек, - смеясь, сказал прибежавший Кривуш, - это
настоящий разбойник!
- Разбойник?.. - задумчиво повторил Георгий и, не отрывая глаз от
ребенка, тихо сказал: - Мы назовем его Сымон... Это доброе имя для
честного человека.
"Упомянутый выше доктор Франциск Скорина, отправляясь отсюда с
полученным от нас письмом к вашему великолепию по своим делам,
которые, по его словам, были у него в Вильне, заманчивыми уговорами
тайно увел с собой иудея - нашего типографа и врача. Вследствие этого
здоровье многих несчастных, больных и недужных, наших подданных, коих
этот иудей начал лечить, потерпело ущерб.
Немалый убыток понесли мы и в наших трудах, которые собирались
напечатать... А потому просим дружески ваше великолепие проучить сего
доктора Франциска Скорину за нанесенную нам лично и подданным нашим
обиду. Упомянутого же иудея как можно скорее возвратите нам. За это мы
готовы отплатить любой услугой. Шлем пожелание наилучшего здоровья вам
с супругой и детьми вашими.
Дано в Кенигсберге 26 мая. Года от рождения господа нашего Исуса
Христа 1530..."
Прочитав это письмо, привезенное гонцом из Пруссии, пан Гаштольд
немедленно отправился к Рейхенбергу. Он встретил его на полдороге.
Немец сидел на кровном арабском жеребце, покрытом красным чепраком.
Хрипя и кося глаз, конь шел танцующим шагом, сдерживаемый властной
рукой всадника. Слуги и приближенные сопровождали Рейхенберга. Барон
любезно приветствовал воеводу.
- Я собирался посоветоваться с вашей мосцью, - сказал воевода.
Рейхенберг улыбнулся.
- Не о том ли письме, которое ясновельможный пан получил от
прусского герцога? - осведомился он.
Воевода оторопел. Ему и в голову не могло прийти, что слуги
барона частенько перехватывали у застав въезжающих в Вильну гонцов и
насилием либо подкупом узнавали содержание адресованных Гаштольду
посланий.
- Откуда это известно пану? - спросил воевода.
- Слуга короля, облеченный его доверием, обязан знать все, что
происходит в государстве, - сказал немец уклончиво. - Что же намерены
вы ответить герцогу?
Гаштольд погладил усы.
- Я напишу, что Скорина и так уже понес примерное наказание -
заточен в познанскую тюрьму. Что до иудея, то в Вильне его,
по-видимому, нет, но мы примем меры к его розыску и возвращению в
Кенигсберг.
- Зачем же вводить в заблуждение прусского владетеля? - ласково
сказал Рейхенберг. - Хотя герцог Альбрехт и не проявляет подчас
должной покорности нашему королю, вассалом которого является, однако
не следует ссориться с ним.
- Я сообщаю только истину, - возразил воевода, постепенно
раздражаясь, как всегда в разговоре с Рейхенбергом.
Немец притворно улыбнулся:
- Ах, пан воевода... Ужели же вы, законный хозяин Вильны, не
знаете о том, что Францишек Скорина освобожден согласно королевской
грамоте и уже несколько дней находится здесь?
- Королевская грамота? - удивился воевода. - Но почему же вы не
помешали его освобождению?
- Если милостивому королю угодно было освободить этого человека,
стало быть, к тому были причины. Не мне судить о решениях моего
государя. Итак, к вашему сведению, пан воевода, Францишек Скорина
снова здесь.
- А еврей? - спросил растерянно воевода.
- Тоже.
- Где же он скрывается?
- Это я как раз и хотел узнать от ясновельможного пана воеводы, -
сказал немец. И, поклонившись любезнейшим образом, поехал дальше.
Час спустя Иоганн фон Рейхенберг подробно рассказывал его
преосвященству епископу о новых планах Скорины: о тайной его друкарне,
в которой скрывается кенигсбергский иудей, о подготовляемой к
печатанию новой книге уже не церковного, но светского содержания и,
надо полагать, наполненной богохульными и бунтарскими мыслями.
