Жанр: Электронное издание
ryaz-el1
...ессин и стал тоже горячо протестовать против смерти одного из
главных героев. Господи, как у нас не любили показывать грустное и неприятное!
"Оберегали", "утешали" народ! Это был тот самый пункт, который мы с Гориным
уступить никак не могли. Мы переглянулись, напряглись и приготовились к
очередному отпору. Семен Михайлович Марьяхин занервничал, предугадывая схватку.
Он был нашим союзником, но при этом чиновником. Ему было предписано послушание.
Но вдруг случилось непредвиденное! Стелла Ивановна Жданова - заместитель
министра телевидения - сыграла благородную роль. Она выступила в защиту
печального финала. Она умно и резонно сказала о жанре трагикомедии, о том, что
иначе разрушится авторский замысел, что фильм превратится в безделицу. Это было
спасение! Сизов пожал плечами и не стал спорить - ведь фильм снимался по заказу
телевидения, а Жданова была авторитетным представителем заказчика.
Мосфильмовская хата Сизова в этом случае была с краю. Замолчал и изумленный
Хессин, ибо он подчинялся Ждановой по служебной субординации. В общем, нам
неслыханно повезло! Правда, под это дело у нас еще оттяпали несколько острых
фраз, но все равно мы были рады - удалось сберечь главное, на что все время
покушались.
Нам дали разрешение - печатать копию на одну пленку. После этого оставалась
последняя инстанция - просмотр фильма Мамедовым, первым грозным замом Лапина.
Сам министр, как правило, не смотрел развлекательные передачи и фильмы. Он
держал руку на пульсе высокой политики - трансляции правительственных
мероприятий. К примеру, вручения членами Политбюро орденов друг Другу, которые
сопровождались сочными поцелуями и благодарственными речами, прочитанными по
бумажке.
В начале декабря мы - Марьяхин, Горин и я - прибыли в просмотровый зал
Гостелерадио. Вскоре в зал вошел Мамедов. Об этом просмотре, к сожалению, не
могу рассказать, так как время подобной откровенности еще не настало. После
того как картина кончилась, Мамедов буркнул что-то невнятное, причем не в
переносном смысле, а в прямом, - что мы предпочли трактовать как одобрение. При
этом присутствовал Хессин и сразу же, как опытный царедворец, поволок меня
одного к Лапину - сообщить о том, что фильм готов и принят. Меня, усталого,
опустошенного, ввели в кабинет министра, и я должен был там что-то изображать.
Хессин в беседе ввернул шефу, что картина "О бедном гусаре..." закончена.
- Мамедов смотрел? - поинтересовался Лапин. Я утвердительно кивнул.
- Мамедов смотрел? - еще раз спросил Лапин у Хессина, и я понял, что он мнению
Мамедова придавал большое значение.
- Мы только что из зала, - доложили мы вместе с Хессиным.
- Что он сказал? - осведомился министр.
Я пробормотал нечто нечленораздельное, ибо объяснить мнение Мамедова оказалось
нелегко, но Хессин меня "перевел" как надо, сказав, что у Мамедова хорошее
впечатление. Эта странная, бессмысленная, с моей точки зрения, и необходимая, по
суждению Хессина, аудиенция была закончена. Мы вышли, и Борис Михайлович,
отирая пот со лба, поздравил меня с окончанием картины. Он был рад, что сумел
помочь приему подозрительного для начальства фильма. Но я радости не чувствовал,
душа напоминала выжженную, мертвую землю, как будто я перенес атомную
бомбардировку. Но оказалось, что и это был, как говорится, "еще не вечер". На
этом наши мытарства не кончились.
