Жанр: Электронное издание
part6
...ыло никаких известий. Маргарита никуда не выходила из
дому, проводя дни в тревожных размышлениях. Гинек трогательно
заботился о жене своего учителя. Ее часто навещали друзья: супруга
Бабича, Богдан и другие деятели братства, но посещения их не могли
рассеять чувства одиночества.
Как-то раз, когда Гинек ушел в друкарню и Маргарита была одна в
доме, к ней снова явился Михась Адверник. Ей не хотелось оказаться
наедине с этим неприятным и подозрительным человеком, но она считала
себя обязанной принять родственника пана Юрия.
Михась осведомился о том, когда должен возвратиться доктор
Францишек, и сказал:
- Обстоятельства мои таковы, что более ждать не могу. Сегодня я
подал мою жалобу в суд... Однако если пани Маргарита окажется более
сговорчивой, то можно будет дело прекратить... - И многозначительно
добавил: - Я думаю, что для пани будет полезнее поладить мирно. Ибо на
суде могут открыться некоторые не совсем выгодные для пани и ее нового
мужа подробности...
Маргарита удивленно взглянула на него.
- Не понимаю, о чем ты ведешь речь... Ни мне, ни мужу моему
нечего скрывать от людей...
- Как знать? - усмехнулся Михась. - Найдутся в Вильне люди,
которые смогут рассказать судьям о тайной связи, существовавшей с
давних пор между пани Маргаритой и Францишком Скориной. И возможно,
судьи сочтут, что... безвременная смерть несчастного моего дяди...
Маргарита выпрямилась:
- Как ты смеешь!
Михась невозмутимо усмехнулся:
- Не гневайтесь, прекрасная пани, некогда приходившаяся мне
теткой...
Она дрожала от бессильного гнева... В этот миг, отстранив
растерянного слугу, вошел Николай Кривуш.
- О, пан Николай! - обрадовалась Маргарита.
Опустившись на одно колено, Кривуш галантно приложился к руке
пани.
- С глубокой грустью я наблюдаю, - сказал Николай, - что с
отъездом моего друга пани развлекается с другими кавалерами.
- Что вы, пан Николай! - воскликнула Маргарита. - Это Михась
Адверник, племянник покойного пана Юрия. Он явился по делу...
Она взглянула на своего неприятного посетителя. Тот поднялся с
места и, глядя в сторону, сказал:
- Мне пора идти. Приветствую любезную пани.
Кривуш пристально посмотрел на Михася.
- Так это ваш племянник? - спросил он. - Вы говорите, его зовут
Михась?
Племянник быстро пошел к двери. Кривуш преградил ему дорогу.
- О, юноша! - сказал он насмешливо. - Не стыдно ли тебе забывать
старых знакомых?
- Я вас не знаю, - пробормотал Михась, пытаясь пройти мимо
толстяка.
- "Спеши медленно" - гласит латинская пословица, - сказал Кривуш,
распростерши руки. - Присядь, мой друг, и побеседуем.
Михась опустился на стул.
- Давно ли, пани Маргарита, вы знаете вашего племянника?
- Я не знала его прежде, - ответила Маргарита, все больше
удивляясь. - Он появился только теперь.
- Для чего же он явился к вам? - продолжал Кривуш свой допрос. -
Только для того, чтобы изъявить свои родственные чувства?
- Нет, он требует наследства пана Юрия.
- О, алчность! - Кривуш воздел руки к небу. - Во что превратила
ты этого благородного и тихого юношу!.. Однако, пани Маргарита, почему
вы, никогда не видев прежде сего пана, поверили тому, что он является
племянником вашего покойного супруга?
- Он показал мне письмо, писанное рукой пана Юрия.
Кривуш похлопал Михася по плечу:
- Недурно придумано, дружок!
И, обратившись к Маргарите, сказал:
- Не сочтите за труд, любезная пани, оставить нас наедине на
несколько минут. Нам с паном нужно серьезно потолковать.