- Королевский указ, - сказал епископ, - освободил схизматика от
одного обвинения, но теперь мы можем возбудить новое. Обращение
прусского герцога, хоть он и проклятый еретик, поможет нам...
- Нет! - прервал его Рейхенберг сухо. - Пришло время нанести
смертельный удар. Пора покончить и со Скориной, и с виленским
братством.
- Но как обнаружить эту тайную печатню?
- Не тревожьтесь, ваше преосвященство, - усмехнулся Рейхенберг. -
Мои люди многочисленны и искусны. Иные из них близки к нему и
пользуются его доверием...
Сведения, сообщенные Рейхенбергом епископу, были правильны.
Предвидя, что запрет с друкарни будет снят не скоро, братство решило
оборудовать временную тайную типографию в домике, где скрывался Товий.
На средства братства были заказаны новый печатный станок и наборные
доски. Старик принялся резать заставки и заглавные литеры. К счастью,
один запасной набор шрифтов, хранившийся в доме Георгия, уцелел. Эта
мера предосторожности, заведенная Скориной после разгрома пражской
типографии, оказалась весьма полезной.
В помощь Товию был нанят прежний мастер Войтех.
Когда Скорина возвратился из Познани, Войтех явился к нему и
осведомился, не найдется ли для него работы.
Георгий был не особенно расположен к этому человеку, но считал
его сведущим друкарем, да других и не было.
Георгий тотчас же принялся за работу над "Большой Подорожной
Книгой". Он писал легко и быстро, гнев, закипавший в душе, направлял
его перо. Размышления и выводы, родившиеся в мрачные дни заточения,
должны были прозвучать в этой книге.
По вечерам в тайной друкарне Георгий читал Бабичу, Богдану и
Товию отрывки написанного. Часто приходил сюда и Николай Кривуш.
Скорина предложил включить в книгу стихи и притчи, в которых Кривуш
высмеивал монахов и епископов, вельмож и судей, бичевал царящие в
королевстве пороки: лицемерие, невежество, подкупы, притеснение
народа. Толстяк, по обыкновению, отшучивался, но нетрудно было видеть,
что он польщен и обрадован предложением. Георгий обещал перевести их
на белорусский язык, сохранив манеру и остроту польского оригинала.
- Ну что же! - воскликнул Николай. - Надо воспользоваться
случаем, чтобы изобразить в надлежащем виде Иоганна фон Рейхенберга и
его друзей.
Через несколько дней он принес первое свое сочинение. Прочитав
его, Георгий сказал серьезно:
- Ах, Николай! Сколько таких сокровищ расточил ты напрасно в те
годы!
Георгий внимательно наблюдал за своим другом. Он с радостью
заметил, что теперь Николай живо интересуется печатней, вникая во все
подробности дела, что он с увлечением работает над своими стихами. По
приглашению Георгия и Маргариты Кривуш переселился к ним. Он все реже
предавался обычным попойкам и иногда целые дни проводил за работой,
запершись в своей горнице.
Казалось, все опять складывалось счастливо для Георгия: любимое
дело, безоблачная семейная жизнь, тесный круг преданных друзей...
Хотя розыски Товия в Вильне, казалось, прекратились, Георгий
постоянно напоминал друзьям о сохранении тайны и принимал всевозможные
меры к тому, чтобы маленькая печатня не была никому известна.
Помещение печатни было тесным и темным. Вряд ли проникал сюда
когда-нибудь солнечный свет. Товий работал и жил здесь. По совету
Георгия, он выходил на прогулку только ночью, в сопровождении Гинека,
Кривуша или самого Георгия. Тогда на уснувших улицах города велась
тихая беседа о будущем. Теперь старого мастера и Георгия связывала
истинная, крепкая дружба.
Иногда Георгий шутил:
- Не правда ли, Товий, я дал вам королевские условия. Моя темница
ничем не хуже альбрехтовой!