Через несколько дней было еще какое-то совещание у Ждановой, где присутствовали
Марьяхин, Горин и я. Оговаривались на нем еще какие-то коррективы, толком уже не
помню. Но один разговор из той встречи сохранился в памяти. Шла речь о том,
когда показывать картину, в какой из дней новогодних праздников? Я было
заикнулся, что фильм сложный и печальный, что ставить его на 1 января -
неуместно. Но Марьяхин и Горин замахали на меня - 1 января, мол, самый лучший,
самый престижный день. Мое смутное ощущение, что это неправильно, было побеждено
- увы! - тщеславием, и я, к сожалению, не воспротивился...
Вскоре пришел еженедельник "Говорит и показывает Москва", где черным по белому
было напечатано, что 1 января после программы "Время" будет демонстрироваться
двухсерийный фильм "О бедном гусаре замолвите слово".
И вот тут я наконец-то успокоился. Конечно, фильм в результате понес урон,
немало утрат случилось по дороге к экрану, и тем не менее, несмотря на ущерб, мы
все-таки сделали картину о том, о чем намеревались. Ее направленность читалась
ясно. То, что мы на самом деле рассказывали не о николаевской России, а о наших
днях, угадывалось невооруженным глазом. В ленте осталось немало едких реплик,
многие сцены вызывали ассоциации с современностью. Фильм был пронизан горечью
авторов, ненавистью к тоталитарному режиму, к произволу, к безнаказанности
властей. Наша неприязнь к тайным методам, к провокациям, к слежке и стукачеству
выпирала из всех пор фильма, можно сказать, из каждой перфорации. Наряженное
для "проходимости" в песни, шутки, фарсовые эпизоды содержание ленты было в
конечном счете мрачным и представляло собой обвинение против всего того, на чем
держалась и держится российская империя. Ибо мы - верные наследники всего
плохого, что было у царизма.
В оставшиеся дни до Нового года я порой не верил самому себе - неужели это
покажут по нашему телевидению? Я предвкушал реакцию, - она, по моему мнению,
должна была быть оглушительной - ведь так откровенно о больных вопросах в ту
пору никто не говорил. Но действительность превзошла все мои ожидания. Однако об
этом после.
Публикация в телепрограмме, видно, вызвала очередной приступ активности, свежий
пароксизм ярости у деятелей Госкино. Не буду врать, не знаю, на каком именно
уровне был сделан новый донос в ЦК КПСС, но он был сделан. Естественно, я в
ожидании премьеры нашей ленты ничего не подозревал о бумажных и телефонных
процессах, бурливших в бюрократических недрах. Оказывается, в результате
интриг 31 декабря, в 9 часов утра, накануне объявленной в программе демонстрации
нашей ленты, собрались все руководители телевидения, чтобы самолично убедиться в
ее вредной направленности. Сам Лапин, его заместители Мамедов, Попов и Жданова,
директор "Экрана" Хессин, заведующий сектором телевидения в ЦК КПСС Оганов,
инструкторы ЦК, курирующие телевидение, встретились вместе в просмотровом зале.
Авторов ленты, разумеется, на секретный просмотр не позвали. Не могу
пересказать, какова была их реакция, о чем они говорили между собой. Поведаю о
том, как я был посвящен в курс событий.
Между семью и восемью часами вечера 31 декабря 1980 года на даче, которую мы с
Ниной снимали и где мы с друзьями собирались встретить Новый год, раздался
телефонный звонок.
- То, что я вам сейчас скажу, - произнес знакомый мне по встречам на телевидении
женский голос, - должно остаться между нами. Если вы начнете принимать меры,
куда-то звонить, ехать, хлопотать, то я могу после новогодних праздников уже не
выходить на работу. Я не имею права сообщать вам то, что сейчас сообщу.
- Я обещаю вам, Стелла Ивановна, - холодея, ответил я, понимая по преамбуле,
что новости будут неприятные.
- Сегодня в девять утра все руководство телевидения смотрело "Гусара"... - Голос
Ждановой перечислил тех, кого я упомянул выше.
- Чем это было вызвано? - спросил я.
- Я вам потом расскажу, - уклонилась от ответа Стелла Ивановна. - Завтра показ
состоится, хотя не скрою, все это висело на волоске. Правда, Председатель (так
на телевидении называли Лапина) предложил сделать две купюры...