Окончательно сбитая с толку, Маргарита вышла из комнаты.
- Итак, Криштоф Дымба, тебе надоело твое благозвучное имя и ты
решил взять другое? - спросил Кривуш. - Какие причины побудили тебя к
этому?
- А тебе что за дело? - Он стоял, сжав кулаки, с перекошенным от
злобы лицом.
- Сейчас объясню, - серьезно сказал Кривуш. - Мне действительно
не было дела до твоих плутней в Кракове, ибо об этом надлежало бы
тревожиться королевским судьям. Что касается ограбления тобой
монастыря близ Люблина, то я вовсе не собирался выступать на защиту
отцов францисканцев... Но теперь, Криштоф, ты захотел ограбить и
опорочить моих друзей. Вот этого-то я не допущу...
- А что можешь ты сделать? - спросил Криштоф.
- Очень немногое: сообщу судьям о твоих прошлых подвигах.
- Так они тебе и поверили!
- О, не беспокойся, друг мой. Кроме меня, найдутся люди, хорошо
знающие тебя, например люблинский аббат Амвросий, начальник краковской
стражи и другие.
- У меня есть могущественные покровители, - сказал Криштоф.
- Догадываюсь, - невозмутимо ответил Кривуш, - но, когда ты
будешь разоблачен, кто захочет опозорить свое имя связью с вором,
мошенником и святотатцем?
- Кривуш! - сказал Криштоф смиренно. - Я мог бы поделиться с
тобой.
- Ха-ха-ха! - рассмеялся Кривуш. - Ты, видно, шутник, братец
мой... Быть может, Николай Кривуш грешен в том, что водит знакомство с
проходимцами, подобными тебе. Но он никогда не похищал чужого и не
покидал в беде друзей... Криштоф, друг мой, тебе не повезло... Однако
как попало к тебе письмо, адресованное Михасю Адвернику?
- Мы были друзьями и жили вместе...
- Понимаю. Ты убил его?
- Что ты! Клянусь святым крестом, он умер от болезни... После его
смерти остались лишь жалкие лохмотья.
- И среди них - письмо?
- Да.
- А затем ты решил отправиться с этим письмом в Вильну, чтобы,
разжалобив Адверника болезнью Михася, выудить несколько сот злотых?
Криштоф молчал.
- Понятно... Приехав сюда, ты узнал о смерти пана Юрия, и тут в
голову тебе взбрела блестящая мысль... Ты решил выдать себя за
умершего Михася, которого пани Маргарита никогда не видела в глаза.
Это - рискованное дело. Ведь на суде потребуют свидетелей, знавших в
лицо бедного Михася.
- Мы были немного похожи друг на друга, и... мне обещали...
- ...что суд будет благосклонен и найдутся свидетели,
утверждающие, что ты - это не ты?
- Ну да...
- Как видишь, не зря Николай Кривуш изучал логику в Краковском
университете... Продолжаем наше рассуждение... Увидев, что пани
заупрямилась, ты пригрозил судом. Но долго не решался привести в
исполнение угрозу, потому что питаешь к судам природную неприязнь...
- Еще бы! - буркнул Криштоф.
- Все же через некоторое время ты обратился в суд. Что же
случилось?.. Ясно: этого потребовали твои могущественные покровители.
Криштоф с почтительным удивлением слушал.
- Кто же эти покровители, вернее, покровитель? Отвечу и на этот
вопрос. Его имя - барон Иоганн фон Рейхенберг.
- Уж не колдун ли ты? - воскликнул потрясенный Криштоф.
- Я и сам подозреваю, - ответил Кривуш, приняв величественную
позу, - что господь наградил меня пророческим даром. И потому не
советую тебе ссориться со мной.
- Что же я должен сделать?
- Ты пойдешь в суд и в моем присутствии возьмешь обратно свою
жалобу. Покончив с этим, ты не позже завтрашнего дня покинешь Вильну.
- А мои расходы? Кто оплатит их?