- О, пан доктор, - улыбаясь, отвечал старик, - когда я беру в
руки листы нашей новой книги, стены этой печатни раздвигаются и мне
светит солнце так, как оно никогда не светило королю!
Товий был счастлив, работа спорилась. Каждый оттиск листов новой
книги носил следы его высокого мастерства.
- Когда же люди смогут насладиться прекрасным творением сим? -
спросил как-то Бабич, разглядывая рисунки.
- Скоро, - ответил Георгий. - Теперь уже скоро.
- Если позволит пан доктор, - робко заметил Товий, - я покажу
переплет.
- Разве он готов? - удивился Георгий.
- Да, - как всегда улыбаясь, ответил старик и, открыв ящик,
достал сафьяновую папку, еще пахнувшую клеем и кислотой.
Георгий почти выхватил ее из рук Товия.
- Что это? - спросил он, видя неизвестный ему рисунок на
фронтисписе.
- Это образ доктора Франциска из славного города Полоцка, -
ответил Товий.
Внутри кожаного переплета, на первом листе книги, в овале, был
тончайше исполнен портрет Скорины - автора и создателя книги. Гравюра
была сделана Товием по портрету Георгия, написанному московским
иконописцем Тишкой-богомазом. Скорина изображался в докторской мантии
и берете, со "ефера-мунди" и прочими почетными регалиями, тогда только
робко намеченными Тихоном Меньшим. Теперь к портрету были прибавлены
еще другие символы его творчества: летящая пчела, свеча, изливающая
свет на книгу, карта земли...
Смущенный Георгий попробовал было возражать, но все бывшие в
печатне друзья согласились со старым Товием.
Люди, изучающие грамоту, должны видеть лицо Скорины и показывать
детям своим в пример.
В этот раз позже обычного Георгий с друзьями вышел из печатни.
Над городом бушевал свирепый северо-восточный ветер, вздымавший тучи
песка и пыли. Друзья простились, Георгий направился домой. Ветер
крепчал. В воздухе носились солома, обрывки пакли, мелкая щепа. По
небу стремительно пробегали тяжелые серые тучи. На миг из-за туч
блеснула луна, и в ее неверном свете Георгию показалось, что какие-то
тени мелькнули из-за выступа старой, полуразвалившейся башни. Он
остановился, прислушиваясь. Все было тихо вокруг. Свистел только ветер
да глухо постукивала о чью-то крышу сломанная ветка дерева. Георгий
быстро зашагал к дому.
- Шел бы ты спать, Товий, - угрюмо сказал Войтех, когда все ушли
из печатни, - время позднее.
Старик молча спрятал листы, переплет, запер ящик и ушел в
соседнюю комнату. Войтех подождал, пока в щели двери Товия не исчезла
полоска света, потом вышел в сени и осторожно отодвинул засов. Бешеный
порыв ветра рванул дверь. Войтех негромко свистнул.
В переулке послышался тяжелый топот. Войтех шагнул за порог. К
нему подошли шесть дюжих молодцов, закутанных в темные плащи...
Георгий лежал с открытыми глазами, тщетно стараясь уснуть. Ветер
гудел в трубе, стучал в ставни окон. Что-то тревожило Георгия. То ему
вновь мерещились тени людей за выступом башни, то в завывании ветра
чудился человеческий вопль.
Он долго лежал, прислушиваясь к звукам ночной бури. Потом,
стараясь не разбудить жену, тихо оделся, накинул плащ и вышел из дому.
Повернув на Замковую улицу, он быстро пошел в сторону тайной
типографии. Еще не добежав до знакомого домика, он ощутил запах гари.
Возле печатни стояла карета, запряженная пугливыми конями.
Какие-то люди вталкивали в карету Товия, скручивая ему руки. Товий
оглянулся и застонал. Из дверей шел густой дым, и острые языки пламени
рвались к окну, заваленному деревянной рухлядью. Товия уже подняли на
ступеньки кареты, когда сквозь вой ветра он услышал крик.
- Товий! Товий! - кричал Георгий.
- Пан Францишек! - завопил старик и, рванувшись изо всех сил,
оттолкнул стражников со ступенек.