- Какие? - перебил я.
- Одна вырезка - это реплика: "Тема хорошая..."
(В сцене пикника в саду губернаторского дворца Настенька Бубенцова объявляет
собравшимся гусарам, дамам и городской знати:
- Я спою вам песню, посвященную героям войны 1812 года. На что Мерзляев роняет
цензорским тоном:
- Тема хорошая...
Так вот, эта реплика почему-то попала под топор министра. Почему именно эта? В
фильме было полно куда более острых фраз...)
- Вторая купюра, - продолжала Стелла Ивановна, - это облет вокруг церкви, сцена
похорон. Председатель сказал: "Это очень мрачно, не надо огорчать зрителей в
новогодний праздник". И отдал распоряжение Хессину, чтобы после эфира этот кадр
вставили обратно, так что это вырезается не навсегда. И когда будет повтор
ленты, она пойдет с кадром облета церкви.
Меня начала бить дрожь, внутри что-то оборвалось.
- И потом председатель добавил, - заканчивала свое невеселое повествование
Жданова: - "Я прошу не говорить об этом Рязанову. Не надо портить ему встречу
Нового года". Но при мысли, что будет с вами, когда вы завтра, сидя у
телевизора, не увидите этих двух мест в фильме, мне стало ясно, что надо
обязательно вам сказать. Иначе это может скверно кончиться. Чего доброго, еще
инфаркт случится.
- А кто же конкретно это вырезал? - мертвым голосом спросил я.
- Не волнуйтесь, все уже сделано, и сделано аккуратно! Хессин сам за этим
проследил. Вырезали в его присутствии.
- Спасибо, - машинально сказал я.
- Извините, новогодний праздник вам, конечно, испортили, - сказала в заключение
Стелла Ивановна, - но мне казалось, что будет лучше, если вы узнаете обо всем
заранее и от меня. Не огорчайтесь. Это еще минимальные потери. Если бы вы знали,
почему все это случилось, вы бы поняли...
И мы распрощались.
Я повесил трубку и погрузился во мрак. Я снова и снова перебирал в памяти
разговор. Первым побуждением было куда-то звонить, протестовать, хлопотать,
остановить, но было поздно: восемь часов вечера 31 декабря. Нигде уже никого
нет, все разбежались с работы, готовятся к встрече Нового года. Звонок раздался
не зря вечером, после того, как кончился рабочий день, когда сделать уже ничего
нельзя. Да и не мог я закладывать Стеллу Ивановну. Это был редкий по
благородству поступок, особенно немыслимый для человека, служащего в советском
аппарате. И если я начну действовать, обнаружу, что знаю ситуацию, докопаются,
кто сообщил, и действительно сотрут в порошок порядочного человека. Так что я
был связан по рукам и ногам, был лишен возможности что-либо предпринять!
Вторая поправка была для меня особенно болезненной. Сцена "расстрела" кончалась
тем, что Бубенцову становится плохо с сердцем, полковник посылает в казарму за
доктором, Плетнев стреляет в Мерзляева, но, схваченный в этот момент жандармами,
промахивается. Самого мгновения смерти Бубенцова в кадре не было. А вслед за
этим под скорбную музыку реквиема, сочиненного Андреем Петровым, показывалась,
снятая сверху, как бы с птичьего полета, маленькая церковка, стоящая на высоком
обрыве над рекой. Около храма кладбище и группа застывших во время похорон
людей. Кадр был пронзительный, горестный. Это был один из главных трагических
пиков картины, когда зритель душой и сердцем должен был быть захвачен волной
печали и соучастия. Я помню, как трудно давался после этой панихиды переход на
следующий эпизод, где полк покидает город. Сколько я возился с этим, монтируя
буквально по клеточкам, искал звуковой стык, подбирал пропорции в изображении,
шумах и музыке. И вот теперь чьей-то чужой, равнодушной рукой все это было
безжалостно смято, разрушено. Зрителю в результате купюры становилось неясным,
умер ли Бубенцов. Кроме того, убиралась сильная, "козырная" сцена, ослаблялось
зрительское сопереживание. Господи, какой многострадальной оказалась эта
картина! Финал ленты был окончательно испоганен, испорчен, искорежен. И я
ничего не мог сделать! До сих пор меня охватывает жуть, когда вспоминаю, в каком
настроении я встречал тот Новый год.