- О, жалкое подобие человека! - негодующе воскликнул Кривуш. - Ты
тревожишься о деньгах, когда я тебе дарую самое ценное из сокровищ
земных - твою свободу. Стоит мне пожелать, и ты сегодня же очутишься в
темнице и получишь не менее ста плетей в придачу. Впрочем, иногда в
таких случаях с успехом применяются не менее приятные вещи. Итак, я
жду ответа.
Понурив голову, Криштоф тихо сказал:
- Лучше бы нам поделиться...
Кривуш распахнул дверь и пригласил Маргариту.
- Этот пан страдает тяжким недугом, - сказал он. - Во время
припадков он способен перепутать все на свете. Неоднократно ему
случалось принимать чужое имущество за свое, теперь же он забыл имя
Криштоф, коим нарекли его при святом крещении, и назвался именем
усопшего Михася Адверника. Но Николай Кривуш, обладая редким
искусством исцеления подобных недугов, привел пана в полное сознание.
Пан Криштоф Дымба, - обратился он к проходимцу, - вы свободны!
Через крошечную отдушину в подземелье проникал слабый серый свет.
По холодным, заплесневевшим стенам ползали мокрицы. Воздух каземата
был насыщен сыростью и зловонием. В углу на кучке соломы, скорчившись,
сидели двое мужчин. Ноги их были скованы одной цепью так, что если бы
один захотел подняться, то другой должен был следовать за ним. Одежда
их была разодрана и грязна, лица обросли густой щетиной, глаза
ввалились. Это были братья Лазарь и Моисей, принадлежавшие к одной из
богатейших семей Варшавы. Их схватили в собственном доме, увезли в
Вильну, и вот уже который день они томятся в этом ужасном подземелье.
Заключенные сидели безмолвно. В первые дни они вопили, плакали,
проклинали своих тюремщиков. Теперь они молчали.
Послышался лязг засовов. Дверь распахнулась, в глаза заключенным
ударил свет. У входа появились два привратника с зажженными факелами.
Между ними, нагнув голову, в подземелье спустился высокий человек,
закутанный в черный плащ. Лицо его было скрыто под бархатной маской.
Его сопровождал другой, одетый в черную сутану, какие носили судейские
чиновники или правители канцелярий...
Заключенные зашевелились.
- Что же, евреи, - сказал человек в маске, - не надоело вам еще
томиться здесь?
- Клянусь свитками Торы, ясновельможный пан, - проговорил Моисей
слабым голосом, - не ведаем мы, в чем наше преступление.
- Полно притворяться!.. Но не об этом сейчас речь. Знаете ли вы
купца Скорину из Полоцка?
- Как же! - сказал Лазарь. - Мы вели дела с Иваном Скориной.
Только он уже теперь на том свете.
- Правда, что он не уплатил вам долга?
- Он остался нам должен около тысячи злотых... Но сын его был у
нас, заплатил хорошие проценты и просил отсрочить выплату, пока он
выручит деньги за товар. Хороший сын у Ивана Скорины! - сказал Лазарь.
- Дай бог всякому честному человеку такого сына.
- И вы исполнили его просьбу?
- А почему нам не исполнить ее? У нас есть расписка, проценты
внесены. Надо же дать молодому человеку передохнуть.
- Слушайте же меня! - молвил человек в маске. - Над вами тяготеет
тяжкое обвинение. Вы умертвили христианского младенца, дабы
использовать его кровь для ваших пасхальных опресноков.
Вопль ужаса вырвался у обоих заключенных. Обвинения евреев в
ритуальных убийствах, нередко применявшиеся властями и духовенством
для разжигания религиозного фанатизма и национальной вражды, влекли за
собой страшную казнь обвиняемых и жестокие преследования всех их
единоверцев. Никто не мог оправдаться, так как обвиняемый был уже
заранее приговорен. Это был один из самых отвратительных законов
средневековья.
- Преступление ваше доказано и подтверждено, - сказал человек в
маске. - Но...
Евреи затаили дыхание.