Эта задержка дала возможность Георгию добежать почти до кареты.
Но Товия уже втолкнули внутрь повозки.
- Товий, брат мой! - Георгий задыхался от быстрого бега, ветра и
волнения.
- Прощайте, Франек! - успел крикнуть старик. - Спасайтесь!
Дверца захлопнулась, колеса быстро застучали по камням. Георгий
бросился назад, к типографии:
- Войтех! Где ты, Войтех?
Никто не отозвался. Здесь все уже было объято пламенем. Георгий
бросился в дверь. Едкий дым горящего клея, бумаги и кожи поднимался
кверху. Внизу еще можно было дышать. Георгий увидел корчившиеся в огне
дорогие ему оттиски. Он двинулся к ним ползком и стал сбивать огонь.
Пламя вырывалось из-под его пальцев, на нем загорелась одежда. Схватив
несколько обгоревших листов, Георгий выполз из дома.
Мимо бежали люди. С площади доносилось тревожное гудение набата,
крики. Георгий побежал вслед за людьми, прося их:
- Помогите! Люди добрые, помогите!
Но голос его потонул в звуках начавшегося бедствия. Уже полыхало
зарево еще одного пожара. Люди бежали туда.
Внезапно страшная догадка осенила его. Они бежали по направлению
к ратуше. Так оно и есть! Деревянный дом Якуба Бабича со всеми
дворовыми строениями ярко пылал.
Толпа быстро заполняла площадь и прилегающие улочки.
Протолкавшись к воротам, Георгий увидел Якуба.
Одежда его была разорвана, лицо покрыто грязью и копотью, на лбу
кровоточила ссадина. Якуб командовал людьми, передававшими из рук в
руки ведра с водой. Но пламя, подгоняемое ветром, бушевало все сильней
и сильней.
- Якуб! - окликнул Георгий.
Якуб махнул головой.
- Не одолеем, - крикнул он Георгию. - Горе нам!..
- Горит и наша друкарня! - сказал Георгий.
Якуб на секунду остановился, опустив ведро.
- Одна рука! - сказал он не своим голосом. Потом быстро шагнул
туда, куда слуги выбрасывали из горящего дома мебель, домашние вещи.
Кто-то схватил Георгия за руку.
- Франек, я ищу тебя! Горит твой дом!
Это был Николай Кривуш.
- Я вывел Маргариту с ребенком в сад... в беседку... С ними
Гинек... Скорее, Франек!
Они побежали. Вокруг пылавшего дома Скорины тоже толпился народ.
Но стража не подпускала людей к воротам. Пламя бушевало, развеваясь
над домом, как гигантский багровый плащ. Охваченная огнем крыша
накренилась; вдруг сильным порывом ветра ее подняло на воздух.
Затрещали и рухнули балки креплений. Крыша, словно на крыльях,
поднялась вверх и огненным покрывалом опустилась на маленький
окруженный высоким забором сад. Загорелись деревья, доски забора.
Ветер расшвыривал горящие обломки по соседним крышам. Люди,
толкавшиеся возле дома, бросились врассыпную, спасаясь от летящих
бревен. Сад, в котором Кривуш оставил Маргариту, теперь был опоясан
огненным кольцом пылавшего забора. Деревья горели, как огромные
факелы, протягивая скрюченные ветви к черному небу. На месте садовой
беседки высился столб огня. Георгий стоял, закрыв руками лицо.
- Их нет здесь, - сказал Кривуш, дрожа от волнения. - Я приказал
слугам, если пожар усилится, увести Маргариту...
- Куда? - спросил Георгий.
- В тайную друкарню, - ответил ничего еще не знающий Кривуш.
Георгий застонал. Черные хлопья сажи падали на его непокрытые
волосы. Огонь перебрасывался с одного дома на другой. Загорались все
новые и новые строения, заборы, улицы. Уже били в набат колокольни
всех виленских церквей и костелов.