Поразительно, до чего развито чутье у этих "искусствоведов" с мандатами. Они
всегда тыкают пальцем именно в то, что наиболее дорого автору, всегда бьют без
промаха. Причем сопровождается это разговорами, что, мол, вырезаются пустяки,
мелочь, несколько слов или несколько секунд действия. Но оскоплению всегда
подвергается самое главное, самое существенное, без чего вещь переходит в
другое качество.
Поначалу фразу Лапина: "Я прошу не говорить об этом Рязанову. Не надо портить
ему встречу Нового года!" - я воспринял как своего рода насмешку, как душевную
черствость. А потом, когда немного успокоился, подумал иначе. Ведь для него наша
картина - одна из многих в его большом хозяйстве. Он не сидел, сгорбившись, над
ней, не монтировал ее по кадрикам, он не мог, да и не собирался, смотреть на всю
эту ситуацию глазами авторов ленты. И, вероятно, в его заботе не было
двусмысленности, не было никакого глумления - он действительно хотел смягчить
удар. Думаю даже, что он не плохо ко мне относился.
Я позвонил Горину. Рассказал ему о новогоднем подарке телевидения. А потом
добавилось подлинно трагическое известие, рядом с которым вся наша суета с
фильмом - ничто. Директор телевизионного объединения "Мосфильма" Семен
Михайлович Марьяхин вечером 31 декабря вдруг потерял сознание, его увезли в
больницу, а через два дня, так и не придя в сознание, он умер. Не стало доброго,
веселого, энергичного человека, верного друга. Он вел себя в истории с нашей
картиной просто героически от начала и до конца, стоял стеной в самые трудные
моменты. Но он уже не смог увидеть на телевизионном экране премьеру фильма, для
которого сделал столько доброго и хорошего. Человек, который прошел всю войну,
которого пощадила вражеская пуля, не выдержал нервной, неблагодарной, порой
бессмысленной работы. "Проверка - она всем проверка!" - говорил в картине
Бубенцов. Так вот Марьяхин, занимая должность, где предательство, по сути,
являлось одной из ее составных частей, выдержал экзамен. Он всегда оставался
честным, благородным, порядочным, всегда был Человеком. Да, ему приходилось
порой изворачиваться, обходить рифы, но он никогда не переступал грань.
Сохранить в себе подлинные человеческие качества на этой службе - подвиг! Ткань
фильма, где погибали прекрасные люди, и страшная жизненная реальность, где
случилось то же самое, переплетались, образуя какую-то кошмарную, чудовищную
картину...
...А потом был показ фильма по телевидению, в неуместное время, в неуместный
день. И вот здесь произошло, пожалуй, еще одно непоправимое событие в судьбе
ленты. Ее практически не заметили. Возможно, я немного сгущаю краски, но,
честно говоря, не очень. Небольшая часть интеллигенции, обратившая на фильм
внимание, раскололась на два лагеря, кое-кто фильм принял восторженно,
некоторые плевались. Но народ безмолвствовал. Огромная гражданская пассивность,
охватившая в те годы массы, поглотила нашу картину бесследно. Люди, благодушно
чокавшиеся и закусывавшие, были далеки от нашей боли, от нашего страдания. Мы не
смогли силой своего искусства оторвать людей от накрытых столов, не смогли
заставить их погрузиться в нестерпимую горечь. Нам оставалось успокоить себя
тем, что, если бы показ ленты случился в обычный, а не праздничный день, это
погружение произошло бы. И тем не менее факт оставался фактом: зрителю картина
была, что называется, "до лампочки". Нет, были прекрасные отзывы, письма,
телеграммы, звонки с восторгами и благодарностью, добрые отклики людей, чье
мнение нам неимоверно дорого: Булат Окуджава, Людмила Петрушевская, Борис
Васильев, Станислав Рассадин, Игорь Ильинский, Андрей Вознесенский. Но
господствовало, пожалуй, иное суждение. Чиновничьи инстанции недружелюбно
затаились, газеты практически промолчали. Да и что писать? Умные журналисты и
критики, конечно, видели второй план фильма, понимали намеки, аллюзии,
ассоциации, да вслух об этом говорить было опасно, а вернее, вовсе исключено.