- Но, - продолжал он, помолчав, - если вы будете покорны и
старательны, то сможете спасти вашу жалкую жизнь. Завтра явится некто
и разъяснит, что надлежит вам выполнить.
Он скрылся, сопровождаемый своей свитой. Снова с лязгом
опустились засовы. Подземелье погрузилось во мрак.
Выйдя наружу, замаскированный сказал своему спутнику:
- Ты будешь следить за каждым их шагом, Генрих. Но если они
улизнут от нас, подобно мнимому племяннику Адверника, то - клянусь
гробом господним - я помещу тебя в такое место, по сравнению с которым
этот каземат покажется тебе райским чертогом.
Глава VII
Приняв на себя управление герцогской печатней, Скорина
добросовестно вел дело. Началось печатание Евангелия и лютеранского
катехизиса на немецком языке.
Скорина заботился о том, чтобы эти издания находились на должном
уровне книгопечатного искусства. Он тщательно следил за разнообразием
и четкостью шрифтов, не видел в этой работе ничего зазорного для себя
и выполнял только обязанности печатника, не касаясь содержания
издаваемых книг. Книги эти были написаны на немецком языке и
предназначены для немцев. К его народу они не имели никакого
отношения.
Герцог платил щедро, и заработанные деньги Скорина рассчитывал
обратить не только на свои личные нужды, но главным образом для пользы
виленского братства и печатни.
В Товии Георгий нашел неоценимого помощника. Уже из первых бесед
с ним он убедился в обширных знаниях и незаурядном уме этого человека.
Старик отлично знал не только еврейскую духовную литературу, но,
владея греческим языком и латынью, изучил Гомера и Аристотеля,
Гераклита и Платона, Горация и Вергилия, Сенеку и Тацита. Георгий
испытывал подлинное наслаждение от бесед с Товием. Они обсуждали
вопросы философии, богословия, медицины, астрономии.
Товия восхищала широта взглядов Скорины, его разносторонние
знания и благородство чувств.
Старик был глубоко растроган отношением к нему доктора Франциска.
Здесь, в Кенигсберге, все, начиная с самого герцога и кончая последним
дворцовым лакеем, презирали Товия и помыкали им, как невольником.
Приезжий виленский ученый был первым, кто оценил достоинства старого
еврея, кто увидел в нем человека и говорил с ним, как с равным.
Георгия же поразило искусство старика в типографском деле.
Вырезанные им немецкие литеры и заставки отличались изяществом и
тонким вкусом: Георгию пришлось иметь дело с мастером, не уступавшим
покойному Стефану.
Однажды, когда Скорина похвалил его изделия, Товий таинственно
улыбнулся и сказал:
- Вы еще не знаете, господин доктор, на что способен старый
Товий...
Оглядевшись по сторонам, он осторожно открыл старательно
замаскированный стенной шкафчик и, вынув оттуда небольшую книгу, подал
ее Георгию. Это был отрывок из гомеровской "Илиады" из нескольких
песен, выбранных самим печатником. Только такой знаток книгопечатного
искусства, как Скорина, мог по достоинству оценить эти художественные
гравюры, резанные по дереву, эти чудесные заставки, этот великолепный
переплет, украшенный кружевной резьбой, превосходивший знаменитые
переплеты итальянца Майоли.
Георгий долго и сосредоточенно разглядывал книгу.
- Товий, - сказал он, - вы великий мастер!
Старик выпрямился. Лицо его было торжественно и строго.
- Да, - сказал он. - Я - мастер! И я горд и счастлив, что услышал
это из ваших уст. Мне не нужно иного вознаграждения. Никто, кроме вас,
не видел этой книги.
- А герцог? - спросил Георгий.