Стоящий у двери слуга сделал знак, и друкарь Войтех осторожно
шагнул в обширный полутемный кабинет. Барон Иоганн фон Рейхенберг
стоял у высокого стрельчатого окна, глядя на багровое зарево, нависшее
над городом.
- Приказ вашей мосци исполнен, - сказал почтительно Войтех, -
иудей схвачен и брошен в колоду. Обе друкарни и дом схизматика горят.
Барон не обернулся. Вынув из-за пояса кошелек, он швырнул его
через плечо. Войтех на лету поймал кошелек.
- Ступай! - молвил барон.
Друкарь на цыпочках вышел. Рейхенберг быстро обернулся и хлопнул
в ладоши.
- Этот человек, - сказал он вбежавшему камердинеру, - не должен
выйти из замка. Пусть его схватят и запрут в подземелье.
Камердинер замешкался: видимо, он был озадачен.
- Он виновен в поджогах и заслуживает строгого наказания, -
пояснил барон. - Беги же и помни: он не должен выйти из замка.
Камердинер мгновенно исчез за портьерой. Рейхенберг снова
повернулся к окну. Пожар все разрастался. Набат, не переставая, гудел
над пылающим городом. Якуб Бабич, давно уже покинувший сгоревший дотла
двор свой, носился с гурьбой братчиков и приставших к ним
добровольцев, пытаясь остановить бедствие. Увидев, что все их старания
тщетны, бурмистр приказал выводить из города стариков, женщин и детей.
Свою семью он отправил с провожатыми к реке, в рыбачью слободу.
Но выполнить бурмистрово распоряжение было нелегко. Толпы
обезумевших людей устремились ко всем пяти городским воротам. На узких
улицах началась страшная давка. Там и сям раздавались вопли,
проклятия, мольбы о помощи. Кто-то крикнул, что воевода закрыл
Медницкие ворота и поставил там стражу, что Трокские ворота горят и
подойти к ним невозможно. Бурный человеческий поток повернул назад к
Рудницким воротам. Люди задыхались в дыму. У иных от жары лопалась
кожа на лице и руках.
- К замку! - раздался чей-то отчаянный призыв. - К замку
воеводскому!
Тут многие сообразили, что обширный пустырь перед замком может
оказаться надежным убежищем от огня.
- В замке - сам Гаштольд. Пусть спасает воевода виленчан, пусть
держит ответ! - И толпа ринулась к замку.
Пану Гаштольду доложили о приближении огромной толпы. Воевода, и
так уже насмерть перепуганный грозным бедствием, вовсе впал в уныние.
Дверь отворилась, и на пороге появился Рейхенберг. За поясом его
торчал большой охотничий нож, на левом боку висела длинная итальянская
шпага. Воевода был настолько растерян, что не удивился этому
внезапному появлению. Волнуясь, он сообщил немцу о приближении толпы.
- Вся стража и рейтары разосланы к городским воротам или для
охраны присутственных зданий, костелов, панских имений. В замке
осталась лишь горсточка солдат. Бог знает, чем может это кончиться...
- Чего вы опасаетесь? - спросил холодно Рейхенберг.
- Они станут требовать, чтобы я выдал им виновников.
- А почему бы вам не выдать виновников, пан воевода? - спокойно
спросил немец.
- Но я не знаю их... - пробормотал воевода.
- Зато я знаю, - сказал Рейхенберг. - Повинно в злодействе
православное братство, а главный зачинщик всему Францишек...
Воевода вздрогнул.
- Это... невероятно... Где доказательства?
- Пожар начался от друкарни Скорины и от его дома. На месте
пожара был схвачен мастер, служивший у Францишка, по имени Войтех. Он
сознался в том, что был подкуплен братством. Каких еще нужно вам
доказательств, пан воевода?
Через окно доносился гул прибывающей на площадь толпы. Рейхенберг
продолжал:
- Вот к чему привело ваше милостивое отношение к схизматикам!
Разве я не предостерегал вас?
Воевода вздрогнул.
- Мое милостивое отношение? Но ве
Закладка в соц.сетях