Это в равной мере относилось и к тем, кто принял нашу ленту, и к тем, кому она
не приглянулась. Так что фильма нашего как бы не существовало. Мы надеялись на
повторный показ. Надеялись, что тогда фильм родится. Но шли годы, я
неоднократно предпринимал попытки в этом направлении, однако Гостелерадио
стояло насмерть. Все мои поползновения, чтобы показать, причем по любой
программе, еще раз нашу картину, терпели фиаско. И без объяснения причин. По
предложению телевидения мы сделали еще одну редакцию картины, более короткую. Но
и этому варианту тоже не удалось просочиться на "голубой экран". Мы бились в
догадках, но стена гигантского управленческого аппарата загадочно молчала. Мы
понимали, картина кому-то не понравилась, кому-то из больших людей, но чем и
кому - так и не знали. Во время моей последней встречи с Лапиным, когда я опять
унижался, прося показать "Гусара", он намекнул мне, что фильм в свое время не
понравился Андропову, который тогда возглавлял КГБ.
Лапин намекнул также, что шеф Госбезопасности усмотрел в картине камешки в
огород своего комитета. Было ли это правдой? Высказывался ли в этом роде
Андропов? Не сочинил ли версию сам Лапин? Не знаю. Проверить этого я уже,
вероятно, не смогу. Андропов казался мне умным человеком. Я думаю, что у него
должно было хватить соображения не ассоциировать себя с Бенкендорфом, а
собственное ведомство с "третьим отделением". Умнее было бы не заметить
сходства, а сделать вид, что события фильма рассказывают о давно прошедших
временах. Но если даже он и произнес нечто в этом роде, его уже не было.
Руководил страной другой лидер - Черненко. Поэтому такая немыслимая верность
частному высказыванию прошлого вождя представлялась странной. Правда, у нас в
стране заклятия, как правило, переживают того, кто их произнес. Сколько я знаю
случаев в нашей истории, когда фильм или книгу, запрещенные каким-либо
руководителем, продолжали скрывать от народа, несмотря на то, что запрещающий
давно был снят с работы, доживал свои дни в безвестности или же умер и забыт.
Однако их запреты неукоснительно действовали. На кладбище неизданных книг, не
выпущенных спектаклей, не пошедших фильмов становилось все более тесно...
Мерзляев и Бубенцов находились в тюремной карете, которая везла артиста на
расстрел.
Вот что сказал Мерзляев:
"Господи! Как это получается? Обыкновеннейшие мещане, обыватели, вдруг
становятся врагами Отечества".
И вот что ответил ему Бубенцов:
"А вы от имени Отечества не выступайте. Оно само разберется, кто ему враг, а кто
друг. Со временем..."
Глава "...замолвите слово..." была написана в 1984 году. А 4 января 1986 года
фильм "О бедном гусаре замолвите слово..." показали по телевидению по первой
программе. Произошло это само собой, без моих хлопот и пробивания. Наступило
другое время в стране, пришли другие люди. И то, что казалось невозможным, стало
легко и просто. Искусство, которое преследовалось, начало легко находить путь к
народу. Гражданская пассивность нации благодаря провозглашенной перестройке
сменилась активностью, энергией, инициативой. Пять лет наш фильм провел, по
сути дела, в тюрьме. А моя жизнь, как и жизнь всего поколения, практически
целиком прошла в условиях несвободы...