Товий презрительно усмехнулся:
- Герцог!.. Что смыслит этот надменный тиран в истинном
искусстве? Поощряя печатание книг, он заботится не о людях, а лишь о
своих честолюбивых целях. Нет, герцог не получит этой книги. Я работал
над чей украдкой, долгими бессонными ночами, остерегаясь нескромных
взглядов. Я делал ее для себя. Часто, оставаясь один, глядел я на эту
книгу. И тогда великим весельем наполнялось мое сердце, и я говорил:
ты - большой мастер, Товий! Пусть глумятся над тобой кичливые невежды,
они бессильны унизить тебя, ибо ты - мастер... Так говорил я себе. А
теперь повторили это вы, доктор Франциск. Пусть же эти несколько песен
останутся у вас в воспоминание о старом Товии. Я дарю их вам.
Скорина крепко обнял старика.
- Благодарю вас, мой друг, - сказал он. - Благодарю и с радостью
принимаю драгоценный дар ваш. Но объясните мне, Товий, что заставляет
вас покорно сносить унижения, которым вас подвергает герцог и его
челядь?
Георгий никогда прежде не задавал Товию подобных вопросов, щадя
его самолюбие.
- А что я могу поделать? - с горечью ответил Товий. - Я побывал
во многих городах Германии, но отовсюду меня изгоняли церковные
власти. Потом я поселился в Кракове, но и здесь католические монахи
травили меня, как зверя, называя чернокнижником и колдуном. Ни один
друкарь не пожелал взять меня к себе, опасаясь гнева духовенства.
Единоверцы также отвернулись от старого Товия, которого раввины
объявили вероотступником и эпикурейцем. Приехавший в Краков герцог
Альбрехт позвал меня к себе на службу, пообещав хорошую плату. И я
поехал в Кенигсберг.
- Я могу понять это, - сказал Скорина, - но потом, когда вы
очутились в таком тяжком положении, почему не покинули вы герцогского
двора?
- Ах, господин Франциск, - вздохнул Товий, - куда деваться мне?
Кто захочет приютить старого еврея? Да и найду ли я в другом месте
что-нибудь лучшее? К тому же невозможно мне покинуть Кенигсберг. Я
здесь узник. За каждым моим движением зорко следят.
Он подошел поближе к Георгию и сказал шепотом:
- Боюсь, доктор Франциск, что и вас ждет недобрая участь. Герцог
расточает вам ласки, но не верьте ему. О, я хорошо знаю этого
коварного властителя. Ему нужно от вас что-то. Добившись своего, он
заговорит с вами другим языком.
Скорина покачал головой:
- Многие пробовали сделать меня рабом либо исполнителем злых
помыслов. Никому еще не удавалось это, не удастся и герцогу Альбрехту.
Но Скорина, однако, понимал, что опасения Товия не лишены
оснований. Он почти не сомневался в том, что герцог пригласил его не
для руководства немецкой печатней. Для этого нашлись бы в Германии
более подходящие люди. По-видимому, истинные намерения Альбрехта были
другими.
Наступил день, когда наконец все стало ясным.
Посетив однажды печатню, герцог, всячески расхваливая Скорину,
вручил ему кошелек, туго набитый золотыми талерами. Потом, отозвав его
в сторону, сказал:
- Доктор Франциск! Желая способствовать просвещению не только
моих подданных, но и соседних народов, я намерен печатать книги на
языках польском и русском. Вы провели долгие годы в трудах на этом
поприще и, стало быть, будете мне незаменимым помощником.
Вот оно то, чего все время опасался Скорина! Еще лет десять назад
он ответил бы герцогу гордым и решительным отказом. Опыт,
приобретенный с годами, научил его осторожности.
- Вашей светлости, должно быть, угодно издавать лютеранские
книги?.. Я же... православный, - сказал он.
- Не беда! - возразил герцог. - Я не уговариваю вас отступиться
от своей веры. Ведь вы печатаете здесь лютеранские книги на немецком
языке, не видя в том греха.
У Георгия не могло быть сомнений в том решении, которое он должен
принять. Никакие богатства и награды не могли заставить его
содействовать тому, что считал он опасным и вредным для своего народа.