О ВАЛЕНТИНЕ ГАФТЕ
Когда еще писался сценарий "О бедном гусаре замолвите слово...", мне было ясно,
что роль полковника Покровского предназначается для Валентина Гафта. Почему я
видел в этой роли именно Гафта, я объяснить бы не смог. Чувствовал, что лучше
его эту роль никто не сыграет. Отец-командир, беззаветный храбрец, благородный
полковник, покоривший немало городов и женщин, одичавший от казарменной жизни,
но с обостренным чувством чести, одинокий, без семьи и домашнего очага, вояка,
который не кланяется ни пулям, ни начальству, лихой кавалерист, гусар, преданный
Отчизне и отдавший за нее жизнь, - вот кто такой Покровский в сценарии.
Благодаря искусству Татьяны Ковригиной, которая нашла удачный грим Гафту, лицо
полковника, покрытое сабельными шрамами, сразу же, с первого взгляда, говорило о
доблестной биографии героя. Гусарский мундир как влитой облегал сухопарую, но
мощную фигуру актера. Оставалось только передать рыцарскую натуру гусарского
полковника. А это уже зависело во многом от личности исполнителя.
После совместной нашей работы над "Гаражом" я хорошо понял индивидуальность и
характер Валентина Иосифовича. Я разделял актеров, участвующих в съемках
"Гаража", на "идеалистов" и "циников". Так вот, Гафт принадлежал к идеалистам,
более того, возглавлял их. Гафт с трепетом относится к своей актерской
профессии, в нем нет ни грамма цинизма. Слова "Искусство", "Театр",
"Кинематограф" он произносит всегда с большой буквы. Бескорыстное,
самоотверженное служение искусству - его призвание, крест. Отдать себя
спектаклю или фильму целиком, без остатка - для него как для любого человека
дышать. Для Гафта театр - это храм. Он подлинный фанатик сцены. Я еще никогда ни
в ком не встречал такого восторженного и бурного отношения к своей профессии,
работе.
А как увлеченно Гафт помогал во время съемок партнерам, а следовательно, и мне!
В частности, он нежно относился к Лии Ахеджаковой и, отведя ее в угол декорации,
объяснял сцены, репетировал, показывал. Как он одергивал хамство и пренебрежение
к коллегам, свойственное некоторым артистам, участвовавшим в съемках "Гаража"!
Как язвительно указывал отдельным исполнителям, которые в ущерб картине, вопреки
ансамблю старались вылезти на первый план!
Именно Гафт своей серьезностью, невероятно развитым в нем чувством
ответственности задал точную интонацию всему фильму. Ведь съемки начались с
эпизода первой речи председателя Сидорина, обращенной к пайщикам гаражиостроительного
кооператива. Здесь было очень легко впасть в балаганно-иронический
стиль, увлечь этой внешней манерой игры и других участников актерского
ансамбля. Но гражданское и художническое чутье Гафта сразу настроило его на
правдивый лад и помогло мне повести фильм в нужном, реалистическом русле.
Работая над "Гаражом", я обнаружил в Гафте нежную, легкоранимую душу, что вроде
бы не вязалось с его едкими, беспощадными эпиграммами и образами злодеев,
которых он немало сыграл на сцене и на экране. Оказалось, что Гафт - добрый,
душевный, открытый человек. При этом невероятно застенчивый. Но у него взрывной
характер. И при встрече с подлостью, грубостью, хамством он преображается и
готов убить, причем не только в переносном смысле, бестактного человека,
посягнувшего на чистоту и святость искусства.
Раз уж пошла речь о человеческих качествах Гафта, не могу не упомянуть еще об
одном - очень странном, доходящем до болезненности. В актере чудовищно развито
чувство самооценки. Он всегда недоволен собой, считает, что сыграл
отвратительно. Просит снять еще дубль, в котором он "все сделает замечательно".