Нужно было во что бы то ни стало покинуть Пруссию, и как можно скорей.
Но как это сделать, чтобы не разгневать Альбрехта, который мог круто
расправиться с непокорным? Приходилось прибегнуть к хитрости.
На другой день Георгий явился к герцогу и заявил о своем
согласии. Альбрехт был в восторге. Он предложил Скорине еще денег.
- Благодарю вашу светлость, - сказал Георгий, - я уже получил
вознаграждение и вполне удовлетворен. Но чтобы осуществить ваше
намерение, необходимы славянские шрифты, коих здесь нет. Предлагаю
вам, государь, воспользоваться теми, что имеются в моей виленской
друкарне.
- Отлично, - сказал герцог. - Я заплачу за них, сколько вы
назначите.
- Не сомневаюсь, ваша светлость. В таком случае мне надлежит
отправиться за ними в Вильну.
- Гм... - молвил герцог. - Не лучше ли послать одного из моих
слуг с вашим письмом?
- Никто, кроме меня, не сможет отобрать то, что необходимо. К
тому же, государь, приехав в Вильну, я смогу закончить тяжбу о
наследстве, которая вот уже сколько времени причиняет мне
беспокойство, а также увезти с собой супругу, ожидающую рождения
ребенка.
- Так вы предполагаете привезти в Кенигсберг вашу жену? - спросил
герцог обрадованно. - Что же, мы рады принять ее к нашему двору. Я
выдам вам пропускной лист и напишу письмо к воеводе виленскому.
Однако... упаси вас бог обмануть меня. Со своими врагами я свожу счеты
сполна.
Вечером, оставшись в типографии наедине с Товием, Георгий
рассказал ему все.
- О, господин Франциск! - сказал старик, и голос его дрогнул. -
Так вы уезжаете, чтобы никогда больше не вернуться сюда... Я знал, что
этим кончится. Знал, что снова наступит для Товия непроглядная ночь.
- Товий, - сказал Скорина, - хотите вы ехать со мной в Вильну? Не
могу обещать вам ни богатства, ни почестей, но ручаюсь, что вы сможете
свободно трудиться не ради прихоти владык, но для пользы простых
людей. Здесь вы узник и раб, там вы будете человеком и творцом.
Старик был потрясен.
- Повторите... повторите, пан доктор! - залепетал он. - Я знаю,
что вы шутите...
- Я не шучу, Товий! - ответил Георгий.
Два оседланных и навьюченных дорожными сумами коня стояли во
дворе друкарни. На рассвете Георгий должен был отправиться в путь.
Ночью, когда мастера разошлись, Георгий тщательно запер двери и ставни
и принялся переодевать своего спутника. Сбросив лапсердак и ермолку,
Товий надел потертый польский кунтуш, сапоги со шпорами и войлочный
капелюш. Свою длинную бороду и седые пейсы Товий тщательно спрятал.
Ранней зарей два всадника остановились у сторожевой будки
восточных ворот Кенигсберга. Георгий показал караульному начальнику
герцогский пропуск, и тот почтительно поклонился, пожелав доктору
Франциску счастливой дороги.
Следом за Скориной ехал его слуга. И конечно, ни караульные, да и
никто другой не могли узнать старика Товия в этом человеке, похожем не
то на промотавшегося шляхтича, не то на странствующего цирюльника.
Путешествие было долгим. Старик утомлялся от верховой езды, и
Георгий, жалея его, вынужден был часто останавливаться на отдых.
Опасаясь герцогской погони, путники, как правило, ехали проселками, а
для ночлега выбирали самые глухие селения или сторожки, затерянные в
лесных чащах.
Наконец, к исходу двадцатого дня, они доехали до невысоких гор и
внизу, в котловине, увидели Вильну.
- Вот она - Вильна! - сказал Георгий весело. - Пусть будет эта
земля вам новой родиной, Товий!
Когда кони, замедлив шаг, стали подниматься по песчаному шляху
Замковой горы, Георгий оживленно начал объяснять Товию названия
пригородных селений, холмов и ворот городской стены.