И после нового дубля опять нет в Гафте чувства удовлетворения. Самоедство, помоему,
просто сжигает его. Почти не помню, чтобы Гафт был доволен собой.
Сначала я прислушивался к его самоанализу, а потом перестал считаться с его
оценками. Они были удивительно однообразны и частенько несправедливы. Я уставал
от этого самоуничижения, предпочитал верить себе, своим ощущениям. Начал
отказывать артисту в съемке новых дублей, когда полагал, что сцена удалась.
Я не сомневался, что прекрасные душевные качества артиста напитают образ
полковника, сделают его таким, каким он задуман. Я был, убежден, что актерская и
человеческая натура Гафта обогатит сценарный персонаж. И, мне думается, не
ошибся. За грубоватой, солдафонской манерой поведения полковника Гафт показал
привлекательного, тонкого, деликатного, отважного человека - достойного
представителя русского офицерства. К нему в первую очередь относятся строчки
прекрасного романса на стихи Марины Цветаевой:
Три сотни - побеждали трое!
Лишь мертвый не вставал с земли.
Вы были дети и герои, -
Вы все могли!..
Вы побеждали и любили
Любовь и сабли острие...
И весело переходили
В небытие!..
В том, что фильм "О бедном гусаре замолвите слово..." вообще состоялся, был
снят, большая заслуга Валентина Иосифовича. Во всяком случае, на одном из этапов
этого "бега с препятствиями" он сыграл решающую роль. Но сам он об этом тогда
даже не подозревал. Но я об этом рассказывал в предыдущей главе...
Третья наша совместная работа состоялась в кинокартине "Забытая мелодия для
флейты", где Валентин Иосифович изобразил чиновника "Главного управления
свободного времени" Одинкова, которого перебросили на руководство культурой из
армии. Сочно сыгранный Гафтом руководящий болван, солдафон, служака внес, как
мне кажется, в нашу сатирическую ленту о бюрократах свою важную краску. А сцена,
где уволенный Одинков поет в электричке нищенские частушки, сыграна В. Гафтом с
отменной экспрессией, которую он всегда вкладывает в свои роли.
Сейчас Валентин Гафт - в первой десятке наших лучших актеров, он популярен,
любим зрителями. Я видел, как его встречает публика - большой, сердечной
овацией! Он нарасхват! Нет недостатка в предложениях, ролях, сценариях. А я
помню времена, когда у Валентина Иосифовича была совсем иная репутация.
Впервые я запомнил Валентина Гафта в фильме "Русский сувенир". Он изображал там
французского шансонье-красавчика. Гафт пел в кадре под чужую фонограмму. Зритель
теперь хорошо знаком с подобным приемом. Гафт произвел на меня впечатление
скорее красивого натурщика, нежели артиста. В искусстве есть два вида развития
таланта. Некоторые - это относится и к актерам, и к режиссерам, и к писателям -
формируются рано и врываются в мир сцены, кино, литературы внезапно. Они быстро
входят в моду, становятся известными. Но лишь очень немногим удается удержаться
на высоте всю жизнь. Большинство не выдерживают перегрузок. Марафон оказывается
не по силам. А у других - среди них я могу назвать А. Папанова, О. Басилашвили,
В. Гафта - происходит позднее развитие. Талант крепнет, мужает, растет вместе с
возрастом, опытом. И в подобных случаях, как правило, остается на всю жизнь, не
изменяет до конца. Так вот, Гафт набирал силу постепенно, но неукротимо.
Блистательный, ироничный Альмавива на сцене Театра сатиры, свирепый и нежный
Отелло в постановке А. Эфроса, нерешительный интеллигент, испугавшийся любви, в
телефильме "Дневной поезд" режиссера Инессы Селезневой, зловещий, почти
гипнотический шулер, упоенно сыгранный артистом
...Закладка в соц.сетях