Товий слушал, улыбался, кивал головой.
Проехав мост через стремительную Вилию и миновав Остру Браму,
Товий спросил Георгия:
- У пана Франциска было, наверное, хорошее детство? Иначе почему
бы человеку так радоваться, возвращаясь домой.
- Нет, Товий, - ответил Георгий. - Родина моя еще не здесь, а в
детстве разве в том лишь счастлив я был, что жил на великом шляху и от
разных людей любовь к наукам приобрел.
Приехав домой, Георгий узнал о новом постигшем его ударе. Недавно
Маргариту вызывали в суд и объявили, что наследство покойного
Адверника признано за ней. Одновременно правитель канцелярии сообщал,
что в городе Познань двумя варшавскими евреями предъявлен иск к
Францишку Скорине на крупную сумму. А поскольку сам ответчик, Скорина,
пребывает в безызвестном отсутствии, укрываясь от суда, то на
имущество его и его супруги налагается секвестр впредь до вынесения
судебного решения. После этого судейские чиновники опечатали друкарню.
Скорина ничего не мог понять. Он никогда не имел дела ни с одним
варшавским евреем. О каком же иске могла идти речь? Мало-помалу
волнение его улеглось, и, спокойно поразмыслив, он сказал жене:
- Нет сомнений в том, что произошло недоразумение. Чтобы выяснить
его, нужно мне отправиться в Познань и разыскать этих варшавских
евреев.
Маргарита пришла в отчаяние. Она едва дождалась мужа, и вот он
снова покидает ее.
- На этот раз я задержусь там лишь на несколько дней, - говорил
он, покрывая поцелуями ее лицо.
Якуб и Богдан тоже советовали поскорее съездить в Познань, чтобы
разъяснить явную ошибку. Только Кривуш недоверчиво покачал головой.
- К сожалению, Франек, я не уверен в том, что это только
недоразумение, - сказал он, улучив момент, когда Маргарита вышла.
- Но я не знаю никаких варшавских евреев, - возразил Скорина.
- Для того чтобы люди замышляли против тебя дурное, вовсе не
требуется знать их. Достаточно, чтобы они знали тебя.
- А для чего им замышлять против меня дурное? - спросил Георгий,
пожав плечами.
- Вот этого-то я пока не могу объяснить, - сказал Николай, - но
если ты решил ехать, то, пожалуй, мне следует сопровождать тебя. Среди
всех городов польских и литовских Познань наименее знакома мне, и я не
прочь побывать там.
Георгий с радостью согласился. Нужно было еще позаботиться о
Товии. Старик был смущен и подавлен всем происшедшим.
- Некстати вы взяли меня с собой, пан Франциск, - сказал он
уныло, - видно, не принесу я вам счастья.
Скорина успокоил его. Он представил Товия своим друзьям и
попросил жену позаботиться о старике. Заметив на лице жены недоумение,
Георгий сказал серьезно:
- Людей нужно оценивать не по вере, не по языку их, но по душе и
разуму. Этот человек будет моим другом и помощником.
Маргарита взглянула ему в глаза.
- Хорошо, Франек, я сделаю так, как ты хочешь.
Предвидя, что герцог станет разыскивать сбежавшего еврея в
Вильне, Георгий не оставил его у себя, а поселил в небольшом домике на
одной из глухих улиц, куда Гинек должен был приносить ему пищу и все
необходимое.
Накануне отъезда некий странник, пришедший из московской земли,
принес Скорине письмо. Георгий вскрыл пакет и радостно улыбнулся.
Письмо было от Тихона Меньшого. Богомаз писал, что дошли до него
книги, оттиснутые Францишком Скориной, и повергли его в изумление
великой лепостью своею. "А коли не забыли меня, Юрий Лукич, - писал
Тихон, - то отпишите, я во град виленский явлюсь, станем вместе
трудиться. Авось уменье мое для вас без по
...Закладка в соц.сетях
